Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
...ерковной точки зрения понятия; Церковь допускает,
что если супруги вступают в соединение, то должны иметь при
этом цели, какими приблизительно задается католический патер,
идя в дикие страны: последний, крестя дикарей, увеличивает
паству римского епископа, а русская чета должна думать не
о себе, а о том, что через рожденных от нее детей, обязательно
крестимых в Православие, возрастет численность православного
населения и мощь веры... Самим родителям, самой семье не
уделяется Церковью никакого внимания, не допускается в идее
никакой их интерес. Договорим о браке священников: обвенчавшись,
он спешит к епископу за получением места и немедленно
посвящается в сан священника или диакона. При этом он снимает
обручальное кольцо и во всю жизнь не имеет права носить его.
301
Бывают частые случаи, что священник теряет жену в первый же
год брака или на второй, на третий год и остается с 1-2
малолетками. Хотя Православная Церковь называет себя "матерью
чад своих", т. е. всех православных, и хотя она облита
слезами скорби, и старается иметь вид жалости ко всем тварям
- она остается черства, тверда и суха к положению этих
несчастных священников, не допуская ни под каким видом их до
второго брака, не дозволяя взять мать для осиротевших детей,
хозяйку для разваливающегося дома. Хотя небезызвестно всем,
из посмертных рассказов, да и из свидетельства очевидцев, что
с этого именно времени многие священники впадают в запойное
пьянство от непривычного одиночества, или предаются картежной
игре, или вступают в связь с женской прислугой и с дальними,
живущими в дому их, родственницами. Вытекает это из
того, что уже и первый брак дан им для того, чтобы иметь повод
упрекнуть католиков за безбрачие, но без всякого вовсе чувства
брака, сочувствия к нему, поэзии около него.
В силу этого семья вообще у русских стоит невысоко, ибо
и для прочих мирян, для всего народа, условия вступления в него
выработаны также жестко, сухо, отталкивающе. Все библейское
учение о браке вовсе отменено; все библейское чувство семьи
и брака вовсе неизвестно в Православии, и если бы где проявилось
фактически - вызвало бы величайшее озлобление против
себя. Так с ненавистью и Церковь, и православные люди смотрят
на супружество двоюродных, на брак дяди и племянницы, не
говоря уже о библейской полигамии, которая вызвала бы ужас;
по закону нашему за это ссылаются в Сибирь. Смотря на брак
только как на безлюбовную, животную случку, в интересах увеличения
душ христианских происходящую. Церковь смотрит на
всякую поэтизацию брака, на всякое стремление внести сюда свет
и даже хотя бы простую упорядоченность - как приблизительно
на попытку восстановить язычество. Как бы ни ненавидели супруги
друг друга, Церковь этим не тревожится и не беспокоится;
а по требованию знаменитого иерарха Русской Церкви, митрополита
Московского Филарета, который считается почти свя^
тым и вместе первенствующим авторитетом церкви за XVIII
и XIX века, было уничтожено право жен просить развода в случае
не только жесточайших побоев мужа, но и доказанной на суде
попытки его убить свою жену. Видно, что это не доходит-скорбью
до сердца Церкви. Это есть малый интерес для нее, сравнительно
с морской бурей, произведенной от погружения ризы
Богородицы в море в Х веке. Вообще Церковь Православная
монофизична не только в той тенденции, что из "воплощения
Сына Божия" изъяла собственно "плоть", "воплощение",- но
и в той другой и более вредной тенденции, что она вообще
глубоко бездушна и суха ко всему житейскому, всей жизни, всему
реальному, действительному миру. Что она его отрицает, это
было бы безопасно; но она его развращает тем, что не допускает
религиозному свету проникнуть в материю, в жизнь, в человечес302
.ношения. Или, точнее, она пропускает сюда свет так преенный,
что он разрушает, а не преображает. Момент "пре;ения"
(без отрицания) вовсе не известен Православию ина:
на словах, в словесных фетишах.
, этого общего склада Православия вытекло учреждение
(Прокуратуры при Святейшем Синоде; не столько, впрочем,
ЖДение, возникшее совершенно случайно, сколько необыенная
прочность его, несмотря на явную антикафоличность
О учреждения и всеобщую нелюбовь к нему народа и обува.
Первоначально эта должность была учреждена Петром
ким из опасений соперничества с царскою властью честовых
патриархов, чему пример был дан патриархом НиА.
Петр вообще был человек очень сильного воображения,
ычайной мнительности и опасливости, переходящей в роI
и испуг; таков он был, несмотря на кровавый ореол
грозный характер и неукротимую энергию. Хотя Никон
Олся против его безвольного ("тишайшего", по выражению
описей) отца и все же был побежден, так что, очевидно,
кой патриарх не мог бы одолеть великий в народе авторитет
^- однако Петра пугали даже тени, даже возможности,
: отменил вовсе патриаршество, учредив на место его так
юаемый "Синод". Он состоит из собрания 8-10 иерархов,
юполитов и епископов, вызываемых "к присутствованию"
_ом Государя. А как Государь, поглощенный военными и дидоматическими
отношениями государства, да и другими бесюленными
заботами по внутреннему управлению, не имеет,
даечно, возможности знать личный состав духовенства, то
значение последнего на места епископские, архиепископские
Ц^митрополичьи - происходит по рекомендации особого чиовника,
на правах министра, приставленного к Синоду,- оберрокурора
его. Чиновник этот приставлен был к Синоду, дабы
ведать за согласованием действий духовенства с гражданскими
цсонами, и вообще с интересами государства, равно чтобы
редупредить всякие попытки честолюбивых духовных особ
Исследовать по пути Никона. В XVIII веке такими чиновниками
преднамеренно назначались иногда атеисты или вольнодумцы,
добители философии Вольтера и энциклопедистов: дабы они
яогли холоднее и бездушнее давать отпор особым притязаниям
духовенства, и вообще построже за ним присматривать. Эти светдсие
философы были в то же время деятельными чиновниками,
добросовестными, трудолюбивыми; и в XVIII же веке
Joiffl начали выступать на защиту приниженного низшего соЦеловия
духовенства, именно священников (семейных) против
^монахов-иерархов, которые составляют аристократию Церкви.
? В XVIII веке они мало-помалу заставили ленивое и необраf
зеванное монашество заниматься, по крайней мере административно,
чиновно, делами, до Церкви относящимися. Весь
строй церковный стал преобразовываться, сохраняя религиозные
формы, в обширное "Ведомство" или "Министерство духовных
дел", причем архиереи (епископы) мало-помалу уравнялись с губернаторами
и вице-губернаторами (викарные епископы), а обыкновенные
священники стали местными духовными наблюдателями
за населением, наподобие становых и квартальных, но
только в торжественном духовном одеянии и с правом совершать
таинства и службы. Движение это усилилось с императора Павла,
когда и священники, и епископы - все стали получать награды
орденами, как и обыкновенные чиновники. Все это отвлекло
духовенство от собственно духовной стороны и развило в нем все
страсти светской службы: искательство у начальства, которым
является светское начальство, и жадность к денежному прибытку,
который почерпается у прихожан. Но более опасно сделалось
положение духовенства и всей Церкви с тех пор, как на должность
обер-прокуроров стали восходить люди не только обширного
образования, но и сильного религиозного настроения. Таков
был состоявший долгое время обер-прокурором Синода Победоносцев.
С этой переменою обер-прокуроры сделались не защитниками
только государства от Церкви, а руководителями Церкви.
Не связанные никакими обетами священства, они в то же
время являются фактическими главами Церкви в ее наличный
текущий момент. Правда, они не могут ничего прибавить или
убавить в догматах Церкви, в сложившемся учении ее - хотя
и об этом можно сказать, что они до сих пор не трогали этих
археологических святынь Православия и прямо никогда не смогут
тронуть их особенно косвенно и постепенно. Но, например, от
обер-прокуроров зависит назначение профессоров в духовные
академии и в семинарии, и назначение тех или иных монахов на
епископские и митрополичьи кафедры, и их вызов в Синод:
слишком понятно, что, не покровительствуя прямо таким-то
мнениям, таким-то направлениям в богословии, они могут покровительствовать,
давать занятия и должности и раздавать
ученые и административные кафедры людям, держащимся такого-то,
хотя бы еретического, образа мыслей, и подавлять людей
противоположного образа мыслей. Хотя до сих пор не было
примера, но со временем они могут, таким образом, оказать
влияние и на "сокровищницу древностей" Православия, в составе
ли ее догматов и учения или - обрядов. Наша обер-прокуратура,
глубоко сковав, до полной неподвижности, черную, монашескую
иерархию и усиливаясь улучшить положение белого духовенства,
имеет характер не столько светского папства в Церкви,
в чем ее упрекали очень многие светила нашей литературы,
публицистики и науки, сколько скорее смотрителя-врача около
слабого больного, около душевнобольного с приступами временного
буйства: причем роль ее и полезна, и необходима, а вместе
с тем совершенно беспритязательна, ибо обер-прокурор, этот
обвиняемый "папа со шпагою", слетает с должности и заменяется
противоположным по первому мановению Государя. Само
собою разумеется, что при такой шаткости положения он никак
не может походить на папу. Все дело проще, и вместе оно
страшнее. "Церковь - не от мира сего",- учила о себе Церковь,
возлюбив и власть, и ордена, и отличия, а паче всего не пренебрегая
деньгами. Глубокая скорбь прошла через душу русскую, в ее
идеализме ужаснувшуюся этому двуличию. Тогда, в лице власти,
душа русская решила сохранить для народа весь декорум религии,
"святую сокровищницу древностей", и в то же время осторожно
арестовать или взять в опеку или под присмотр всех этих
носителей исторической святыни, дабы они не рассыпали и не
растеряли чего, да и вели себя около святыни не соблазнительно
для народа. О самой же святыне душа русская, насколько волнуется
или размышляет, или ничего не думает, или думает, что там
в ящиках - пусто; таково мнение образованных классов; простой
же народ и вообще неразмышляющие взирают с умилением
на позолоченные ящики, в которых несут эти святыни, и занима
ются рассматриванием их украшений, часто из чистого золота
и усыпанных драгоценными камнями. Вот что такое знаменитая
русская обрядность и уставность. Под нею, в основе дела -
стража, опека. Самое удобное для этого - привычные чиновные
ряды, чиновная иерархия, чиновные служебные награды и дисциплинарные
взыскания. Едва какой-нибудь епископ начинает вести
себя, в личной биографии, соблазнительно или оказывает сопротивление
воле обер-прокурора или даже настояниям приставленного
к нему местного чиновника, секретаря духовной консистории,
который назначается обер-прокурором и сносится только
с ним,- так его или переводят на худшее место по службе, т. е.
в более бедную епархию, или даже вовсе "увольняют на покой"
("на отдых"). Под этим скромным и милосердным выражением
скрывается увольнение от должности, т. е. возвращение к состоянию
простого монашества. Причем епископ, живший во дворце,
получавший несколько тысяч рублей, дохода и перед которым
трепетало и склонялось до земли духовенство целой губернии,
получает келью (маленькую комнатку в монастыре), без права
покинуть ее, переместиться на жительство в другое место, и даже
с постоянным надзиранием за посетителями такого отставного
епископа, и - скудный монашеский стол. Очень ядовито указывается
светскою властью, что ведь монах и "отрекся от всего
земного", ему "богатства и свободы не нужно", он "не имеет
права желать этого по монашескому обету". Но умалчивается,
что ведь светская же власть и разожгла в этом "монахе", как и во
всем образованном (полуобразованном) монашестве, все аппетиты
власти, почести и богатства. Теперь это выводится из обыкновения,
но было все века обычаем, что духовенство белое не иначе
встречало приезжающего в епархию (на управление) епископа,
как стоя рядами на коленях; и когда он подходил, благословляя
их и говоря им трогательные слова из ап. Павла, они в рабском
страхе клали седые головы свои на каменный помост церкви -
как еврейские рабы перед фараонами на изображениях обелисков
и пирамид. Так, еще в 1888 году я видел именно эту картину
поразившей меня встречи епископа Орловского Мисаила духо305
венством города Ельца. И этот добрый и простой епископ не
искал унижения, но его предшественники, да и весь церковный
строй Православия, склонил старческие выи семейных людей
перед входившим в храм 45-летним "ангелом" (монахи в Православии
именуются "ангелами земными, небесными человеками").
Не падая до земли, но еще более трепеща, встречается
этот "ангел" с обер-прокурором и даже его товарищем:
усталым, нервным, заботливым чиновником в вицмундире,
который осторожно наведывается у секретаря местной консистории:
- Этот ангел не пьет?
- Этот ангел не посещает тайно какой-нибудь женщины?
- Взяток не очень много берет? Может быть, совсем не
берет?
И слыша:
- Не берет взяток.
- К попам милостив.
- Довольно учен, по крайней мере - не неуч,- слыша
это, представляет его к звезде, которую "ангел" носит
с несравненно большим удовольствием, нежели привычный,
ординарный, у всех имеющийся нагрудный крест. Но народу
этого не видно. И в то время как священники склоняются
перед епископом в рабском страхе,- он, народ, склоняется
перед "пастырем и архиереем, видимым олицетворением
Христа, чуждым страстей и помышляющим об одном небесном",
с чувством богомольного, боготворящего умиления,
с чувством восторга. Духовенство наше, особенно в высоких
рядах монашества, чрезвычайно любимо, до обожания, до
обожения.
В общем, однако, Русская Церковь увядает своим особым
способом, по своему особому типу, повинуясь своему особому
закону и траектории полета, как и две другие Церкви, католическая
и протестантская. Во многих отношениях она занимает середину
между ними. Она более уязвима в своих слабостях, немощах;
и менее заслуживает упреков в высотах, в порывах. Ее
страдание - углубления, рытвины, тогда как, напр., в католичестве
- патологичны именно горы. Но это все равно. Все три
Церкви страшно быстро понижаются в своем уровне, и это
движение неудержимо, как высыхание среднеазиатских озер и морей,
как неудержимо исчезновение лесов с цивилизацией. Вообще
все Христианство, в его кристаллических, оформленных явлениях
(Церкви) тает; оно гаснет, догорая, и уже во многих местах
только чадит, дает зловоние и угар. Причина этого в том, что
Христианство вообще не космологично,- и поэтому не может ни
согласовать себя, ни с силою и правом противостоять космологическому
знанию человечества, выросшему в форме наук. Увы,
"люби ближнего" - никак не отвечает на вопрос о составе света,
химических соединениях, законе сохранения энергии. Христианство
более и более сходит к моральным трюизмам, к прописям то
легоньких, то трудных добродетелей, которые не могут помочь
человечеству в великих вопросах голода, нищеты, труда, экономического
устройства. Поневоле Христианство занимает только
уголок в современной цивилизации, когда в младенческие средние
века оно окрашивало и имело силу очернить всю цивилизацию.
Цивилизация не то чтобы не хочет подчиниться Христианству:
но Христианство не умеет и не имеет никаких способов и,
наконец, отчасти не хочет подчинить себе цивилизацию, по разности
категорий, в которых выражены оно (Христианство) и она
(цивилизация). У них нет зубчатых, взаимно цепляющихся колес,
какими они могли бы захватить друг друга. Христианство вдруг
оказалось ограниченным, не всеобъемлющим, не универсальным,
когда оно выдавало себя за таковое и очень долго его принимали
за таковое. Ни которая из Церквей и, наконец, все Христианство
не может ответить на самые мучительные вопросы ума, на самые
законные требования жизни; и цивилизация не столько враждебна
к нему, сколько получает неожиданную возможность, почти
невольную необходимость, смотреть на него почти с грустью
и с жалостью, как на младенца или, пожалуй, как на впавшего
в младенчество старичка, который не умеет посоветовать, наставить
выросших своих детей, да даже и понять как следует их
горести и нужды не умеет же. Можно заметить, что самые
i мудрые из прелатов и епископов, из проповедников и богословов
все же имеют какое-то несовершеннолетие сравнительно с первоклассными
учеными, поэтами, агитаторами. Л. Толстой не потому
не мог бы подчиниться папе, что он - другой веры, иной
Церкви, иного племени; но оттого, что свободное образование
Толстого выше, чище, искреннее и основательнее, чем ныне уже
искусственное и условное образование папы. То же можно приложить
к пер&ым пасторам, к митрополитам. Толстой учится разному
1) у русского мужика, 2) у Шопенгауэра, 3) у Будды, 4)
у Мопассана. Все это - естественное и живое дерево, и Мопассан,
и Шопенгауэр, и русский мужик. Тогда как папа весь делится
на два существа: 1) я его, которое скрыто и мы вовсе не знаем,
что же именно, в конце концов, он думает и знает, и 2) сан его,
который очень много думает по рубрикам своих обязанностей,
но все это уже не живое, не настоящее в нем; все это - одеяния,
повешенные на манекен, ими скрытый, но одеяния потому только
и не падают на пол, что их все же держит собою этот манекен.
Мы хотим этим сказать, что вольнолюбивая и страдальческая
мысль человеческая и сердце человеческое давно переросли условную
и искусственную фразеологию богословия и богословов.
Религиозное мышление, в пределах схемы христианской, давно
представляет собою иссохшую мумию в драгоценном саркофаге,
о которой никто не заметил даже момента, когда же именно она
перестала жить и дышать. Всегда она была та же; всегда страшилась
изменить свои черты; всегда считала себя "истиною". И никто
не заметил времени, когда эта "истина" с недвижными чертами
перестала быть кому-нибудь нужною и занимательною.
Живы, энергичны теперь только секты, которые именно в движении
поставили себе задачу. Но то, к чему движется каждая из
сект, в сущности, содержится в сердцевине уже бездыханного
организма. Все секты, протестантские, православные, католические,
не имеют ничего нового и оригинального в себе сравнительно
с той Церковью, которой они якобы противополагаются,
а в сущности - от которой отделились не более, чем сук от
ствола...
В обществах европейских еще надолго останутся так называемые
"христианские чувства": как в доме, где жил человек, еще
долго остается "дух его", строй его мысли и чувств, и даже
заведенные им "порядки". Но это уже не цельный организм, хотя
бы даже в степени "организма (системы) чувств". Христианство
сохранится в европейской цивилизации долее всего в виде странствующих
афоризмов, прекрасных изречений, великолепных практических
и этических "максим" (= правил), и нет никаких причин,
чтобы эти прекрасные выражения не исторгали у отдельных
людей, и особенно в отдельные моменты их жизни, то тяжелые
вздохи, то прекрасные слезы. Но это вовсе не то, что основа
и фундамент жизни. Основою и фундаментом жизни европейского
человечества давно уже служат: 1) экономика, 2) знания
(науки). Но где же метафизика? мистицизм? - без которых не
обходился ни один великий народ и ни одна великая эпоха.
Может быть, суждено европейскому человечеству выработать
свою оригинальную метафизику и оригинальный мистицизм,
который выразил бы отношение к Богу лица европейского, между
тем как до сих пор европейцы, очевидно, пользовались собственно
еврейскими формами отношения к Богу (Библия, апостол
Павел): По всему вероятию, сюда войдет много, но совершенно
переработанного и бесконечно углубленного, язычества -
как в его эллино-римских элементах, так и особенно в германославянских
элементах. Песни народные, эпос народный - они
также хватают за сердце человека. Детские песни, колыбельные
песни, бытовые песни - они мотивами своими, и тонами своими,
и содержанием своим говорят иногда так же много, как песнопения
Церквей. Но они подвижны, живы, прилипают к сердцу
человека, свежи и разнообразны, как сама жизнь: и в этом
отношении они выше литургий, слишком схематичных и общих
и не отвечающих человеку на скорбь этого часа, на радость этого
дня. Но это - только лирика. Спрашиваем еще раз: где же
метафизика?
Человек метафизичен по самому существу своему: и если он
воспринимает религии, усваивает одну или другую, слушает проповедников,
то потому именно, что он раньше услышанной
проповеди есть уже исповедник, священник до оформленного
священства и пророк до оформившегося пророчества. Вот этимто
врожденным метафизическим вопросам человека христианст308
во и не сумело дать ответа, не только удовлетворительного, но
и никакого; и от этого оно угасает. Что такое человек до рождения,
и что такое самое рождение? Что такое человек после
смерти, и что есть самая смерть? Что такое грех?? С чего начинать
его, с какого "А"? О всем этом в христианстве нет ничего,
кроме путаницы. Христианство не имеет метафизики даже о самом
себе. "Христос пришел на землю и умер за грех людей". Что
''., же, стали ли они безгрешны? Но статистика европейских преступлений
показывает, что они грешат более римлян и греков и более
^всех первобытных (наивных) дикарей. Но, может быть, они гре|
шат, а грех им уже не поставляется в преступление в силу жертвы
|яа Голгофе? Однако что же именно искупила эта жертва и,
^особенно, каким образом? Адам согрешил и в силу греха - умер;
ймерть есть последствие греха: итак, последствием искупления
"греха должно стать бессмертие. Но мы умираем... Мы, однако
[ же, умираем и грешим и окаянны после Христа, как и до Христа:
I6 вот чудовищное по величине эмпирическое опровержение всей
Голгофы и всего, что в представлении народов и в учении самих
богословов связуется с Голгофою! Решительно ничего нового,
метафизически нового, бытийственно нового Христос не
принес... кроме нравственных правил.,Но это -уже не метафизика.
Продолжаем спрашивать: каков способ "снятия проклятия,
)еха и смерти" с человечества? Здесь мы запутываемся еще
зльше. Адам пал потому, что не послушался Бога; неужели деi
Адама, все человечество, "искупились" тем, что избраннейЦшее
племя из этого человечества и в царственном граде этого
Человечества, в граде священников и пророков, подняло руку
|я умертвило... Бога!! Бога ли? - вот вопрос! По основному
юззрению Христианства, было убито именно существо боже;твенное,
"Сын Божий"; неужели Отец Его, "Отец наш. Сущий
эа Небесах", простит нам грехи наши в отношении друг друга,
Щожь нашу, жестокость нашу, войны наши, вероломство наше
{потому именно и потому особенно, что мы замучили и умертвили
|Дго Сына? Ведь то особое наказание, какое евреи понесли за
^смерть Его, наказание отвержения, рассеяния и разорения,-
i^ero должны бы понести все народы, целое человечество, если
,-ймерть Спасителя имела отношение ко всему человечеству?
i,He все и евреи распинали Его, а горсть, кричавшая на дворе
{.'Пилата: но потерпели наказание все - и жители Вифлеема или
' Назарета, как жители Иерусалима. Параллельно, если взять пла;"нету
нашу, которую "искупил" Иисус, то, очевидно, и
| она должна была быть наказана вся за смерть Иисуса, т. е. во
| всех частях человечества. Или евреев не надо было всех и сплошь
казнить; или уже казни достойно все человечество, и германцы,
и русские. "Казни", мы говорим: а ведь начали говорить о "снятии
греха, проклятия и смерти". Где же именно оно, это избавление,
это облегчение, эта радость и белый свет, будто бы связующийся
с Голгофой? Для евреев - гибель, а для нас... чахотка,
рак, убийства, грабежи, сифилис. Где же знаки "искупления"?
и вообще метафизической перемены в самом бытии человечества?
Все -ветхозаветно, даже хуже чем ветхозаветно: ибо до
"искупления" человечества и до проповеди Иисуса в одном небольшом
городке, в маленькой стране, нашлись же такие люди, как
Мария и Елизавета, как две сестры Лазаря, Мария Магдалина
и Самарянка? Нашлось 11 простолюдинов с разумом и сердцем
Апостолов; и Никодим, и Закхей, и даже все эти, с великим
сердцем, прокаженные, слепорожденные, расслабленные, блудниць1,
мытари! Вот эмпирический матерьял, который уже ранее Его
был и который Иисус нашел готовым в "проклятом" месте: ибо
Иерусалим был проклят и обречен гибели после Него. Ну, хорошо.
Было за что проклясть Иерусалим и основать новую религию
на развалинах древней. Так, может быть, теперь мы найдем,
в Париже или Берлине, еще Самарянку? еще Иосифа Аримафейского?
еще 11 Апостолов? и Марию с Елизаветою? Гомерический
хохот, который раздался бы на этот вопрос в ответ, показует, до
чего эмпирический человеческий матерьял, найденный уже готовым
Иисусом в Иудее, был выше того, который Он Сам оставил
после Себя маленькой планете, с жалким, скорбным и недоумевающим
населением.
И, наконец, добро, благо умиротворения и любви, принесенные
Им на эту скорбную планетку?.. Как молил за Содом и Гоморру
Авраам Бога: "Если не достанет до 50 праведников, то
неужели тогда Ты казнишь его? если не достанет 40? 30? и,
наконец, только 10?" - "Если найду в Содоме десять праведников,
то пощажу весь город ради их"; вот решение Божие,
решение ветхозаветное. А мы учим, что Ветхий завет был жесток
сравнительно с Новым. Но если пересчитать святых лиц,
удивительных, трогательных, выше которых не видал мир, в Евангелии,
т. е. в Палестине во время Иисуса и, так сказать, у ног
Его,- то их найдется гораздо более 50! И однако Палестина не
была пощажена, хотя и остальные-то ее жители все же не были
содомляне, а только верны Моисееву закону о субботе да "преданиям
старцев", линия которых началась от достойного Ездры.
Таким образом, смутна для нас не только надежда, что мы
"искуплены от греха, проклятия и смерти": но и какая-либо
уверенность, что новозаветная жизнь имеет преимущества перед
ветхозаветною и что даже в зерне всего дела лежит... подвиг
любв
...Поділитися у соцмережах
