Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
...науки международного права?!..
Вот на бугорке такого-то в своем роде "Неведомого Бога"
Православия, церкви "Покрова Пресвятыя Богородицы" в Костроме,
и я играл с мальчиками из своей околицы ранней весною.
Хороший обычай у русских — ставить храмы на бугорке, на
горке. Это напоминает обычай древних поклоняться Богу "на
Высотах", "высоких местах", "горах". Еще Соломон "приносил
жертвы и курения на Высотах"... Мартовское-апрельское солнце
обсушит, бывало, этот бугорок раньше всей околицы. Везде -
зима, а около храма - весна. Как это хорошо. Пусть физики
догадываются, что каменные ступени паперти и отражение от
белых каменных стен солнечных лучей необыкновенно нагревали
бугорок. Я не делю Бога и солнце: Солнце - как правый глаз
Божий, а луна - левый, и ими обоими Небо смотрит на нашу
милую землю. Значит, если Небо сушит бугорок своего возлюб242
_" яого места -это Бог его сушит. Ведь земля -дитя Солнца?.. Но
1 все сбиваюсь в сторону и пишу рассеянно. Везде в садах, в огородах
ггоит глубокая зима, хоть и яркая уже, солнечная, а около Покрова
Лресвятыя Богородицы -лето; и, забирая бабки, плитки, деревянвые
шары и клюшки, все летние забавы, мы, бывало, спешим туда,
д пока наши мамаши возятся с нуждою своей, добывают нам корм,
1МЫ с беспечностью и легкомыслием предаемся там забавам.
Старые воспоминания... Позднее, взрослым, особенно любил
^слушать церковную службу с улицы, из са'дика. Это бывало уже
iB летние или в осенние праздники. В церковь пройти нельзя от
"дароду. И вот станешь около открытого окна. В окно несется:
""Иже Херувимы". И слушаешь одним ухом, а глазами рассеянно
^Смотришь на колокольчики, на розы, на астры, которые любящая
фука ignoti viri насадила вокруг церкви. И всегда я думал: как
[Хорошо, если церковь в цветах,- не только в саду, но и в окруже;йии
именно цветников. Я удлинил бы эти грядочки цветов и узкой
i, полосой ввел бы их и в церковь: пусть и цветочки, как я же, слушают
^неизъяснимую херувимскую песнь, которую если и я слушаю -
| то не понимаю, а все же хорошо. И я думаю: все хорошо - что
!' мы не понимаем; а что мы понимаем, то уже не очень хорошо.
|. И так слушаешь и смотришь, смотришь и мечтаешь; видишь
|и дремлешь; а сквозь дремоту -грезы. Что-то неопределенное,
jt'И милое, и туманное. Человеческое и религиозное. Эти мои
| "стояния" около стен церковных и слушание неведомого (не всеЦгда
все расслышишь, не всегда все поймешь) дали мне мысль
| и сборник статей, крайне разнообразных по тону и содержанию,
^Соединить в одно под именем "Около церковных стен". Стены
|эти как бы расходятся; служба становится открытою; херувимская
несется по лугам, лесам; умиляет птичек, смиряет зверей, все
^Спешат к человеку: "Благодарим, что ты не забыл про нас и вынес
^ТВога твоего всем твоим братьям по Райскому саду. Ныне, как
!й тогда,- Бог ходит между своих творений".
Мечты эти, впрочем, вдали... Пока и народ-то наш темный
,"два слышит Бога и только как Старец-Провидец поклоняется
| Покрову Пресвятыя Богородицы... Пока еще глухо, зимне, тем?Во...
Но мне хотелось бы, чтобы статьи, здесь собранные, начали
{"около стены церковной" хоть что-нибудь подобное тому весеннему
таянию, какое кстати или некстати я припомнил здесь, и -
i Нашим невинным детским играм.
Грезы - грезами, а дело - делом. Дам маленькую библио1
График" здесь помещаемого. Все статьи эти были уже ранее
^Напечатаны в разных повременных изданиях \ Под всеми (почти)
(" 'В настоящем сборнике некоторым из статей дано другое, более соответствующее
содержанию заглавие, чем какое они имели при напечатанT в журналах
И газетах, например: "На черном и желтом материках" (вм. "Лицемерие"), "Наши
возлюбленные усопшие" (вм. "Живые и мертвые"), "Талантливость и бесталантдЛЯВость
в духовенстве" (вм. "Сословное ли только безвкусие"), "Духовенство,
: Храм, миряне" (вм. "Записка о возрождении церкви").
243
выставлен год напечатания; под некоторыми поставлен двойной
год: более ранний - время написания статьи, которую по какойлибо
причине я не мог тогда же напечатать, и более поздний -
когда она была напечатана. В статьях есть колебания тона -
в зависимости от частного возбуждения, которое дала им жизнь.
Но общий ход их и направление -цельно. Все они тянут... ну,
куда тянут - рассмотрит читатель. Надо же ему читать книгу.
Но из сборника этого исключены статьи, напечатанные в эти же
годы: "Трепетное дерево" ("Мир искусства"), "Случай" (там же),
"Об основаниях церковной юрисдикции, или Христос как Судия
мира" ("Новый путь"), "Святость и смерть" и "Об Иисусе сладчайшем
и горьких плодах мира" ("Вопросы жизни"), ибо и направление
и тон их иной. Есть два духовенства у нас: белое и черное.
Они и не появились бы, в своем существе и противоположении, не
падай на нас религиозные лучи белые и темные. Настоящая книга
вращается исключительно в белых лучах и имеет белые тоны,
усиливается к белым целям. Но есть и монашество... Нельзя его
отрицать. Это великий факт, мирообъемлющий; всегда побеждавший,
может быть, непобедимый. Вот эту-то "монашескую книгу"
и составили бы выделенные пока статьи, да еще - "Тревожная
ночь" (в "Северных цветах" за 1903 г.): но я бы ей дал
заглавие "После арифметики"... Ибо все статьи, здесь собранные,
вращаются в прямых, понятных, сравнительно легчайших темах
христианства, как бы в темах "арифметических"; тогда как те,
более трудные и темные (монашеские), статьи, в самом деле,
представляют собою что-то "после арифметики", ну, там "непрерывные
дроби", что ли, христианства, его логарифмы...
К этим "логарифмам" примкнули бы частью уже ранее изданные
мною сборники: "Религия и культура" (во 2-й половине) и "В
мире неясного и нерешенного", а также статьи, посвященные
Библии и еврейству и греческому и азиатскому язычеству.
Спб., 1905 г.
РЕЛИГИЯ КАК СВЕТ И РАДОСТЬ
Евангелие как основа жизни. Священника Г. Петрова.
Изд. 2-е, 1898 г.
Есть нечто связующее между автором и читателями, хотя
их не видит, не слышит. Я заскучал о своих читателях
цтавычной газете, и очень грустно было бы, если бы в ответ
Горячо схваченное перо они вдруг сказали кисло: "Опять
несносный писатель".Увы, читатель! хочешь или не хо-
беру перо "опять".
Из-под таинственной холодной полумаски
Звучал мне голос твой, отрадный, как мечта.
Светились мне пленительные глазки
И улыбалися лукавые уста.
И создал я тогда в моем воображенье
По легким признакам красавицу мою,
И с той поры бесплотное виденье
Ношу в душе моей, ласкаю и люблю.
Странна жизнь писателей: жизнь мечты, иллюзии. Возможно,
О он говорит "в трубу" и "на ветер": но при таком представлеи,
все равно все продумав про себя,- автор ничего бы не
печатал. Он именно "из-под таинственной холодной полумассоздает
в воображении каких-то друзей, что-то невыразимо
имное; ночью, один, за лампой - он в каком-то сиянии бала,
ховного бала, бального роскошествования. Он кружится в каМ-то
вихре слов, произносит речи совершенно невероятные
одиночестве, интимничает, исповедует и исповедуется, хитрит,
екает:
Сквозь дымку легкую заметил я невольно
И девственных ланит, и шеи белизну.
Счастливец! видел я и локон своевольный,
Родных кудрей покинувший волну.
[Сумасшествие. Фантасмагория. Я говорю о литературе
"призвании писателя", которое есть до некоторой степени
азвание к сумасшествию", позыв "сойти с ума" и, вот подите
, родумать с поэтом:
И все мне кажется - живые эти речи
В года минувшие слыхал когда-то я;
И кто-то шепчет мне, что после этой встречи
Мы вновь увидимся как старые друзья.
ЦБ "бальную ночь" писатель именно так думает о читателе. Но
кончился, и назавтра автор, выходя "в службу", встречает
читателя, который в свою очередь пришел поутру в "бальное
настроение" от его статьи. Жмет руку. Автор ничего не понимает.
Благодарит. Автор еще меньше понимает. То - уже прошло,
кануло в вечность. Литература тем поразительная вещь, что
это - сгорающая дотла, без остатка вещь: искры из трубы
парохода, которые гаснут на ветру. Это - необыкновенно красиво;
это - нужно. Я не хотел бы жить, если бы не было красивого
в мире; никто не захотел бы жить. Дальше - еще что? Необыкновенное
наслаждение. Но польза? польза? Боже, какой вам
"пользы", когда фейерверк красоты и счастья погрузил вас в сон;
и, пробужденные,- вы бежите к "делам", к "пользе" с удвоенной
энергией, как бы вчерашней усталости не было, вылеченные,-
вылеченные от труда жизни, от "пота жизни", от страдания
жизни. Литература - живая вода: глотни - "и не умреши".
Только? - Только. Пустое? - Нет, самое важное: кровь в жилах
утружденных, голубой огонек небесной искры, бегущий по нервам
и вдруг усталое "вчера" преобразующий в бодрое "завтра".
Странно, мне все это внушил "священник Петров" и его
маленькая книжка. Я раскрьш некоторые страницы - и вдруг
почувствовал в душе "бал". Дело в том, что у меня уже давно
в душе стоят, в нерешенном споре, две фигуры из Достоевского
- отца Зосимы и отца Ферапонта. Читатель, вероятно,
помнит их. Зосима - благостный старец. Он неудержимо влечет
к себе праведного Алешу Карамазова, и, обратно, сам, уже
умирающий, влечется к молодому послушнику более, чем к седовласым
собратьям-монахам. Свет глубокого вечера, почти ночи,
сливается с светом утра, почти утренней зорьки. Удивительно:
мы вообще наблюдаем нередко, что близость к смерти как-то
совпадает в трансцендентном значении своем и влиянии на человеческую
психику с близостью еще не отодвинувшегося вдаль
рождения. Это - не всегда так, но иногда так; и именно так было
между Зосимою и Алешею. Второй еще не знает греха в его
глубоких изгибах; но и первый, знающий всяческий человеческий
грех (через исповедь), с тем вместе каким-то внутренним светом
или какою-то догадкою преодолел тяжесть греха и не чувствует
его, не чувствует в себе и в самом мире. Он оставляет Алеше
нечто вроде биографических воспоминаний и поучений: и главное
из них - не бояться греха, не убегать грешного человека; и,
наконец, это поучение разливается светозарною любовью на
целую природу, на безгрешных животных, "у которых начало
мысли Божией", и поэтому человек не должен их оскорблять
и возноситься над ними.
"Братья,- учил он,- не бойтесь греха людей, любите человека
и во грехе его: ибо сие уже подобие Божеской любви и есть
верх любви на земле. Любите все создание Божие: и целое
и каждую песчинку. Каждый листик, каждый луч Божий любите.
Любите животных, любите растения, любите всякую вещь. Будешь
любить всякую вещь - и тайну Божию постигнешь в вещах.
Постигнешь однажды и уже неустанно начнешь ее познавать
! далее и более, на всякий день. И полюбишь наконец весь мир
ке всецелою, всемирною любовью. Животных любите: им Бог
ui начало мысли и радость безмятежную. Не возмущайте же
е, не мучьте их, не отнимайте у них радости, не противьтесь
плели Божией. Человек, не возносись над животными: они
езгрешны, а ты со своим величием гноишь землю своим
яоявлением на ней. и след свой гнойный оставляешь после
Эебя,- увы, почти всяк из нас! - Деток любите особенно, ибо
Цени тоже безгрешны, яко ангелы, и живут для умиления нашего,
|для очищения сердец наших и как некое указание нам. Горе
Оскорбившему младенца! А меня отец Анфим учил деток лю5ить:
он, милый и молчащий в странствованиях своих, на
Поданные ему грошики им пряничков и леденцу, бывало, купит
[ раздает; проходить не мог мимо деток без сотрясения душеного:
таков был человек". И т. д.
И вот он умер. Любовь к нему, да и действительно праведная
шзнь внушила ожидание в монастыре, что тление не коснется
'ела его. Но тление коснулось "перси", "красной глины" че;овека.
Обманувшийся монастырь воскорбел о любимом старце.
io не воскорбел, а обрадовался этому отец Ферапонт. Это -
"братный полюс Зосимы, его благости, его отсутствию тягостИого
ощущения греха. По Ферапонту, мир именно подавлен
' рехом; и символ его, выражение его, "бес", является чем-то
езде присутствующим. Угрюмый, одинокий, он является в кеью
Зосимы с обличениями. В невероятно дикой сцене Догоевский
нарисовал его фигуру во весь рост; во весь рост
арисовал его духовный образ. "Извергая - извергну! Сатана -
зьщи! сатана - изыди!",- повторял он, крестя все углы и стены
омнаты, по его уверению наполненной "чертями", которых
пускал сюда Зосима и "днесь сам провонял от них". Тяжелые
риги завистливого постника звенели при каждом его движении,
ушая почтительность наполнившему келью народу. "Постов
содержал по чину схимы своей!"-гремел Ферапонт. Нанец,
выйдя из кельи, он повалился с воплем на землю и,
Вращаясь к заходящему солнцу, возопил:
- Мой Господь победил! Христос победил заходящу солнцу.
- Вот кому сидеть в старцах! вот кто свят,- заговорила
ла, умиляясь и приходя в исступление: исступление уже не
ления к миру, а строгости к миру; не в восторг вездеприсутстБога,
а в страх вездеприсутствия дьявола.
|'' Это - не так просто. Это - всемирно многозначительно.
(;Н. Леонтьев, автор "Наших новых христиан - Ф. М. Достокий
и гр. Л. Н. Толстой", "Востока, России и Славянства"
иогих других сочинений, сам того не замечая, сыгравший
)-х годах XIX века только роль "отца Ферапонта" в нашей
ературе и частью политике, заметил о "Братьях Карамазо":
"Там монахи не совсем то говорят, что говорят деистцельно
в монастырях действительные монахи". Может быть.
Леонтьев долго жил на Афоне, жил в Оптиной пустыни,
и был тайным пострижником: ему по части действительности
"и книги в руки". Отец Зосима, конечно, есть мечта Достоевского,
и - личная мечта: "буди, буди" его сердца, "золотой
сон", может быть, еще с каторги, может быть, даже с детства.
И суровая поправка Леонтьева, именно к Зосиме отнесенная:
"не то, не то", по всему вероятию, правильна. Но Достоевский
не только высказал "буди, буди" своего сердца, но противопоставлением
Зосимы и Ферапонта, может быть безотчетно -
он выразил вековечную и уже о самой действительности истину:
истину о тысячелетнем борении двух идеалов - благословляющего
и проклинающего, миролобызающего и мироплюющего,
поднимающего из скорби и ввергающего в скорбь - в мировой
жизни древа Господня, древа Евангельского. Что такое католицизм,
в его отделении от православия? Францисканцы, с веревками
и босые, даже и одевались совершенно как Ферапонт.
Вообще "Ферапонт" - слишком возможен, "Ферапонту" есть
какая-то лазейка в христианский мир; Ферапонт прокрадывается
туда, "садится" или, пожалуй, "сажается старцем", начинает
"крестить чертей" ' и наконец говорит:
"Поклонитесь моему Богу, поклонитесь Заходящему Солнцу..."
В самом деле, концепция его до того противоположна благословляющей
концепции Зосимы, что при одном имени, при одном
месте жительства и, вообще, при полной внешней, по символу
веры, слиянности с Зосимою и Паисием - он прямо исповедует
другую вовсе веру, имеет второго и именно своего
"Бога", с Христом "благодеющим миру", с Христом, "искупившим
мир от греха" и уже "заключившим дьявола" "в бездну" -
прямо не имеющего ничего общего! Ферапонт, несмотря на слова
о себе "погань есмь" (что довольно верно), имеет Богом себе
свою гордость; о, он везде "сядет", несмотря на смиренное "не
сяду в старцах", "servus servorum sum" etc. Бог - забыт. Это -
именно Навуходоносор, преображенный в "зверя" и пожирающий
"траву" в тот самый миг, когда воззрился на мир: "Кто
равен Мне в поднебесной". И этот "Навуходоносор", этот "servus
servorum" - как показал великий наш аналитик сердца человеческого
- возможен в каждом человеке, или, точнее, в зародыше
он обитает каждое сердце, Ферапонта, меня, читателя, всякого.
Это - дух ложного смирения; дух - прикидывающегося смирения;
дух - всем будто бы "служения", который вдруг кончает,
как Сикст V при избрании: "Да мне все послужат". Тут есть
демон какой-то; т. е. в сердце человеческом есть какая-то демонская
струйка, которая, например, начинает:
- От большого разума вознеслись вы над моим ничтожеством.
Пришел я сюда малограмотен, а здесь что и знал -
' Со средних веков (см. "История рационализма" Лекки) повелся обычаи, на
Западе, при невольной зевоте - крестить рот: воздух наполнен "чертями" и неосторожно
забывший во время зевоты перекрестить раскрытый зев - проглатывал
дьявола.
5ь1л: сам Господь Бог от премудрости вашей меня маленько
щитил (речь Ферапонта же, ibid., стр. 17).
И - кончает прямо владычеством над разумом, т. е. насильвенным
и внешним прямо ломанием его в щепы. Галилею он
"жет - "отрекись"; труд Коперника, "не читая", поместит
i"Index" (католический каталог "отреченных книг"). Он шел "с
Ямочкой", "прихрамывая", а кончает, как И. Навин: "Стой,
Ьлнце, и не движься, луна". Вся история средневекового папства
гь история "отца Ферапонта"; и, повторяем, это - далекая
тория, это - вечная история, это -история вовсе не кончив1яся
еще сейчас, ибо тут завязан какой-то вековечный грех,
о-то запутанное в судьбах и характере человека! Не "благодовляющее"
начало, а "проклинающее": это самое, самое яркое
гличие, водораздельная между Зосимою и Ферапонтом линия,
торую из великого страха мы должны держать в уме. Ибо
"ерапонт" далеко не побежден, и "Зосима" есть только мечта,
чная мечта романтика и психолога, но - да будет позволено
образ Зосимы сказать - и великого праведника, хотя и не
Достоившегося мощей, Земли Русской.
Да, мы верим - Бог есть Любовь. Это - написано (Иоанна
".). Это - для нас катехизис. Так и будем называться "Иоанйты",
дабы не примешивать к единому ценнейшему зерну еще
.устой соломы, вымолоченной от любви, соломы очень поздних
| очень неверных измышлений. "Любовь" - и баста; и ничего -
?оклятого". Пусть Ферапонт со своими "чертями", и в сущгти-
ибо "дьявол есть отец лжи и человеконенавистник иско"
- тайно именно бесу поклоняющийся (отсюда и запах "беI",
его мучащий,- запах неопознанной собственной его молитй
"бесу"), толкнется именно о эту стену, где начерчен
Вангельский глагол любимейшего Христова ученика.
Книжка "батюшки Петрова" (так и хочется просто его наать)
есть именно "Иоаннова" книжка, редакции "Зосимы", где
"ничего проклятого" (апокалипсическое обетование), хотя
шицы его книжки бегут по темам, которые как-то навевают
ять об одном ректоре Казанской духовной академии, о кото[
профессор Знаменский, в классическом труде об истории
ого учебного заведения, приводит два стиха, со страхом произеившиеся
студентами:
к Ходит Ректор, ходит строгий,
Посохом стучит...
^Коротенькие главы небольшой книжки "Религия и наука",
"авственное вырождение", "Величие Евангелия", "Царство
кие". Мы так и думали, начиная читать и даже увидев эти
эловки: "Ну,- вот посохом застучит". Ибо около этих именуже
века стучат веригами и клюкою "Ферапонты". Но мы
ошиблись. Кроткая и какая-то веселая любовь (любовь всегда
должна быть веселая: этим и отличается ее истина от притворства
в любви, что тоже бывает) так и веет со страниц его, и мы
приведем несколько выдержек, предваряя их коротенькими объяснениями.
Древний (античный) мир погиб от неумения радоваться о мире.
В его созерцаниях не было такой безусловной лжи, но ему не
хватило умелости проложить к миру эти созерцания и самому
стать к миру в правильное отношение.
Где стол был яств - там гроб стоит -
этот стих Державина ("На смерть кн. Мещерского") выражает
истину не только о смертном человеке, но и о смертных цивилизациях.
Древние стали объедаться миром - и "провоняли", выражаясь
термином Достоевского о смердящей плоти человеческой.
Вот момент психологический, где свихнулся "эллин". Мера,
умеренность и даже строгость, читаемая нами еще у Гомера
(верная Пенелопа), есть непременное последствие убеждения, что
мир - брат нам, родной нам, что он "гость" у Бога его тайных
уготовляемых "обителях", где нам принадлежит соседски и родственно
созерцать его, приветствовать его, многодумно с ним
беседовать, пожалуй, "волхвовать" с ним (философия и поэзия);
но не принадлежит разбойничать или что-либо "пожирать". Природа
- друг, но несъедобное. Она - такой же "дух", и даже, как
заметил Зосима,- "безгрешный дух", пусть элементарнейших
форм развития, нежели наш сложный, но уже павший (в "Бытии"
о всех живых тварях, до человека созданных, сказано, что Бог дал
им душу). "Грехопадение" человека выразилось у эллина именно
грубостью; притуплением, в поздние времена, к "живому" мира,
к "духовному" мира; тем, что "лилии полевые" стали для него
только "съедобным салатом" и "безмятежно радующиеся животные"
(Зосима) - просто "бифштексом". Вот граница отношений
к миру эллина и христианина: это - не антагонизм, не
Ферапонтове "крещение" эллинских "чертей"; вовсе нет:
"Они - безгрешны, а ты своим величием - гноишь землю"
(Зосима о теперешнем человеке, см. выше).
Это, в таинственном предвидении, наш психолог отгадал
меру "рая", ритм "рая", его лишь чаемую или, пожалуй, вспоминаемую
в сновидениях "музыку", по коей человек обнимется
с ланью как бы с понимающим его существом, заговорит с медведем
- как говорил один святой пустынник; где откроется
разумение между животным и человеком, и какая-то разумеющая,
им обоим родственная и обоюдно-общая им радость,
восторг даже. И вот Зосиму продолжает "батюшка Петров", не
отвергая, не издеваясь над эллином, а только поправляя его.
Евангелие, как он указывает и доказывает ссылками, поставляя
человека над материальною природою, не противопоставляет
его ей. И та одежда вещественного блистания, в какую он сам
облекается, нимало не в упрек истинному христианину. "Кто
№орил о красоте полевых лилий, Кто в тяжелые минуты
Ушевной скорби удалился под тень Гефсиманских кедров
i олив и здесь молился среди аромата благоухающих цветов,
блитых сиянием кроткой луны, не мог запретить наслаждение
асотами природы. Не осуждал Он и разумного, уместного
слаждения благами природы, если Сам с такою нежной
эротою принял от женщины помазание драгоценным мирром.
1ало не отвращая человека от наружного мира и не
грезывая нить связующей их радости,- Евангелие только
ггановляет истинную зависимость материального от ду?вного.
Оно говорит: "Не любите мира, ни того, что
мире", т. е. не привязывайтесь слепо сердцем к благам
О; пусть сердце человека, предназначенное быть алтарем
(Стой любви и вечной правды, будет свободно от грубых
додов плоти".
Остановимся. "Не любите мира" - это точный глагол учека
Иисусова; но можно ли дать этим словам чудовищную
терпретацию: "ненавидьте мир", "будьте злы к миру"? "Благая
;ть" Евангелия самою темою и содержанием своим требует
larocTHoro истолкования; и когда Мы не находим его, то долж[
лучше оставить всякую попытку истолковать место, чем
голковывать его в злом, озлобленном и озлобляющем направим.
"Пренебрегайте миром" - это мог бы истолковать "соверенный"
фарисей; "будьте холодны к миру" - это Иуда говорит.
1юбите мир, но тою возвышенною, как бы с небес, любовью, при
"торой нет для вас избранников в мире, нет к одному предпочтия,
но все вам благостно, все - мило; любовью, которая не
Цк страсть - рабствует своему предмету, но как владыка -
бъемлет все предметы одинаково" - вот истолкование данного
?ста. На нем и останавливается священник Г. Петров:
"Христианство прямо утверждает: "Кто любит мир, в том нет любви Отчей";
оно нигде не требует ради любви к Творцу вражды к Его творению. Иисус
шстос сказал: "Кто хочет идти за Мною, отвергнись от себя" (Мф., 16 гл., 24
F.), т. е. "освободись от грубых инстинктов, от низменных привязанностей, стань
вым духовным существом".
Так поясняет он знаменитые евангельские слова, давшие под
ко множеству злых перетолкований Ферапонтов Востока
1'Запада, противопоставивших "мир" и "мирское" - "церкви"
^церковному".
Но мы еще упростим его истолкование. Слова Иисуса имели
сретное отношение к конкретным людям: "Фарисей, сними
эя фарисейство и гряди по Мне!", "Книжник, оставь книгу -
ушай благую весть!", "Корыстолюбец, оставь корысть!" Бысовершенно
чудовищною интерпретацией) истолковать это
вое и конкретное обращение, почти только modus dicendi, как
Гок для какого-то Юстинианова Codex'a, как какой-то кансий
морально-философский императив в его логической суI.
Через дикое углубление в легкий сирийский глагол получидоктрина:
"Отвергнись, т. е. забудь и пренебреги ради
Меня - детей"; "Разори честный достаток - плод пота и труда",
и вообще духовно и материально "оголись" и "гольем за
Мною следуй". А богатый Иов? А многоженный Давид? Да
неужели же святое Богу есть одно в третьем тысячелетии,
иное - во втором и противоположное - в первом минувшей
и нашей эры? Святое - вечно свято! Богово - всегда Богово!
Священник Петров так и истолковывает: "Иисус нигде не
говорит: "отрекись", "отстранись совершенно от всего окружающего
тебя". В своем окончательном заключении Евангелие
заповедует нам: "Все создано на пользу и на радость человека, но
ничто созданное не должно властвовать над нами". И только
мрачный изувер-фанатик может думать, что христианство вообще
враждебно светлым, жизнерадостным впечатлениям бытия.
Напротив, тщательное рассмотрение убеждает, что среди всех
философских и религиозных учений нет более светлого и жизнерадостного
' мировоззрения, чем христианское.
"Проповедь Спасителя начинается и оканчивается призывом всех труждающихся
и обремененных к самой полной совершенной радости. На Тайной вечере,
подводя перед учениками итоги своей свыше трехлетней проповеди, Иисус Христос
говорит им: "Все это сказал Я вам, да радость моя в вас пребудет и радость
ваша будет совершенна" (Иоан., 15, 1 гл., 11 ст.). Если же в Евангелии говорится
немало о кресте, о страданиях, о неизбежности горестей для христианина, то все
это не есть собственно неотъемлемая принадлежность Царства Божия, а результат
противодействия последнему со стороны царства зла. Апостол Павел пишет
коринфянам: "Надлежит быть и разномыслиям между вами". Здесь, понятно, речь
идет не о желательной необходимости, а о печальной неизбежности. Путь к истине
труден, идет через ошибки и заблуждения; без споров
...Поділитися у соцмережах
