Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
...ремя" (горой старые №№).
- Чтб вы в Новом-то времени читаете?
335
- Последние сплетни.
- А образ?
- Это древние молитвы.
- И вы их сочетаете?
- Непременно. Последнюю сплетню так же необходимо
знать, как необходимо знать самую древнюю молитву.
- И башмачок барышни?
- Да... Когда, оглянувшись, она поправляет подвязки и изпод
приподнявшейся верхней юбки видны белые фестончики
нижней юбки '.
- А потом "Господи помилуй"?!
- Отчего "потом"? В то же время.
не века, не време*
* *
Вечное - в мгновениях. Вечное именно -
на, не общее, а "сейчас".
Их и записывай,- как самое важное, что вообще увидел
в жизни.
Почему это важно, как "студента арестовали" и "что он
думал, когда его вели в полицию". Таких павлиньих перьев -
сколько угодно. Но Пучку одному пришло на ум надписывать
"поспешно" на письмах, идущих к знаменитой "Гузарчик".
И это,- потому что "единственно",- достойно книги и печати.
Это - прекрасная жизнь, во всем ее божественном величии.
А то - сор. И я сор - пропускаю, а величие записываю.
(Как произошло "Уед.").
Вся натура моя - мокрая. Сухого- ничего.
Похож на воду синюю и грязную в корыте, в котором прачка
стирала белье. Вот и во мне Бог "стирал белье" с целого мира.
И-очень рад. Много я узнал о мире из этой стирки, и полюбил
много в мире, "принюхавшись к старым панталонам" всех вещей.
Почему это важно, что "я думаю о Чернышевском"? Сегодня
думаю - это, п. ч. во мне мелькнула такая-то сторона его
деятельности, лица и слога 2. Завтра мелькнет совсем другая
сторона его же, и я напишу другое. И ни одно, ни другое
не имеет иного значения, как "минуты моей жизни", и ровно
нисколько не важно для самого Чернышевского и нисколько
его не определяет. Ибо все мы
Се - раб, се - червь.
' Это - не "для примера", а он подлинно - купил такую карточку,-
рассказал о ней дома, и дома смеялись и пересказывали.
2 В "У един.""- о Чернышевском, м. б., верное, а м. б., и неверное.
Но как тогда Вера радовалась найденному под подушкой
дуделю (игрушка автоматическая), то вот это вообще - было,
(I - не пройдет, как минута ее восторга. Что же важнее, ее
восторг реальный или - то, как А. В. Тыркова начинает свою
|ровесть рассказом об обыске у студента,- и потом, конечно:
'кповели" и "что он думал".
Мысли наши, как трава, вырастают и умирают. Но радости
[ печали суть какие-то отлагания в Склад Вечности.
Эти отлагания я и записываю в "Уед.".
Все прожитое - вечно. А продуманное прошло.
Наша молодежь отчасти глупа, отчасти падшая. И с ней
звершенно нечего считаться. Бриллиантики, в нее закатившиеся
1ли, вернее, в ней сущие), это сами хорошо понимают, тайно
градают, тайно находятся в оппозиции товариществу, и также
Втайне думают то же самое (т. е. "падшая").
|) Молодежь - в руках Изгоевых. Ну и пусть они носят ее на
|руках, а она носит их на руках. Эти муравьи, таскающие пустые
| соломинки, нисколько не интересны.
* * *
В самом деле, писатель не должен смотреть на то, что написал
умного страниц; даже не должен утешаться тем, что произвел
|| своими писаниями или своею личностью много волнения в печатаном
же мире,- и, наконец, даже в самой жизни, в политике или
культуре. А - "что, в конце концов, из этого вышло" или "что,
в конце концов, он сотворил и оставил". Это совсем иное, нежели
"хорошо написанные страницы", и даже "очень хорошо написанные"
и "очень много". До конца жизни писатель этим вопросом
не задается. "Шуми ветер, неси - листы: а ты, писатель, как
Древо же Жизни, роди новые и новые листы". Это упоительное
представление молодости сменяется другим: "А где добродетель?"
- т. е. в чем итог написанного? Иногда его нет после
всего шума. Вот что хотел Страхов сказать мне надписью на
портрете подаренном ("боюсь, что при всей талантливости из вас
ничего не выйдет"). И я не умею о этой "добродетели" сказать ни
"да", ни "нет". Скажу только доброму учителю в могилу: "Старался,
Ник. Ник.,- и паче всего старался за идеализм в философии
и за доблестную в Россию веру".
(в вечер отправки nopmpem'а Страхова
в фототипию Прокудина-Горского).
Пустынная земля есть голодная земля. И земледелец, насаждая
сады, засевая поле,- насыщает ее голод.
В. В. Розанов
За это, что он ее насыщает, земля выкидывает ему "сам
24" колос.
Вот Деметра.
И Деметра улыбалась,
Баубасто с ней шутила.
Несколько лет уже, с тех пор как добрый Туренский (чиновник
контроля,- из духовных) подарил мне 111-й том архим. Хрисанфа
- "Религии древнего мира", я заметил следующее поразительное
там сообщение:
"Когда Деметра, сетовавшая о похищении дочери своей Персефоны
Плутоном, пришла, разыскивая ее, в Элевзис, то Баубо,
жившая здесь вместе с Tprim-олемом и Евмолпом, угощая богиню
(подчеркиваю далее я), поднесла ей отвар из полбы, /v^emva;
но богиня, удрученная горем, не хотела пить его. Тогда
огорченная Баубо (слушайте! слушайте! внимайте, внимайте!)
ctvaoTeUeTai та aiSoia Kai eTCi5eiKVuei tr\ uecp (т. е. обнажила свои
стыдливые части и показала на них богине). Богиня после этого
повеселела и приняла питье (Климент Александрийский в "Admonit.
ad gentes"). Арновий рассказывает это иначе, нежели Клим. Александрийский;
он говорит, что Baubo partem illam corporis, per quam secus
foemineum subolem solet prodere, facit in speciem laevigari nondum duri
atque striculi pusionis, redit ad Deam tristen et retegit se ipsam"
(Aglaaph., t. II, 819,820; Хрисанф, т. III, стр. 550-551,-примечание).
Перед этим - несколько выше - у архим. Хрисанфа:
"В Элевзинских и Дионисовых мистериях, - говорит с негодованием
блаженный Феодорит,-TOY TOO AIOVUCTOI) (pa?i.A.ov юцеу
я ростки voi)|J.evov KCti TOV KTevot (то a'i8oiov) TOV yuvaiKaiov ясша
yuvaixov Т1|лт]", 'а^юицеуоу".
Но ведь это - в рассказах Клим. Ал. и Арновия, - modus
vivendi inter se virginum aeternarum sive virginum utriusque sexus?!!
Через миф и "якобы шутки" Баубасто, как и в "таинствах Диониса",
греки выразили admirationem, adorationem et divinationem
(богиня Деметра) этой, как мы именуем, "аномалии" пола...
Мы же через наименование "аномалией", т. е. "странностью",
"неожиданностью", говорим: "Не по-ни-ма-ем"... Что нам "непонятно"
- они были вправе истолковывать. Мы же с "не понимаем"
не имеем даже права возразить.
Возвращаясь к "шуткам Баубо", мы должны отметить, что
"улыбнувшаяся" Деметра "стала пить" вовсе не "отвар полбы",
и последний играет роль "для отвода глаз" "непосвященным",-
тем именно, которым не находили возможным что-либо "рассказывать
о содержании таинств"!.. Им и говорили: "да она пила
просто полбу!", "отвар из ячменя"! А если бы он спросил, любопытствуя,
для чего Баубо вышла к богине в таком странном виде
и совершила неприличный жест,- то, посмотрев в глаза спрашивающему,
"посвященный" ответил бы: "Баубо просто шути338
v".- "Шутила? зачем?" - "Да потому, что была богиня печальна".
Таким образом, "посвященный" отвязался бы от спрашивающего.
Но замечательно, что "улыбнулась" Деметра и утешийась
от неутешного горя по утраченной дочери - не при виде
олбы, а- взглянув на странное одеяние или раздеяние Баубо...
1еужели нужно еще что-нибудь говорить, чтобы разъяснить
вдумчивому "ученику", что именно утешившаяся богиня начала
Е^пить" и каковы настоящие отношения Баубо и Деметры? Миф
определенно говорит, учит, открывает, что "пьющие эту влагу
^кизни приобщаются бессмертия и становятся небожителями".
|Мысль мифа идет далее и учит о происхождении божественного
|и богов на земле: быть может, Баубо и Деметра были обе
простыми и равночастными женщинами,- но равенство и сходство
между ними нарушилось, когда Баубо не захотела пить,
Ш ничего у гостьи не спрашивала,- а тоскующая гостья захотела
|пить, и отказом от фигуральной "полбы" показала, что она хочет
| другого питья. Баубо была слишком эллинка и жила в эллинские
1 времена, чтобы не понять, чего гостья хочет. Она вышла в другую
комнату, приспособилась и, вернувшись к гостье, недвусмысленным
жестом ей выразила, что "согласна" и "готова".
- Гостья улыбнулась и начала пить...
В тот же момент, как бы отделясь от земли, ... она оставила
| Баубо внизу, а сама поднялась в сонм олимпийских небожителей,
| около Зевса, Хроноса, Урана, Геры, Гелиоса, Аполлона, получив
имя поклоняемой "Деметры".
Таким образом, миф... миф и "таинства" греческие... учили
и открывали избранным и немногим, что то, около чего мы
| девятнадцать веков ставим "не знаю",- существует и никакими
гонениями не могло быть истреблено, ибо оно протягивает
нить связи между землею и небом... И что происхождение
"существа человека" не предполагаемо - божественно, а фактически
- небесно и божественно, а обнаруживается это в неистребимом
инстинкте людей, хотя бы очень немногих, повторять
неодолимо "ни к чему не нужное", "ни из чего не
истекающее", вполне "анормальное", если не признать суть
небесную в сем: и тогда вот это adoratio et divinatio становится
понятно, нормально и естественно.
§ 1. Но это - есть.
§ 2. Стало быть - суть небесная.
Арх. Хрисанф ни одним словом не сопровождает сообщения
Климента и Арновия. Но замечательно, что Катков в "Очерках
греческой философии" тоже говорит "о шутках Баубо": но и принимает
их за "шутки", "шутливость", за "игру" с богинею, не
догадываясь, что под видом и зрелищем шутящей Баубо греки
излагали таинства. Нужно бы посмотреть у С. Н. Трубецкого
в "Метафизике Древней Греции", да лень. М. б., мои былые
друзья справятся.
Египтянки, провожая в Серапеум нового Аписа, заглядывали
в глаза юношам и напевали из Толстого -
Узнаем коней ретивых
По таким-то их таврам.
Юношей влюбленных
Узнаем по их глазам.
Тут встретил их пьяный Камбиз:
- Из Толстого?! Запрещено! Святейшим Синодом!
И пронзил Аписа.
В Мюнхене я видел останки-мумии Аписов. Увы, мертвые они
были отвратительны. Чудовищные бока и отращенные рога.
Умерший даже архиерей не стоит живого дьячка. И вот, когда
Апис пал, о нем запели:
"- Умер!.. Умер, Возлюбленный!.." - "Женщины рвали на
себе одежды и посыпали головы землею" (истории религий).
Так и египтянки, вспоминая длиннокудрого Владимира Соловьева,
при выходке пьяного Камбиза, - процитировали из него:
Ныне так же, как и древле,
Адониса погребаем...
Мрачный стон стоял в пустыне,
Жены скорбные рыдали.
Дьякон подтягивает:
- И ныне и присно и во веки веков.
Что я так упираюсь "f"? Разве я любил жизнь?
Ужасно хорошо утро. Ужасно хорош вечер. Ужасно хорош
"встречный человек при дороге".
И мои три любви.
(на Забалканском, дожидаясь трамвая;
собираемся в Сахарну) (яркое солнечное утро).
Пьяный сапожник да пьяный поп - вся Русь.
Трезв только чиновник, да и то по принуждению. От трезвости
он невероятно скучает, злится на обращающихся к нему
и ничего не делает.
(на полученном письме со стихотворением;
любящее) (в трамвае на Забалканск.).
...да ведь и оканчивается соском, как в обыкновенном детском
"рожке" ("выкормили ребенка на рожке"). Даже снизу углубленьице
есть - для положения языка: чего нет в детской соске.
Приспособленность, соответствие, сгармонированность -
большая, чем в необходимейшем питании детей. Для чего?
5000 лет смотрели и не видели. Розанов увидел. Первый
..........Какое изумительное открытие Небесной Гармонии.
(на пути в Сахарну).
Никогда не упрекайте любовь.
Родители: "увидите ли вы любовь детей, не говорите им, что
еще "не пришла пора любить". Они любят и, значит, любят, и -
значит, пришла их "пора". Та другая, чем была у вас "пора",
и она вам неизвестна, ибо вы другого поколения и другой души
и других звезд (гороскоп).
И вы, дети, когда уже бородаты и кормите своих детей, не
смейте делать изумленных глаз, увидев, что отец или мать начали
опять зарумяниваться. Не отнимайте радости у старости. Ибо
Саре было 90 лет, когда она услышла: "У нее родится сын".
И засмеялась. Но Бог услышал, как .она засмеялась за дверью,
и сказал мужу ее, столетнему (Аврааму): "Чего она смеется: хоть
90 лет, жена твоя родит от тебя младенца, и произойдет от нее
множество народа".
Ей уже не хотелось: но теперь она захотела, видя и узнав от
мужа, что захотелось Богу.
Ибо Он - Великий Садовод. И не оставляет пустою ни одну
кочку земли. И поливает бесплодное и удабривает каменистое,
и всему велит производить семя.
Верьте, люди, в Великого Садовода.
И страшась отмщения Его, ибо Он мститель за поруганную
любовь, никогда не улыбайтесь о ней.
Услышите ли о ней, увидите ли - благословите и останьтесь
серьезны.
Что бы и когда ни услышали - не улыбайтесь.
Ибо улыбнуться о ней - значит лишить любовь надежд.
Между тем любовь есть уже надежда, а надежда есть уже любовь
к тому, на что надеется.
И не отнимайте крыл у любви: она всегда летит. Она всегда
ангел, и у всякого.
(10 мая; услышав рассказ о Джорж
Элиот и Т.; дай Бог обоим счастья).
Я отростил у христианства соски...
Они были маленькие, детские, неразвитые. "Ничего".
Ласкал их, ласкал; нежил словами. Касался рукой. И они
поднялись. Отяжелели, налились молоком.
Вот и все.
(моя роль в истории) (7 мая;
жду возле Технологического
трамвая) (сборы).
"У нее голубые глаза",- сказал древнейший завет о любви
и насадил для нее рай сладости.
- Нет, глаза у нее черные,- сказал второй завет о любви:
И указал ей могилу.
С, тех пор любят украдкой, и тогда счастливо. А если открыто,
то "все уже сглазили".
(8 мая, вагон; едем в Сахарну).
Целомудренные обоняния...
И целомудренные вкушения...
То же в лесу, что здесь.
И если в лесу невинны, почему виновны здесь?
(вагон; близ "Барановичи"; 9 мая).
В САХАРНЕ
В тускло-серо-голубом платьице, с низким узким лбом, с короткими,
по локоть, рукавами, и босая, девушка подходила ко
мне навстречу, когда я выходил к кофе, со спичками, портсигаром
и пепельницей ("ночное"), и, сблизившись,- нагнулась низко,
до руки, и поцеловала руку. Я света не взвидел ("что"?
"как"?). Она что-то сказала учтиво на неизвестном мне языке
и прошла дальше ("что"? "зачем"?). Выхожу к Евгении Ивановне:
- Что это?
Она с мамочкой. Уже за кофе. Залилась смехом:
- Ангелина. Я выбрала ее из села в горничные. Мне показалось
- она подходит. В ней есть что-то тихое и деликатное.
Крестьянка, но, не правда ли, и немножко фея?
"Немножко"...
Голоса ее я никогда не слыхал. Она ни с кем не заговаривала.
Она только отвечала, когда ее спрашивали,- тем певучим тихим
голосом, каким приличествовало. И вообще в ней все "приличествовало".
Евгения Ивановна умела выбрать.
- Поцеловала руку? Но это же обычай, еще из старины,
когда они были помещичьи. Я оставила, так как обычай ничему
не вредит, и для них нисколько не обременителен.
"Не обременителен"? Значит - я "барин"? В первый раз
почувствовал. "В голову не приходило". Но, черт возьми: до чего
приятно быть "барином". Никогда не испытывал. "Барин". Это
хорошо. Ужасно. "Не обременительно". Она же вся добрая, у нее
нет другой жизни, чем с крестьянами,- и если говорит, что "не
обременительно", то, значит, так и есть. Разве Евгения Ивановна
может угнетать, притеснять, быть груба. "Господи!.."
Но я слушаю сердце.
Эта так склонившаяся передо мной Ангелина, так покорная,
вся - "готово" и "слушаю",- но без унижения, а с каким-то
тупым непониманием, чтобы тут содержалось что-нибудь дурное
и "не как следует",- стала вся, "от голых ножонок" до русотемных
волос (ах, на них всех - беленький бумажный платочек),-
стала мне необыкновенно миньятюрна, беззащитна, "в
моей воле" ("барин"),- и у меня сложилось моментально чувство
"сделать ей хорошо", "удобно", "чтобы ее никто не обидел"
и чтобы "она жила счастливая". Была "чужая". "Не знал никогда".
Поцеловала руку, скромно наклонясь,- и стала "своя". И -
"милая". Привлекательная.
Ее недоумевающие глазки в самом деле были привлекательны.
Я еще дрожал, когда и в следующие разы она наклонялась
и целовала руку. Но не отнимал. Всякий раз, как поцелует руку,-
у меня приливало тепла в грудь.
- Ангелина! Ангелина! - неслось по комнатам. И Евгения
Ивановна говорила что-то на непонятном языке ("выучилась
по-тутошнему для удобства"). После чего Ангелина куда-то уходила,
к чему-то спешила.
Решительно, без Ангелины дом был бы скучнее. Она - как
ангел. И неизменно - этот робкий и вежливый взгляд глаз.
" - Ангелина! Ангелина!" - Решительно, мне скучнее, когда
я не слышу этого несущегося голоса. А когда слышу - "все как
следует".
"Домочадцы"?
Она не член семьи, ничто. Кто же она? "Поцеловала руку".
Так мало. Евгения Ивановна говорит, что "ничего не стоило". Но
во мне родило к этой безвестной девушке, которую никогда не
увижу и никогда не видал, то "милое" и "свое", после чего мы "не
чужие". Не чужие... Но разве это не цель мира, чтобы люди не
были "чужими" друг другу? И ради. такого сокровища разве не
следовало "целовать руку"? Да я, чтобы "любить" и "быть
любимым",- за это поцелую что угодно и у кого угодно.
"Мы соль земли".
- Да, горькая соль из аптеки. От которой несет спереди
и сзади.
("наша молодежь").
Да: устроить по-новому и по-своему отечество - мечта их, но
когда до "дела" доходит - ничего более сложного, чем прорезать
билеты в вагонах, не умеют. "Щелк": щипцы сделали две дырочки,-
и студент после такой "удачи" вручает пассажиру его билет.
- Сердит. Не хочу слушать лекции.
- Вы на каком?
- На медицинском.
- Как же вы будете прописывать лекарства?
Помолчав:
- Я от всего хину.
Игорный дом в Храме Божием.
(студ. забастовки).
(духовенство и роль его в браке)
(еще семейная история в Шерлоке Холмсе).
Самое семя души нашей сложно.
Т. е. не факты и состояния "теперь" противоречивы; а "из
чего мы растем" уже не было 1) "элементом азотом" или
2) "элементом кислородом", а - семенем:
- Жизнью.
- Противоречием.
Жизнь есть противоречие.
И "я" хотя выражено в одной букве, заключает весь алфавит
от "А" до "V".
В мамочке, однако, этого нет: за 23 года - она одно,
и мне кажется это одно - благородным монолитом. Она никогда
не изменялась и не могла бы измениться; я думаю,
"изменение себя" привело бы ее в моральный ужас и она
бы покончила с собой.
И еще я-знал 2-3 примера людей "без противоречий" (в себе).
Не понимает книги, не понимает прямых русских слов в ней,
а пишет на нее критику...
Вот вы с ними и поспорьте "о браке". Человек не знает самого
предмета, самой темы: и в сотый раз переписывает или "пишет"
семинарскую путаницу, застрявшую у него в голове.
И никогда не скажет: "Бедная моя голова". Куда: все они
"глаголют", как Спаситель при Тивериадском озере, также уверенные
в себе.
(читаю свящ. Дроздова в "Колоколе"
об "Опав. листьях").
- Вам нравится этот цветок? (Евгения Ивановна).
- Колокольчик?.. Наш северный колокольчик?
- Вы не умеете глядеть. Всмотритесь.
Я взял из ее рук. Действительно, несколько другое строение.
А главное - цвет: глубокий синий цвет, точно глубина любящих
глаз женщины. И весь - благородный, нежный, точно тянущий
душу в себя.
- Я думаю, наши молдаванские хижины красятся особенно
охотно в синий цвет в подражание этому цветку. Это -
delphinium.
И Евгения Ивановна повертывала так и этак цветок, забыв
меня и впиваясь в него.
Небольшие ее глазки лучились из-под ресниц, и вся она лучилась
сама какою-то радостью навстречу цветку. Она вообще
лучащаяся.
Горькое не живет на ней.
Кислого нет возле нее.
Нет дождя и грязи.
Она вся пшеничная. И этот чистый хлеб "на упитание всем"
живет и радуется.
"Счастливая женщина".
Как гармоничен их дом, в окрасках, в величине. Цвета -
белый (преобладающий), синий (полоса по карнизам) и темнозеленый
(пол и стены в прихожей, т. е. нижняя половина их,
дощатая). В прихожей - соломенники по стенам (предупреждающие
трение повешенного платья). Да и золотистый цвет
крупной, толстой соломы - прекрасен.
На подъезде - из песчаника 2 "сказочные фигуры": птицы
и зверя. С первого взгляда - безобразно, но как это "народные
изделия" - то необъяснимо потом нравятся вам, чаруют, притягивают.
Ведь все "народное" - притягивает.
В собственной душе я хожу, как в Саду Божием. И рассматриваю,
что в ней растет,- с какой-то отчужденностью. Самой душе
своей я - чужой. Кто же "я"? Мне только ясно, что много "я"
в "я" и опять в "я". И самое внутреннее смотрит на остальных,
с задумчивостью, но без участия.
...поправил. Переписала и порвала свое на мелкие-мелкие
кусочки и бросила в корзину. Я заметил.
Ночью в 2 часа, за занятиями, я вынул. Сложил. Мне показалось
днем, что сказалось что-то удивительно милое, в сущности,
к посторонней женщине, говорящей с затруднением по-русски
(шведка, массаж).
"Милая дорогая Анна Васильевна ', здравствуйте! Каждый
день [в] два часа 2 я бываю [душою] с вами. Рука моя 3 [опять]
тяжелая становится. Очень, очень скучаю по вас. Доехала [в
Бессарабию] хорошо, не устала, местность здесь чудная, удобства
все есть. Хозяева ласковы, жары [пока] нет, только сильный
ветер, что мешает быть на воздухе, но это скоро пройдет. Простоквашу
кушаю натощак. Зелени [тоже] много. Стол свежий
и легкий. Стул [имею] без слабительного, [желудок и кишки]
действуют. Взвесилась. 3 [4] пуда 6 фунтов. Каждую неделю буду
взвешиваться. Можно много быть ["одинокой" - зачеркнуто]
одной, чему я очень рада. Из общих знакомых увидите - если
вспоминают меня,- пожалуйста, им привет передайте. Надеюсь
вы напишете о себе, где будете [летом жить]. Не забывайте
' Макокен, из Стокгольма,- приехала в Спб. лет 10 назад.
2 Час массажа в Спб., когда приходила Анна Васильевна.
3 "Больная" - полупараличная после удара.
меня, которая очень вам благодарна и [зачеркнуто: любящая вас}
уважающая и любящая пациентка
Варвара".
Увидала (проснувшись). Рассердилась:
- Какую ты все чепуху делаешь.
Не ответил. Почему "чепуха"?
Почему выдумывать (повести, романы) - не "чепуха", а действительность
- "чепуха"?
Мне же кажется, "состриженный ноготок" с живого пальца
| важнее и интереснее "целого" выдуманного человека. Которого
В ведь - нет!!!
Все, что есть,- священно.
И как я люблю копаться в этих бумажках, откуда "доброе
движение моей Вари к массажистке", никогда не умрет (теперь)
через Гутенберга...- которым, пожалуй, только не умели воспользоваться.
Нужно рукописно пользоваться печатью,- и тогда
она "ничего себе", "кой-чему служит".
" - Посмотрите, коровы: ни одна не пройдет, чтобы не
протащить спины своей под этими спустившимися низко ветвями
дерев..." (Евгения Ивановна).
Я ахнул: "В самом деле". Ведь и я это замечал, но никогда
себе не выговорил, а почему и не знал. Но действительно: вверху,
против окон, по плоскогорию проходили коровы, и так "любовно"
что-то было у них, когда сучья почти скребли у них спину или
ветви хлестали ее. Между тем деревья были в линию, и коровы
могли бы пройти без "этого"... "некоторого затруднения". Они
пролезали под ветвями - явно.
- Не понимаю,- сказал я Евгении Ивановне.
- Есть странности у животных... манеры, что-то "в крови",
и, вернее, "в породе". Например - козочки: инстинкт встать на
самое узенькое, маленькое место, где чуть-чуть только можно
поставить 4 копыта, рядом. 4 точки: и тогда она стоит долго на
одном месте - с явным удовольствием.
Действительно. Это что-то художественное. У животных есть
некоторые движения, позы маленькие, явно имеющие в себе
пластику и без всякой "пользы".
Если предложить "подать мнение о предмете спора" двум
одинаково темным и злым господам, и еще третьему подчиненному
им обоим (какой-то знаменитый "учитель семинарии",-
будто нет профессоров Академии), то подано будет, конечно,
"согласное мнение". Чтобы проверить такую аксиому, можно
было и не тревожить Антония с Никоном,- причем первый из
них прошел только Духовную академию, но вовсе не был в семинарии,
где и проходится весь серый и скучный и очень важный
материал богословия (например, где прочитывается с пояснением
весь сплошной текст Св. Писания), и другой был только в семинарии,
но не был в академии и, следовательно, слаб в методе
философско-богословского рассуждения...
И разве в распоряжении духовной власти не было Бриллиантова
и Глубоковского? Да для чего же тогда вообще, не для таких
ли вот случаев, и существуют и учреждены Духовные академии?
Но их избегали,- и непонятно, чего тут смотрел В. К. Саблер:
это^и была минута для вмешательства светской власти, блюдущей
справедливость и необижаемость среди слоев и корпораций
и переслоек духовенства. То-то заранее уже академиков "сокращают"
и "презирают", чтобы "разгуляться нам" и в догматах
и в философии, после того как "мы" сто лет только наживались
в консисториях.
Просто какое-то вырождение. И все эти вырождающиеся
"корректно" избраны и поставлены на должность... Что тут
поделаешь, молчи и плачь.
(история с Булатовичем)
(21 мая 1913 г.)
Итак, по литературе - русские все лежали на кровати и назывались
"Обломовыми", а немец Штольц, выгнанный "в жизнь"
суровым отцом, делал дела и уже в средних летах ездил в собственном
кабриолете.
Читали, верили. И сложили студенческую песенку:
Англичанин-хитрец,
Чтобы силу сберечь,
Изобрел за машиной машину.
А наш русский мужик,
Коль работать невмочь,
Запевал про родную дубину.
Эй,- дубинушка,- ухнем.
Эй, родимая, ............
Субики слушали нас в университете, переписывали фамилии
и доносили ректору,- который "по поводу неблагонамеренности"
сносился с другими ведомствами,- по преимуществу внутренних
дел. Так "писала губерния"...
Студенты были очень бедны, и томительно ждали стипендии
или искали частных уроков. Они были в высшей степени неизобретательны,
и к ним действительно применим стих, что, "кроме
как тянуть Дубинушку,- они ничего не могут".
И никогда "всемогущий Плеве" не сказал Боголепову, а "всемогущий
гр. Д. А. Толстой" не сказал московскому генералгубернатору,
добрейшему князю Владимиру Андреевичу Долгорукому,
или ректору Николаю Саввичу Тихонравову:
- У вас студенты на лекции не ходят,- скуча
...Поділитися у соцмережах
