Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
...ют; поют
348
полную упреков Дубинушку. Послушайте, командируйте из них
пятьдесят человек, они будут получать по 50 р. в месяц, "вместо
стипендий", и я их отправлю в Людиново, на Мальцевские
заводы (на границе Калужской и Орловской губерний) - составить
"Описание и историю стеклянного производства генераладъютанта
Мальцева",- с портретом основателя этого производства,
генерала николаевских времен Мальцева, и с непременным
сборником всех местных анекдотов и рассказов о нем, так
как они все в высшей степени любопытны и похожи на сказку,
былину и едва умещаются в историю. Это ведь местный Петр
Великий, который даже во многом был удачнее того большого
Петра Великого.
Другие 50 студентов будут у меня на Урале изучать чугуноплавильное
и железоделательное производство на Урале,-
Демидова.
Еще третьи пятьдесят - Строганова.
Еще пятьдесят - ткацкую мануфактуру Морозова.
И, наконец, в поучение покажем им и черное дело: как русские
своими руками отдали нефть Нобелю, французам и Ротшильду;
ни кусочка не оставив себе и не передав русским".
Воображаю себе, как на этот добрый призыв министра отозвался
бы мудрый Ник. Сав. Тихонравов, Влад. Андр. Долгоруков,
а радостнее всех - студенты, изнывающие в безделье, безденежье
и унизительном нищенстве ("стипендии"), гниющие в публичных
домах и за отвратительным немецким пивным пойлом.
Проработав года три над книгами, в архивах заводов, в конторах
заводов, на самих заводах, они вышли бы с совсем другим
глазом на свет Божий:
- Какой же там, к черту, "Обломов" и "Обломовка": да этот
генерал Мальцев в глухих лесах Калужской губернии создал под
шумок почти Собственное Королевство, но не политическое, а -
Промышленное Королевство. Со своими дорогами, со своей
формой денег, которые принимались везде в уезде наряду и наравне
с государственными "кредитками", со своими почти "верноподданными",
подручными-министрами и т. д. и т. п. Он сделал
все это на полвека раньше, чем появились Крупп в Германии
и Нобель в Швеции. А его личная, человеческая,, анекдотическая
и романтическая, сторона так художественна и поэтична, что это
ей-ей... одна из заметных страниц русской истории. Да даже и не
одной русской, а общечеловеческой...
Знал ли об этом Гончаров, Гоголь? Что же такое их Обломов,
Тентетников,- и "идеальные примеры купца Костонжогло и благодетельного
помещика Муразова", которым "в действительной
жизни не было параллели, и они вывели воздушную мечту, чтобы
увлечь ленивых русских в подражание" (resume критиков и историков
литературы).
В этом отделе своем, довольно обширном, как русская литература
была плоско глупа! Ударилась в грязь. Воистину "онанисты,
занимавшиеся своим делом под одеялом", когда в комнате
ходила красивая, тельная, полная жена и хозяйка дома, которую
онанист-супруг даже не заметил.
Вот-литература.
Вот - действительность.
А еще туда же "претензии на реализм". Да вся наша литература
"высосана из пальца", но русской земли и русской деятельности
даже не заметила. И Островский, и Гончаров, и Гоголь.
Все занимались любовью, барышнями и студентами. "Вязали
бисерные кошельки",- как супруга Манилова,- когда вокруг
были поля, мужики, стада, амбары и, словом, целая "экономия".
Несомненно, когда умер Рцы - нечто погасло на "Руси...
Погасло - и свету стало меньше.
Вот все, что могу сказать о моем бедном друге.
Его почти никто не знал.
Тогда как "умер бы Родичев" - и только одной трещоткой
меньше бы трещало на Руси.
И умерло бы семь профессоров Духовных академий - освободилось
бы только семь штатных преподавательных мест в Духовном
ведомстве.
И умер бы я?
Не знаю.
(22 мая).
Никто не смешает даже самый
великолепный кумир с существом
Божеским и божественною истиною.
Сицилшнцы в Петербурге, стр. 230
... религия вечно томит душу; религия, судьба, наша маленькая
и бедная судьба, горе ближних, страдание всех, искание
защиты от этих страданий, искание помощи, искание "Живого
в помощи Вышнего"...
Боже, Боже: когда лежишь в кровати ночью и нет никакого
света, т. е. никакой осязательный предмет не мечется в глаза,-
как хорошо это "нет", п. ч. Бог приходит во мгле и согревает
душу даже до физического ощущения теплоты от Него,- и зовешь
Его, и слышишь Его, и Он вечно тут...
Отчего же люди "не верят в Бога", когда это так ощутимо
и всегда?..
Не от "кумиров" ли наших: взглянул на которые - знаешь,
что это не "моя Судьба" и не "кто-то тут ночью возле тебя"...
Провидение...
Опять, глядя "на образ",- скажешь ли: "Он - мое Провидение"?
А ведь чувство Провидения почти главное в религии.
Посему, любя, и бесконечно любя, наши милые "образки",
J наши маленькие "иконки", и так любя зажигать перед ними
| свечи, вообще нимало их не отрицая и ничего тут не колебля,
1я спрашиваю себя: не был ли этот "византийский обычай" (собственно,
икон нет в католичестве, где - лишь "не молитвенные"
| картины) - не был ли он причиною понижения в стране, в на|
селении таких колоссально важных ощущений, как Провидение,
| Промысл, Судьба: без которых вообще какая же религия? И не
| оттого ли, едва в обществе (образованном) потерялась связь
t с "иконами",- потерялась и "с Богом связь" (religio), потерялась
I; "верность постам" (очень у нас нужная и хорошая) - потерялась
и "верность совести, долгу".
'. Вообще чрезвычайная осязательность и близость "божескоi
го" - "вот у нас в углу стоит",- прекрасная и глубокомысленная
в одном отношении, не была ли, однако, причиною страшного
, ослабления других отдаленных и громадных религиозных чувств,
Гтоже важных, необходимых, "без которых нельзя жить и не
| хорошо жить".
| Пусть подумают об этом мудрецы: Щербов, А. А. Альбова,
| Флоренский, Цветков, Андреев. Я не знаю, колеблюсь; спрашиI
ваю, а не решаю.
(за корректурой "Сицилыанцев в Петербурге",--,
о театре и "подобиях" у евреев.
Вчера, в вагоне, смотрел, как татарин,
наклонись к свету, читал утром свой Коран,
или - молитвенник, вообще большого
формата тетрадь толстую. Он ее читал
громко, ни на кого - в купе II класса -
не обращая внимания. Вот этого за всю
жизнь я не видел у русских; никакой Рачтскич
и Новоселов этого не делают;
т. е. не имеют этого усердия, этого сейчас
и перед лицом всех людей смелого, не стесненного
усердия). (Все мы "крестимся
под полою".)
Кабак - отвратителен. Если часто - невозможно жить. Но
нельзя отвергнуть, что изредка он необходим.
Не водись-ка на свете вина,
Съел бы меня сатана.
Это надо помнить и религиозным людям,- и религиозно,
бытийственно допустить минутку кабака в жизнь, нравы
и психологию.
А потом - опять за работу.
Едем на тройке кататься.
Собираемся в компанию.
У нашей тети - крестины.
И все оживляются. Всем веселее. Ей-ей, на эту минуту
все добродетельнее: не завидуют, не унывают, не соперничают
по службе, не подкапываются друг против друга. "Маленький
кабачок" - не только отдых тела, но и очищение души. И недаром
saturnalia завелись даже в пуристическом Риме, где были
все Катоны.
- Ты нас Катоном не потчуй, а дай Петра Петровича (Петуха)
с его ухой.
Вот "русская идея". Часть ее.
(на пакете с корректурами).
Мережковские никогда не видали меня иначе, чем смеющимся;
но уже его друг Философов мог бы ему сказать, что вовсе не
всегда я смеюсь; Анна Павловна (Ф-ва) вовсе не видала меня
смеющимся. Но Мережковские ужасные чудаки. В них и в квартире
их есть что-то детское. Около серьезного, около науки
и около кой-чего гениального в идеях (особенно метки оценки
М-ким критических, переламывающихся моментов истории) -
в общем, они какие-то дети (кудесники-дети),- в непонимании
России, в разобщении со всяким "русским духом" и вместе (суть
детей) со своей страшной серьезностью, почти трагичностью
в своих "практических замыслах" (особенно "политика"). Димитрий
Сергеевич всегда спешит с утра уехать скорей на вокзал,
чтобы "не опоздать к поезду" (всегда только за границу), который
отправляется еще в 5 часов дня, и только Зинаида Николаевна
его удерживала от "поспешного бегства на вокзал". Он с мукой
и страхом оставался... ну, до 3 часов, но никак уже не долее.
За два часа до отхода поезда он уже абсолютно должен сидеть на
вокзале. Ну, хорошо. Вдруг такой-то "опытный человек" говорит,
что надо все в России перевернуть приблизительно "по
парижским желаниям". Или - реформа Церкви, "грядущее Царство
Св. Духа". И хлопочут, и хлопочут, Зинаида Николаевна -
"вслед", Фил-ов - "сбоку", Мережковский - всех впереди: когда
"улучшения развода" нельзя вырвать у этих сомов. Сомы.
А те говорят о "реформе". И я посмеиваюсь, входя в комнату.
Они думают: "Это у Розанова от сатанизма", а я просто думаю:
"Сомы". "Сом - один Сергий, сом - и другой Сергий. А уж
в Соллертинском два сома. Тут - Тернавцев, а у него морская
лодка (яхта): какая тут "реформа Церкви"? Но, любя их, никогда
не решался им сказать: "Какая реформа,- живем помаленьку".
"Единственный глупый на Сахарну еврей (имя - забыла) раз,
жалуясь мне на крестьян здешних, воскликнул:
- Какое время пришло? - Последнее время! До чего мужики
дошли - справы нет, и я, наконец, поднял кулаки и крикнул
им: "Что же вы, подлецы этакие! Скоро придет время, что вы
(православные крестьяне) гугли (еврейское сладкое кушанье
в субботу) будете кушать, а мы, евреи, станем работать?!!!"
Это он воскликнул наивно как подлинно дурак: но в этом
восклицании - весь еврейский вопрос".
Т. е. мысль и надежда их - возложить ярмо всей тяжелой,
черной работы на других, на молдаван, хохлов, русских, а себе
взять только чистую, физически необременительную работу, и -
распоряжаться и господствовать.
(рассказ ЕвгеЬии Ивановны).
До так называемого "сформирования" девушки (термин, понятный
начальницам женских учебных заведений) - закон и путь
ее (девушки) и заповедь и требование от нее - сохранить
девство. Потому что она уготовливается. А после "сформирования"
путь и закон ее - "с кем потерять девство". Потому
что уже готова.
(Отсюда любовь и искание и тревога.)
К этому "течению Волги" должны приспособляться церковь,
общество, законы, родители. Само же течение Волги ни ради чего
не изменяется. Это "канон Розанова" для всего мира.
Раз он поставлен на чреду заботы о заповеди Господней: то он
должен на селе, в околотке, в приходе недреманым оком наблюдать,
чтобы ни одно зерно не просыпалось и не было унесено
ветром, но "пало в землю и принесло плод", и - ни один уголок
поля не остался незасеянным. Как квартальный стоит на перекрестке
2 улиц и говорит возам "направо" и "налево", так
священник должен бы стоять у входа и выхода бульваров и говорить:
"не сюда, не сюда, а - в семью", и - не для луны и звезд
и тайных поцелуев, а - в домашний уголок, для благообразной
и обычной жизни.
Выдача замуж дев - на обязанности священника.
И за каждого холостого мужчину священники будут
отвечать Богу.
" " "
Отсутствие государства и врожденная к нему неспособность,
как и отсутствие отечества и тоже неспособность "иметь свое
отечество", и есть источник индивидуального могущества евреев
и их успехов во всех странах на всех поприщах. Та колоссальная
энергия и неизмеримое по протяженности прилежание, какое
русские и французы тратили на своих "Петров" и "Людовиков",
на "губернии" и "департаменты", на канцелярии и статское сове353
тничество,- евреями никуда не была израсходована: и брошена
в частные дела, частную предприимчивость. И в то время как
у нас в каждом личном деле "теплится свечечка", у них - пылает
костер. Каждый из нас с "стыдливой фиалкой в руках" - у них
пунцовый пион. Ноги их длиннее, зубы их острее, у каждого 5 рук
и 2 головы: потому что он не разделен на "себя" и "Людовика",
а весь ушел только в "себя".
Евгения Ивановна сказала мне удивительную поговорку
молдаван:
"Когда женщина свистит - Богородица плачет".
Да не воображайте: попы имеют ту самую психологию "естествознания"
и "Бокля", как и местный фельдшер, и в самом
лучшем случае - земский врач. И только это обернуто снаружи
богословской фразеологией, которую ему навязали в семинарии.
(в Сахарне, думая о none, лишившем все
многолетние сожительства без венчания
- причащения. Между прочим, он уничтожил
местный церковный хор, сказав,
что к нему "примешиваются и блудницы".
Когда Евгения Ивановна заступилась за
них и за хор, он этих пожилых и босых баб
в ответном ей письме обозвал "примадоннами".
В то же время во всем уезде только
он один выписывает "Сатирикон", и заложил
огромный фундамент для строящегося
своего дома.)
"Наша школа - тупа. И способные люди ее не воспринимают,
а просто разрывают с нею. Через это выходит, что все тупые
люди у нас суть "окончившие курс" и "образованные", а люди
действительно даровитые - без диплома и никуда не пропускаются
в жизнь, в работу, в творчество. Они "на побегушках"
у "тупых дипломированных людей".
Евгения Ивановна сказала это как-то лучше, талантливее.
Рассказала это как заключение к рассказу о своем умершем
брате,- вдохновенном и предприимчивом дворянине-землевладельце,
но который, кажется, не был в университете, "потому что
не мог кончить в гимназии". Обыкновенная история, еще со
времен Белинского. У нас почти вся история, все пламенное
в истории, сделано "не кончившими".
"Тупые образованные люди" заняли теперь почти все поле
литературы; составили бесчисленные ученые статьи в "Энциклопедию"
Брокгауза и Ефрона. О "тупых образованных людей"
разбивает голову бедный Цветков (который, однако, наговорит
им много комплиментов).
Шперк говорил мне: "Я вышел из университета (юридический
факультет в Петербурге) потому, что не мог принимать в свою
живую душу мертвое содержание профессорских лекций".
Слова эти буквальны. Меня так поразило, когда он сказал
это. Как поразила сейчас формула Евгении Ивановны. Евг-ия
Ив-на пошла учиться "духу и красоте" у крестьян, училась
у молдаван, училась у наших (Казанск. губерния). Шперк, с отвращением
отвернувшись от профессоров, начал ходить и смиренно,
кротко учиться у биржевого маклера (Свечин,- издал под
псевдонимом Леонова "Кристаллы человеческого духа").
О, как понятно, что с этими господами (профессора) "расправились"
студенты и в конце концов отняли у них университет.
И бросили его в революцию. Ибо воистину революция все-таки
лучше, чем ваше "ни то ни се", "революция из-под полы" и "на
казенный счет"...
Когда же пройдут и кончатся эти "тупые образованные люди",
которых у нас и повсюду так же много, как селедок на Ньюфаундлендской
мели, коих весь свет ест и никак не может их съесть?..
Вот идет моя бродулька с вечным приветом...
[ - "Ты ушел, и как стало скучно без тебя. Я спустилась".]
Уходит и, оборачиваясь, опять улыбнулась: волосы стриженые,
некрасивые,- широкий полотняный халат тоже некрасив;
и палка, на которую опирается и которою стукает.
Что-то бессмертное мне мелькнуло. П. ч. это бессмертно.
Я почувствовал.
Вечное благословение. Она всегда меня благословляет, и вот
20 лет из уст ее - нет, из ее улыбки, п. ч. она ничего не говорит
- идет одно благословение.
И под этим благословением я прожил бы счастливо без
религии, без Бога, без отечества, без народа.
Она - мое отечество. Улыбка, отношение человека.
И я был бы вполне счастлив, если бы был достоин этого
благословения. Но в тайне души я знаю, что его недостоин.
(Занимаюсь в домашнем музее Евгении
Ивановны, в нижнем полуподвальном
этаже, очень уютном и изящном. Музей
- молдаванской старины и деревенщины)
Мысль о вине Б. против мира моя постоянная мысль.
(26 мая 1913 г.)
Что это за мысль? Откуда? В чем даже она состоит?
Туман. Огромный туман. Но от него '/4 моей постоянной
печали.
Церковь возникла, сложилась и долго росла и сияла и собрала
все свои добродетели и разум до книгопечатания, и обходясь -
без книгопечатания. Это - до-книгопечатания-явление. Не есть
ли ошибка поэтому, что, когда появились орудия и формы
книгопечатания,- церковь также потянулась к ним? Как священник
"необъяснимо" перестает быть им, переодеваясь в сюртук
(ужасное впечатление от Петрова, когда он, смеясь и лукавя
и пытаясь скрыть неловкость,- появился в сюртуке на "чествующем
его обеде"),- так "необъяснимо" что-то теряет "печатающий
свои сочинения" иерей, епископ etc.
Конечно, есть призвания и среди них, которые не могут
не печататься,- "врожденные писатели", которые не могут
не принять этого рока. Но таковых, очевидно, немного, и притом
очень немного.
Было бы печально и бедственно, если бы и Флор не писал.
Вообще тут "судьба" и "общий путь".
Но и его надо обдумать. Очевидно, "церковь" чем меньше
пишет и печатается, тем полнее она сохраняет свой древний
аромат дела и факта. Факта около больного, около умирающего,
около гроба, около купели, возле роженицы ("наречение имени
отрочу"), возле любви (брак, венчание).
Оставив слово публицистам.
Которые ведь тоже несут страшный рок: остаться вечно с одним
словом.
Бедные
зубы" - и
Чехова".
Одно слово...
Одни слова...
писатели не понимают судьбу свою:
читательница откладывает в сторону
что "заболели
"симпатичного
ПОСЛЕДНИЕ СТАТЬИ (1917-1918)
РЕВОЛЮЦИОННАЯ ОБЛОМОВКА
Вот мы целый век сокрушались о себе, что народ - компилятивный,
подражательный,- заучившийся иностранцами
до последнего,- и ничего решительно не умеющий произвести
оригинального из себя самого. И никто, кажется, не сокрушался
более об отсутствии самобытности у русского народа, как я сам.
Пришла революция, и я подумал: "Ну вот, наконец пришла
пора самому делать, творить. Теперь русского народа никто
не удерживает. Слезай с полатей, Илья Муромец, и шагай
по сту верст в день".
И все три месяца, как революция, я тороплюсь и тороплюсь,
даже против своего обыкновения. Пишу и письма, утешаю других,
стараюсь и себя утешить. Звоню тоже по телефону. Но
ответы мне - хуже отчаяния. О Нестерове один литературный
друг написал мне, что он было окончил огромное новое полотно
с крестным ходом, в средоточии которого - царь и патриарх,
дальше - народ, городовые, березки,- и вот что же теперь
с такою темою делать, кому она нужна, кто на такую картину
пойдет смотреть. Сам друг мой, сперва было очень о революции
утешавшийся и поставивший в заголовке восторженного письма:
"3-й день Русской Республики", со времен приезда в Петроград
Ленина - весь погас и предрекает только черное. "Потому что
ничего не делается и все как парализовано". По телефону тоже
звонят, что "ничего не делается и последняя уже надежда на
Керенского". Керенского, как известно, уже подозревают в диктаторских
намерениях, а брошюрки на Невском зовут его "сыном
русской революции". Он очень красив. Керенский много ездит
и говорит, но не стреляет; и в положении "нестрелятеля" не
напоминает ни Наполеона, ни диктатора.
Как это сказал когда-то митрополит Филипп, взглянув в Успенском
соборе на Иоанна Грозного и на стоящих вокруг него
опричников, в известном наряде: кафтан, бердыш, метла и собачья
голова у пояса. Митрополит остановился перед царем и изрек:
"В сем одеянии странном не узнаю Царя Православного и не
узнаю русских людей". Нельзя не обратить внимания, что все
мы, после начальных дней революции, как будто не узнаем лица
ее, не узнаем ее естественного продолжения, не узнаем каких-то
странных и почти нетерпеливых собственных ожиданий, и именно
мы думаем: "Отчего она не имеет грозного лица, вот как
у былого Грозного Царя и у его опричников". Мы не видим
"метлы" и "собачьей головы" и поражены удивлением, даже
смущением. Даже - почти недовольством. Как будто мы думаем,
со страхом, но и с затаенным восхищением: "Революция
должна кусать и рвать". "Революция должна наказывать". И мы
почти желаем увеличения беспорядков, чтобы, наконец, революция
и революционное правительство кого-нибудь наказало
и через то проявило лицо свое.
Чтобы все было по-обыкновенному, по-революционному. "А
то у нас - не как у других", и это оскорбляет в нас дух европеизма
и образованности.
Между тем нельзя не сказать, что революционные преступления
у нас как-то слабы. Самый отвратительный поступок
было дебоширство солдат где-то в Самарской губернии, на железной
дороге, где эти солдаты избили невинного начальника
станции, и избили так, что он умер. Их не наказали, не осудили
и не засудили. По крайней мере, об этом не писали. И еще
избили также отвратительно, по наговору какой-то мещанки,
священника, но, к счастью, не убили. Это писали откуда-то
издалека, с Волги. Затем - "Кирсановская республика", "Шлиссельбуржская
республика" и "отложившийся от России Кронштадт",
с его безобразной бессудностью над офицерами и неугодными
матросами. Но если мы припомним около этого буржуазную
Вандею, если припомним "своеобразие" опричнины,
припомним "наяды", т. е. революционные баржи, куда засаживали
невинно обвиненных и, вывозя на середину Роны,- топили
всех и массою, то сравнивая с этими эксцессами и злобою
свои русские дела, творящиеся, собственно, при полном безначалии,
мы будем поражены кротостью, мирностью и до известной
степени идилличностью русских событий. Мне хочется
вообще с этим разобраться, об этом объясниться, этому привести
аналогию и литературные примеры, а также исторические и этнографические
параллели и прецеденты. Я шел вчера по улице:
на углу Садовой и Невского - моментально митинг. И вот
две барыни накидываются на рабочих и солдат, что они "все
болтают, а ничего не работают". Еще раз, в трамвае, одна
дама резко сказала рядом сидевшим солдатам: "Вы губите Россию
безобразиями и неповиновениями". Солдаты молчали, ничего
не возразили, очевидно признавая правоту или долю основательности
слов. Вообще я не замечаю нисколько подавленности
или робости в отношении рабочих и солдат. Это было
только в первые испуганные дни революции,- но затем от
обывателя пошла критика, и она говорится прямо в лицо, и это,
конечно, хорошо и нужно, без этого нет правды, и без этого
осталась бы величайшая опасность, как во всякой социальной
лжи. Но разберемся. Для социальной жизни, как и для личной
жизни, существуют те же заповеди, из которых главная:
- Не убий.
- Не прелюбы сотвори.
- Не укради.
- Не послушествуй на друга твоего свидетельства ложна.
Ну и так далее. Вечное десятисловие. И мы по нему измеряем
качество не только личной жизни, но и жизни общественной,
жизни, наконец, исторической. Бывают отвратительные эпохи.
Какова была эпоха Римской империи - Тацита и Тиверия? Да
и наша времен ли Грозного, времен ли Бирона. Ну и наконец,
грозные эпохи французской революции, жакерии во Франции,
пугачевщины и Степана Разина на Волге. Вспомним слова Пушкина
о "русском бессмысленном и жестоком бунте", которые
действительно оправдываются веками былыми. И вот нельзя же
констатировать, что по части этих всех "заповедей" скорее дело
обстоит неблагополучно в теории, в тех раздающихся лозунгах,
которые созданы десятилетиями нашей неосторожной литературы,
нежели в действительности. Вообще, тут для разбора чрезвычайно
мало материала. Революция снизошла на землю как-то
вдруг,- чуть удерживаюсь сказать привычный церковный термин
"по благодати". "Вчера ничего не было - сегодня все случилось".
Вчера не плакали, вчера все звали революцию. Звали,
требовали. И когда она пришла и преуспела, вдруг многие заплакали,
потому что она не совсем идет так, как ожидалось. По мне,
кажется, было безумие слов скорее за 50 лет проповеди революции,
нежели при теперешнем ее осуществлении. Напомню чигиринское
дело в 70-х годах прошлого века. В местечке около
Чигирина крестьяне восстали против помещиков, действуя под
влиянием подложных революционных манифестов, изданных будто
бы от имени царя и предлагавших крестьянам отбирать от
помещиков земли, так как же - де помещики противятся воле
царя, который хочет крестьянам отдать все земли, да дворяне не
допускают его до этого. Крестьяне восстали, затем были усмирены
и претерпели. Но сколько же было революционной радости
об этом волнении крестьян, попытке крестьян. Сколько сожалений,
что дело не удалось, что пожар не охватил всю Россию.
И вот читаешь об этом в "Былом" эпохи Бурцева и Богучарского.
Слова сказаны, произнесены. "Слово - не воробей, вылетит
- не поймаешь". О чем же теперь, когда творится неизмеримо
меньшее, творится как эксцесс и случай, никем не одобряемый,
творится как исключение, а не как правило,- плачутся
и сожалеют главы правительства, социалисты? Почему теперь
этого не хотят Церетели, Пешехонов, "министры земледелия"
и прочее, когда раньше хотели? "Слово - не воробей, вылетит -
не поймаешь". А "слово"-то уже "выпущено". Как винить толпу,
которая слушает. И естественно, громадная масса толпы слушает
заключительные слова теории, а вовсе не сложную ткань теории,-
как в богословии христианин знает заключительные слова
Евангелия о любви к ближнему и Богу, а не может разобраться
и не умеет разобраться во всем богословии.
Мысль моя заключается в той очевидности, что революция
наша идет не только не неизменнее, но она идет гораздо чище
и лучше, нежели шла целых шестьдесят лет теория революции.
Вот это-то и не принимается во внимание. "Воробей слова" был
гораздо гнилостнее, нежели "пугало действительности". Действительность
все-таки делает поправку в десяти заповедях. Не
полную поправку, я не говорю: но здравый смысл населения
останавливается все-таки перед прямыми указаниями - "прелюбодействуй"
и "воруй". А мы, еще с гимназии, прошли школу,
. прошли и, главное, заучили на память - и "Что делать?" Чернышевского,
и Прудона с его лозунгом или, вернее, с его умозаключением
к сложным политико-экономическим теориям, что
"всякая собственность есть, собственно говоря,- кража".
Это узнал я в 4-м классе гимназии, когда прочел у Лассаля
статью "Железный закон". И, помню, с таким отчаянием ходил
по нагорному берегу Волги, в Нижнем, под огненным действием
этой статьи. Оно было огненное, это действие. К Лассалю присоединялось
действие романа Шпильгагена "Один в поле не воин",
с его геро
...Поділитися у соцмережах
