Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
...перь в человеке, "отметать" в нем, порицать
как "животное", как некоторую "грязь", "нечистоту" его природы.
О, нет, совсем обратно: из "грязи" ничего, кроме "грязи" же,
и не выходит. Напротив, нам совершенно понятно, что гений
и молитва, наравне с благоуханием цветов, лучатся оттуда же,
откуда нисходит на землю, быть может, лучшее, чем самая
молитва, самый гений,- живое человеческое дитя, эта непосредственная
и реально выраженная мысль Божия, так ясно несущая
в невинной своей улыбке, в безгрешных глазах след только что
им оставленных "миров".
Но однако, бесспорным остается, что гений бескровного спи'
У нас, в живописи, есть прекрасная по сюжету картина г. БогдановаБельского
- "Будущий инок", кажется очень многими замеченная; отрок лет 14
слушает "странника" и, полуотвернувшись в сторону, о чем-то "созерцательно"
("не знаешь - пойдет ли и спалит деревню или в монастырь уйдет") задумался.
"Рассказ" выслушанный и порыв, за ним следующий, не имеют ничего общего
в количестве движущейся в них силы; и ясно, что "рассказ" есть лишь повод,
"случай", "возбуждение" около зарытой где-то в человеке таинственной "науки".
172
ритуализма, будет ли то Декарт, "отрок Варфоломей", Иоанна
д'Арк, как-то органически отвращается от пола и полового. Было
бы, однако, ошибочно доверяться этим субъективным иллюзиям,
"самокритике" аскетов, как и безумно поступил бы аптекарь,
отпуская пациенту лекарства по рецептам, прописанным его "со- -
бственной рукой", на основании "самоощущения". Пол имеет
игру в себе. На ряде феноменов его мы должны озриться как бы
с удаления Сириуса и охватить взглядом многообразнейшие его
выражения, не у одного человека, но и во всей природе, и тогда
только мы уловим -
Свет ночной, ночные тени,
Тени без конца,
Ряд волшебных изменений
Милого лица...
Итак, не презирая никакую плоть, мы обратим внимание
читателя на тот странный факт, что те птицы, которые в весеннюю
пору - и именно только в нее - получают чудный дар
голоса, уже не получают никаких цветных придатков; напротив,
богато украшающиеся, и опять только весной, не получают
ничего в голосе. Соловей, в красоте почти человеческого голоса,
вульгарен оперением, как воробей; а павлин раздирает нам уши
несносным криком. Но возьмем цветы - здесь явление поразительнее:
махровые из них теряют силу оплодотворения, как бы
становятся бесполыми, "бесплотными". И между тем очевидно,
что махровость есть благоухание именно плоти их; нельзя же
образовать "махровость" на листьях, коре, корнях и т. д. Но
перейдем к человеку: Моцарт, может быть, скучал, проходя по
картинным галереям, и Рафаэль едва ли особенно "чувствовал"
^музыку. Дарвин пишет о себе в автобиографии: "Никогда иначе,
| как с чувством невыносимой скуки, я не мог читать Шекспира",
Щи между тем он охотно читал бездарные современные повестушки,
"где любовь оканчивалась бы браком". Именно "без скуки"
: не мог читать. Что "махровость" есть половое явление - мы это
открываем не только потому, что она появляется на цветке, но
также и потому, что этот цветок становится при ней как бы
| бесполым: тут есть очевидная могущественная связь. Мы переходим
теперь к бесплотному аскету, как Гааз, московский доктор
20-40-х годов, прекрасную биографию которого, вслед за
1-Г. Кони, передает как особенно поучительный "роман" г. Менььцшков.
Остановимся на секунду: есть аскеты по принуждению
(внутреннему), "закусив зубы", и, в конце концов, по подражанию
великим естественным аскетам: тип Анджело у Пушкина - вот
^Лучший этого пример; средневековые инквизиторы - это другой
||пример. Но есть естественные аскеты, соловьи "поблекшие в пе|'рьях",
излучившиеся "в голосе", как отрок Варфоломей, св. Фрарщиск
Ассизский; и к их порядку принадлежал Гааз. Их отЦлщчительные
черты... Но тут мы будем рисовать Гааза.
I', Такой аскет не только не станет жечь людей: он излучится
^величайшей нежностью - и не только к людям, но к целой
природе, к звездам, цветочкам, животным; и по этой-то именно
эфирнейшей любви, какой-то неге таинственной ко "всяческому
и во всем", и именно в плоти, в грязи, в. грехе и смраде, мы
откроем безошибочно, что это и лучится, собственно, плоть же.
"Многоочитая", "исполненная внутренних очей", плоть - если
уже так враждебно настроены против ее имени. Это в Апокалипсисе
говорится о "тельце, деве, орле и льве" - мистических
животных, "исполненных внутри себя очей", которые "предстояли
Престолу" Бога (гл. 4). В противоположность аскетам "с зажатыми
зубами", по подражанию, эти, совлекши с себя плоть, любят,
однако, плоть и плотское; не убегают в пустыню, а бегут к людям;
а если и удаляются в пустыню - ласкают львов, вынимают
занозы из медведя, не могут оторвать взгляда от звезды, т. е. во
всех видах и формах любят мир именно в плоти его. Но обратимся
же к Гаазу - мы все отвлекаемся.
Практический врач по профессии, он - шеллингианец, и не то
чтобы он по книгам занимался этой "системой" философии: он
переписывается с великим учителем, т. е. он ищет не логики системы,
но именно плоти ее, ее "дыхания жизни" - в непосредственном
общении, в частностях, подробностях приватной переписки. О, ему
нужна не логика, но, если позволительно так выразиться, темперамент
системы. Я знаю, что тысячи людей восстанут против этой
мысли, закричат: "Абсурд", но почему же, почему он, в самом деле,
не выписывал наилучшие из Берлина комментарии к системе, и даже
никаких вовсе комментариев, а, выражаясь языком Фета, слушал ее
Шепот, робкое дыханье...
- потому что ведь ничем иначе и нельзя назвать, вероятно,
совершенно малозначительные письма, какие Шеллинг писал московскому
врачу: но какая-нибудь подробность, восклицание,
наконец, именно строки не для типографии и света, и, в последнем
анализе -
Шепот, робкое дыханье...
- вот что важнее для него было всяких книг, волновало и одушевляло
его более, чем огромные логические контуры учения. Как
он любил арестантов: это именно плотская любовь - любовь
к плоти человека. Дома, кругом стен своей квартиры, измерив их
для этого, он проходит с железным прутом, на какие в ту пору
нанизывали арестантов, столько верст, сколько арестантам полагается
на переход по "Владимирке", чтобы испытать и непосредственно,
"плотски", знать степень труда их. Прут жег холодом
зимой - и он подымает огромный шум, историю, и, несмотря на
всяческие противодействия, добивается, чтобы прут зимой обертывали
кожей, как теперь обертывают войлоком ручки конножелезных
вагонов, за которые приходится браться пассажирам.
Он придумывал, т. е. изобретал, искал, удивляя всех и раздражая,
потому что он был во плоти арестантов. Вот где тайна Гааза.
Почему он не устал? Нам современный и очень похожий на Гааза
сельский учитель, бывший профессор Московского университета
г. Рачинский, говорит в "Сельской школе": "Я никогда, нервный
и больной человек, не уставал с крестьянскими детьми". Тут
| нужно разобраться: Рачинский не только "не уставал", но пере- ,
брался сам в школу, завел в ней общежитие и ел ту постную
и бедную пищу, какую едят крестьяне,- "вытаскивал занозу из
медведя". И оба не устали: но почему? почему? Да именно
потому, что самая близость арестантского или ребяческого существа
производила в них не "одурение", как непременно бы в Анджело
или г. Меньшикове, но именно радостное и волнующее
чувство, как бы они обоняли не смрад и бедность человеческую,
|. но почти весенний, лесной ландыш. И за 40 лет у одного, за 20 лет
у другого - ни одной скрываемой от человечества гримасы, ни
одного скучающего зевка "в сторону"; да и, конечно, не было их
вовсе; но потому и не было, что это не "по долгу", но из
"стоицизма", не ради "belle vertue", но по гораздо, гораздо
высшему и жизненнейшему закону "многоочитой" плоти. Дайте
составление бумаг "одному", какие-нибудь финансовые счеты
другому, пусть от одного и другого зависело бы благосостояние
целого уезда, и оба упадут тотчас. Тут мы имеем тайный, не
сознаваемый никем и никогда, но из фактов, явно определяющийся
порыв плоти в ее эфирнейшем излучении; "преображение",
но именно плоти, из греха и смрада, под каковым углом
она всем представляется, всеми обоняется, в чистоту и светоносI
ность, которая, собственно, и вздымает крылья, "надувает паруса"
у трудолюбцев. Ничего "натащенного" на себя, никакого
"подвига", ни тени филантропии - это есть альфа понимания
этих своеобразных практических молитв. Кстати, маленькое отступление:
разве кто не заметит, что три великих мистика нашей
литературы - Гоголь, Толстой и Достоевский, запылавшие
столь новой любовью к человеку, "незримыми" и ясно "зримы|;
ми" о нем слезами,- запылали именно к нему "во плоти","
и первые и единственные изобразили и поняли его, "обоняя как
бы ландыш", среди всяческих смрадов и запахов, в окружении
мяса, в земной их тяжести. И это суть единственные оригинально
и до глубины религиозные у нас писатели. Будучи беден, Гааз
| "покупает телескоп, и не один, а несколько: опять как в шеллинги|t,
анстве своем он не выписывал комментариев из Берлина, так
|, и здесь ему нужна была не математическая сторона "кругов
Ц небесных", но ощущение физического света, т. е. опять что-то
Ц вроде "приватной и необдуманной переписки", какой-то небреж|цИый
"шепот", крохи любви, но именно и бесспорно плотской: он
.Нисколько не учился астрономии, просто даже не интересовался
ею в математической, "неощущаемой" ее стороне. "Владыко, вы
^забыли о Христе!" - воскликнул он, среди замершего в страхе
собрания, Филарету и даже привскочил с места. О, именно "привскочил":
и они все, от Иоанны д'Арк до отрока Варфоломея,
|^,и даже до "сапогов" Толстого, над которыми столько издевались,
не уловляя здесь важнейшей стороны дела, "привскакивают".
Секрет и неоценимая важность, что с "сапогами" или чем
другим -' предмет уже безразличен - они не могут усидеть на
месте; что тайный оргиазм, надув "крылышки", перенес их от
слова к делу, будут ли то "сапоги" или освобождение Франции.
Это любопытно: Гааз 40 лет борется - да с кем? Были ли
преступны, злы, холодны, как предполагает г. Меньшиков, окружающие
его люди, между которыми был митрополит Филарет?
Это он остановил Гааза в тюремном комитете: "Вы, Федор
Петрович, все говорите о невинно осужденных; таких нет; они
осуждены и, следовательно, виновны". Тут Гааз и "вскочил",
а Филарет поправился: "Нет, не я о Христе забыл, а Христос
в эту минуту обо мне забыл". Тоже побывал когда-то "отроком
Варфоломеем" и только потом на 60 лет установился в тогу и на
"столп". Но кончим же о Гаазе: антагонизм между средой и им,
как позднее - между Гоголем и ему современной критикой, еще
позднее - между Толстым и обществом, вытек и вытекает из
того, что среда идейно, логически, "по долгу" (Филарет и другие)
блага, но еще не плотски, не начав излучиваться в плоти. В этот
небесный хоровод "безумствующих в любви" (по Платону) нам
хочется ввести и еще один новый тип: "Видел ли ты раба моего
Иова: нет еще такого, муж благочестив и праведен",- говорит
Бог сатане об отце семерых сынов и семерых дочерей, погрузившемся
в "стада" свои и всяческий "достаток", без тени гаазовской
заботы о мире, о "нищих". "Дыхание мое испортилось, и я должен
умолять жену приходить ко мне ради плода чрева моего"
(Иов, гл. 19), жалуется он на гноище друзьям; а сойдя с него -
еще породил "семь сынов и семь дочерей", опять осуетился
"верблюдами" и "ослами": и пребыл, однако, во все дни бытия
своего пребыл "праведен и благочестив". "Он гораздо лучше
вас",- проговорил укоряющим его друзьям голос "из бури".
Природа, история, религия исполнены потрясающих таинств.
, Нельзя без некоторого волнения смотреть, в так называемых
парусах (части свода) наших церквей, на фигуры евангелистов,
которые светлым, разглядываемым очерком выделяются на темном
и неразглядываемом фоне "льва", "тельца", "орла", "девы".
Смущение исходит от того, что мы без труда догадываемся, что
тут взяты те самые категории "плоти", которые под именем
"аписа", "копчика", "сфинкса" (льва и девы) были в каком-то
предчувствии поклоняемы еще у древних египтян. И может быть,
тут есть ключ к странной запутанности Соломона между "скинией"
и "высотами". Если справедлива эта догадка, явление аскетизма,
нами разобранное, особенно стало бы понятно: небесные
излучивания нашей, "по образу, по подобию", плоти есть только
родственное, почти кровное, "во плоти открывающееся" стремле--
ние к своему "домашнему загону", откуда на землю она ниспала
каким-то "урванным клоком сена" и, завитая здесь в минеральную
оболочку стихий, искрой поедающего огня клубит в "клубок
жизни" - у кого на 40, у Гааза на 71, у Платона на 81 год; и нам
смертным даст столько бытия и лет, наскольку мы сумеем сохранить
в себе огонь и разнообразную радугу цветов любви.
ЖЕНЩИНА ПЕРЕД ВЕЛИКОЮ ЗАДАЧЕЮ
Н. А. Лухманова. Черты общественной жизни. Спб., 1898
Ничего нет необыкновенного в этой небольшой книжке; но то
ЕЦкобыкновенное", что в ней есть, так многозначительно по темам,
Цао охватываемым группам людей и выражено так жизненно
РЖ умно, что невольно захотелось остановить на этой книжке
^общественное внимание.
|:: Книжка состоит из 28 полурассуждений, полухудожественных
^очерков - каждое в 5-6, редко более, страниц. Написана преЦхрасным,
легким языком. Кой-где, едва заметно, мелькнули пе|:ред
нами грустные строки, показывающие в авторе какое-то
| недоверие к самому существу человека (особенно страницы 41142),
недоверие к возможности, чтобы отношения между людьми
^складывались тепло и радостно, и при этом безыскусственно; мы
Цре стали бы и разбирать книжки, если бы тон этих строк был
[юминирующим в ней: в других местах, и опять мелькая, есть
наблюдения и мысли, напротив, свидетельствующие о бесконечной
вере в человека. "Сокровенная мечта каждой женщины быть,
ютя бы из благодарности, любимой до конца жизни без обмана
[ без измены... Честные, порядочные, а главное, чистые женщины
[ашего времени так настрадались, что, наконец, готовы стать
кенами людей, нуждающихся в их уходе и ласке, лишь бы
юздать себе настоящий семейный очаг, где царит сердце, ум,
Цпусть в соединении даже с болезнью или физической немощью,
|но - не произвол все подчиняющих себе страстей" (стр. 81). Это
|еказано по поводу удивительного "Общества христианского бра|ха",
возникшего в Америке и состоящего из женщин, которые
Цеоединились клятвой выходить замуж "только за калек, уродов
I больных, дабы усладить их страдальческую жизнь" (стр. 80).
Г-жа Лухманова тонко отмечает, что тут - не одно самоотверкение,
но и жажда для себя именно нравственного и уже непокодебимого
приюта. Но в самой этой жажде, пожалуй эгоистич9й?й,-
сколько чистейшего идеализма! Многие говорят, и уже
давно порешили, что "так называемый" женский вопрос есть
только пена, взбившаяся из общественного недомыслия. В смыс|ве
специфических хлопот 60-х годов, это - да, конечно. Но есть
(сенский вопрос, идущий из тенденции не "сравняться" с муж|иной,
но из тенденции твердо и выпукло поставить именно свое
(Сенственное и особливое "я", и потребовать, чтобы цивилизация,
|'Грубая и слишком "обще"-человеческая, несколько остановилась
|й задумалась, прежде чем сломить и окончательно загрязнить это
хрупкое и нежное "я". Есть и не умер женский вопрос в смысле
именно "домашнего очага", сохранения "женственности", соблюдения
вечных в природе, но в искусственной цивилизации могущих
быть разрушенными черт "материнства"", "семьянинки",
"хозяйки" дома.
Книжка г-жи Лухмановой глубоко практична - в этом ее
драгоценность; на ее точке зрения, в общем несколько консервативной,
стоят многие, хотя и не большинство,- отсюда ее
"обыкновенность", отсутствие чего-либо совершенно нового
в ней. Но решительно все, разделяющие ее взгляды, разделяют их
по "доктринерству", из "принципа", из "политики" и, так сказать,
общего "исторического" и "религиозного" консерватизма. Как
и всегда, под этим доктринерством много холодности сердца
и невнимательности ума. Г-жа Лухманова входит во все мелочи
поднявшихся около женщин тревог; она нисколько не менее
радикальна, чем приснопамятная г-жа Цебрикова, напр. в этих
словах: "Отчего же не открыть женщинам доступа на всякую
службу? Ведь все равно непригодную или бессильную держать не
станут, но разве не могут между ними попасться и гораздо более
способные, чем их собратья-мужчины? Есть милые защитники
женщин, которые боятся, что при таких занятиях женщина потеряет
свою женственность, но сохранит ли она ее среди нужды,
апатии, ненависти ко всему этому свету, в котором она не
находит положения и ей не дают занятия? Что станут делать
мужчины, малоспособные, лентяи или пьяницы - этого я не
знаю. Если же говорят о неспособности женщины к труду, то,
вероятно, забывают или не хотят упоминать о том, какая масса
женщин, за кулисами публичной арены, является не только помощницами
своих отцов, мужей, братьев и любовников, но
сплошь и рядом общественные деятели являются только орудиями
женщин, подстрекающих их на дело, участвующих в их
подвигах и с большим самолюбием, чем сами мужчины, борющихся
за их главенство" (стр. 18). Это, в сущности, все, что
говорил когда-то Д. С. Милль. Итак, наш автор совершенно
свободен в движении своих суждений, не пугаясь обвинений
в радикализме; и поэтому, где мы встречаем у него "религиозность",
"историчность" и "консерватизм" во взгляде на дело, мы
уже не опасаемся, что это - "тенденция", "доктрина", но ожидаем
и действительно находим, что тут говорит или этого требует
сама жизнь.
Рассмотрим же несколько жизненных и житейских черт нашего
времени, подмеченных внимательным глазом автора.
"Осматривая старинные портреты, везде встречаешь тип, и,
несмотря на то что конец нашего века, пресловутый fin de siecle,
считает себя интеллигентным и культурным, отодвигая все прошлое
в невежество и мрак,- в лицах наших бабок и прабабушек,
в портретах этих так мало ученых, так крепостнически преданных
семейному очагу женщин, мы видим высокий лоб, под которым
кроется дума, широкие, лучистые глаза, где много затаенной
дели, мечтаний и души, уста, умеющие по одному своему
ладу и молчать, и дарить той улыбкой, от которой кругом
ановится светлее, а главное, в общем выражении лица есть
(то-то свое, самобытное, спокойное, какое-то самоуважение
| право на уважение других" (стр. 31-32).
, С этим наблюдением нельзя не согласиться и нельзя отцергнуть
следующего объяснения, относящегося к текущему типу
кенщины: "Гоняясь за всем, теперь женщина разменялась на
мелочи и утратила свою первую красоту:- спокойствие (наш
Курсив), подражая всему, она потеряла свой взгляд, свою походку,
Свой вкус, свою врожденную грацию. Желая знать все, следить
^а всем, она утратила свой внутренний мирок, неширокий,
но присущий именно ей... Вот почему, глядя на портреты прабабушек,
говоришь: "Какие красивые лица". Любуясь витриной
Модного фотографа наших дней, восклицаешь: "Какие -хороЕшенькие
мордочки" (стр. 33-34).
| Это - зло, и слишком; но в самом деле, упадок женской
|красоты и даже какой-нибудь определенной выразительности
| женских лиц так глубок и всеобщ, что, бывая ежедневно на улице,
|т. е. ежедневно видя (в Петербурге) около сотни лиц - в течение
j зимы два или три раза, не более, подумаешь при встрече: "Какое
| прекрасное лицо" - или даже: "Какое милое лицо". Т. е. перед
|.вами продефилирует около 30 000 женщин, и из них у двух-трех
Этакие лица, что с обладательницами их вы захотели бы заговорить,
что за "лицом" здесь вы угадываете внутренний и небезынртересный
"духовный" мир. Женщина (и девушка) - стерлась; от
|&ее осталось платье, под которым менее интересный, чем платье,
|человек. Это так глубоко, до того странно; мы далеки, чтобы
выразить отношение свое к этому факту словом "мордочки"
Ц(однако - правильным), и находим, что это предмет не насмеш|4oi,
но скорее рыдания; и оплакиваемое здесь - не женщина
^только, но вся наша цивилизация. Ибо какова женщина, такова
|есть или очень скоро станет вся культура. Но послушаем еще
|автора, прежде чем предаться нашим печальным размышлениям:
| : "Душа, мысль и спокойствие исчезли с лица современной
|?кенщины, а с ними исчезла и духовная прелесть, составляющая
Цйастоящую красоту женщин. Тревога, жадность, неуверенность
себе, тщеславие, погоня за модой и наслаждением исказили,
герли красоту женщин. Прибавьте к этому чуть не поголовное
1алокровие, нервность, доходящую до истеричности, фантазию,
Ваничащую с психопатией, и новый бюрократический труд, к коорому
так стремится современная женщина" (стр. 34).
Это - психология и физиологический очерк существа, у котоэго
из-под ног выскальзывает почва. Снова - никакого предета
для иронии; ибо это - "нет почвы" под ногами половины
_^ловечества и лучшего друга мужчины. Поднявшаяся, еще с шестидесятых
годов, тревога женщин и около женщины имеет то
Объяснение для себя, что женщина почувствовала, как незаметно
|й деликатно пока, но для нее исчезает тот фундамент, на
котором она тысячелетия стояла; притворяется дверь того светлого
и теплого уголка, где она вила себе гнездо, переходя почти
из "детской" - к "своему хозяйству" ', выходя из "сестры"
в "жену", из "дочери" в "мать". Эти рамки ее существования
отодвинулись одна от другой на большое расстояние, и даже без
верной между собой связи, без крытого теплого хода. Между
ними - холод, улица, через которые нужно теперь перебежать
девушке; добежит ли она до чего - это из сотен "их сестры"
никто не знает, и они бегут неуверенно, торопливо, нервно -
в профессии, на курсы, в канцелярию, но без специальной к ним
привязанности, без окончательных сюда положенных надежд.
Древняя надежда всякой девушки, женщины - все та же в fin de
siecle, как и когда-либо; но уже нет для этой надежды незыблемо
древнего фундамента.
Присмотритесь к обществу мужчин, чтобы что-нибудь понять
в женщинах: оно никогда более не ищет женщин. Женщина
начинает "мешать" мужчине; ее появление возбуждает скорее
досаду, прерывая специально мужские темы; серьезного, тяжелодумного
отношения к женщине почти нельзя более встретить.
Браки, если они заключаются (если!),- почти удивляют: это
слишком серьезно, чтобы давать женщине. В судьбе, в жизни,
в размышлениях мужчины женщина не занимает никакого почти
места; романы пишутся, но "романов" в жизни почти нет. В идеях,
в созерцании мужском женщина спустилась до малозначительности
прислуги - необходимой, но низшей и чуть-чуть нечи'
См. "Семейную хронику" С. Т. Аксакова, рассказ о женитьбе Куролесова,
невеста коего "только тогда перестала плакать, когда рядом с ней посадили ее
большую куклу, почти с нее величиной, и от которой она не могла оторвать глаз".
Мысль брака, его религиозная чистота не может быть восстановлена никакими
иными средствами, как отодвижением его заключения к самому раннему (невинному)
возрасту, когда в его реальное существо человек и вступает с безгрешной
еще психикой и он охватывает, включает в себя так называемую первую (всегда
чистую и идеальную) любовь; или, точнее, когда эта любовь и возникает,
начинается в браке. Время это у девушки точно обозначено первым выявлением
пола, и для юноши это годы, равные годам девушки, с прибавлением трех или
четырех годов. Просматривая канонические книги, мы с удивлением и не без
радости нашли, что в классическую пору церкви брак и допускался, у нас
и в католических странах, в этот ранний возраст - для девушки в 14 и 13 лет;
и лишь с конца прошлого и начала нынешнего века, очевидно в исключительно
гигиенических целях и без всякого канонического основания, он был передвинут
к 16 годам - времени "второй" и иногда "третьей" любви, всегда при загрязненном
уже воображении и иногда начавшихся уже так называемых "отроческих
пороках". Этих-то последних "гигиена" и не приняла во внимание, как она не
приняла во внимание и "спокойных лиц" и железного здоровья наших "бабок"
и "матерей" (см. наблюдение г-жи Лухмановой). Восстановление раннего "чистого"
брака есть альфа восстановления глубоко потрясенной теперь семьи, как
универсальность (всеобщность) брачного состояния есть альфа поправления всего
потрясенного status quo общества. Мы слишком понимаем, однако, что теперь,
когда разрушение брака зашло так далеко, это не может быть сделано иначе, как
через глубокое потрясение всей цивилизации, и мы думаем, надвигающийся
-новый век будет эрой глубоких коллизий между существом, религиозным и таинственным,
брака и между цивилизацией нашей, типично и характерно атеистичной
и бесполой. Говоря ниже о возможной "культуре пола", целой "половой
цивилизации", мы имели в виду именно эту коллизию.
| стоплотной вещи. Глубокому перерождению типа женщин предI
шествовало в самом мужчине перерождение и упадок чувства
| женского начала, ощущения этого начала. В зоологии есть
! так называемые "рудиментарные" органы - подвергнувшиеся
[ "обратному развитию", умаляющиеся, ненужно висящие. Что-то
t аналогичное этому наблюдается в мужчине, т. е. в его особливом
; половом сложении: оно тоже подверглось "обратному разви"
тию", и мужчина почти стесняется или испытывает "надоедливое"
чувство, когда из-под "гражданина", "дельца" все еще
t высовывается в нем возможный "муж" или "отец". Маленькая
" подробность в быте: прежде "свадьба" - это было что-то
пышное, сложное, к чему сложно готовились и что оставляло
за собой длительный след, долгое впечатление даже в окружающих,
участниках, зрителях; это - перелом в положении,
'Судьбе, характере жизни, который переживал всякий и в который
всякий входил как во что-то торжественной и, в общем, светлое.
"Тяжелодумность" повисла на обряде; теперь свадьбы - почти
прячутся; это что-то торопливое, почти робкое, с поспешной
усадкой в вагон и "свадебным путешествием". Никто не замечает,
как много, в сущности, неприличия в этих "свадебных
путешествиях": прежде, бывало, это клали "дом", устанавливали
"семью", теперь это урванное "удовольствие", сворованный "кусок
мяса", которы
...Поділитися у соцмережах
