Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
...вая история есть антитеза средним векам;
человек не хочет более о себе молчать: всякое малейшее чувство,
всякую новую шевельнувшуюся мысль он торопится высказать
другим, разрисовать ее в красках, расцветить в звуках, непременно
- закрепить печатным станком. Можно сказать, как сильно он
таился до XIV века, так становится болтлив, переступив за грань
этого века и во все последующие. Не только мудрое, не только
благородное, но и смешное, глупое, наконец, уродливое в себе он
облекает в стихи и прозу, кладет на музыку и очень хотел бы, но
только не умеет, выразить в мраморе или запечатлеть в архитектурных
линиях. Замечательно, что архитектура - это вид безличного
искусства, это форма созидания, где создающий слит с эпохой
и народом, где он не возвышается над ними, не выделяет на их фоне
своего "я",-падает, как только мы переступаем в новую историю,
и ни разу в ней не поднимается к великому или прекрасному.
Это - слишком бескорыстный вид искусства, и между тем
новый человек решительно не находится, как, каким способом,
через посредство чего он мог бы почувствовать себя бескорыстным.
Он все более и более разучается молиться: молитва есть
обращение души к Богу, и между тем его душа обращается
только к себе. Все, что сжимает его, теснит, что мешает независимому
обнаружению своего "я" - будет ли это "я" низко или
благородно, содержательно или пусто,- для него становится
невыносимо; в XVI веке он сбрасывает с себя церковь, говоря:
я - церковь; в XVIII веке сбрасывает государство, говоря: я -
государство; он декларирует права этого я (революция); он поэтизирует
глубины этого я ("Фауст" и "Вертер", Байрон); он
132
Говорит, что и весь мир есть только отражение этого я (филосо1Я
германского идеализма),- до тех пор, пока это я, превоз;енное,
изукрашенное, огражденное законодательствами, на
звалинах всех великих связующих институтов: церкви, отечест,
семьи,- не определяет себя, к исходу XIX века, в этом
ожиданно кратком, но и вместе выразительном пожелании:
О, закрой свои бледные ноги!
причем по точке, замыкающей строку, и по пустому полю
хста, ее окружающему, мы заключаем, что в нем некоторый
ксубъект" без остатка выразил все внутреннее свое содержание.
ГУ
Религия своего ~я, поэзия этого я, философия того же я,
оизведя от Поджио и Филельфо до Байрона и Гёте ряд изумгельных
по глубине и яркости созданий, исчерпали наконец его
^держание; и в "поэзии" decadenc'a мы видим стремительное
[низвержение пустой оболочки этого я. Мы выше заметили об
утрировке без утрируемого, о вычурном без субъекта вычурности
3 этой "поэзии"; это так - со стороны формы; со стороны же
Внутреннего содержания, хотя и отрицательно выражаемого, декадентство
есть прежде всего беспросветный эгоизм. Мир, как
предмет любви или интереса, даже как предмет негодования или
презрения,- исчез из этой "поэзии"; он исчез не только как
5ъект, возбуждающий к себе что-нибудь у бессодержательного
но и как зритель и возможный судья этого я, как просто
исутствующий:
Это - на льду олеандры,
Это - обложка романсов без слов
вот что осталось от него в зыбком, нелюбящем, нелюбопытвующем
воспоминании опустошенного и павшего я. Едва ли во
ей этой словесности можно найти собственное имя - имя
эрода, название местности и часа: перед пустым я проносятся
асто абстрактные видения, не цепляющиеся ни за какую реальую
действительность, ничего из реального мира не несущие
себе, кроме отдельных слов, названий предметов, обрывков
ден, которые чередуются в произвольном порядке; среди этих
цен, предметов, слов, захваченных зыбким воспоминанием из
ара действительности и несущихся вперед без намерения и смыi,
попадаются как бы брошенные, как бы потерянные мысли,
развития, даже без сколько-нибудь необходимой связи:
Я вижу призраки охот;
Полузабытый след ведет
Собак секретного желанья
Во глубь забывчивых лесов.
Лиловых грез несутся своры,
И стрелы желтые - укоры -
Казнят оленей лживых снов.
Отмеченные курсивом строки суть мысли, как бы вкрапленные
в сцены действительности, к которым они не имеют никакого
отношения; но и самые эти сцены - не действительность, а как
бы обрывки о ней воспоминания, не очень твердого, малонеобходимого
в себе самом и, кажется, мало нужного самому вспоминающему.
Мы наблюдаем в этом потоке бессвязности отсутствие
какой-либо закономерности в самом субъекте: я - распалось
в себе самом, после того как в истории, в трехвековой борьбе
с великими объективными институтами оно разложило их своим
субъективизмом, отвергло в них какой-нибудь для себя обязательный,
священный закон.
Нет причин думать, чтобы декадентство - очевидно, историческое
явление великой необходимости и смысла - ограничилось
поэзией; мы должны ожидать, в более или менее отдаленном
будущем, декадентства философии и, наконец, декадентства
морали, политики, бытовых форм. До известной степени Ницше
уже можно считать декадентом человеческой мысли; по крайней
мере, в той степени, как Мопассана можно, в некоторых заключительных
чертах его "художества", считать декадентом человеческого
чувства. Как и Мопассан, Ницше кончил помешательством;
как и у Мопассана, у Ницше культ своего я теряет всякие
сдерживающие границы: мир, история, лицо человеческое, его
труды, его законные требования - исчезли равно из представления
обоих; оба были в достаточной степени "мистические самцы"
- только одному больше хотелось "порхать" над "трепещущими
орхидеями", а другому нравилось в какой-то пещере или
с какой-то горы объявлять человечеству новую религию, в качестве
возродившегося "Заратустры". Религию "сверхчеловека",
объяснял он. Но они все, и Мопассан тоже, уже были "сверхчеловеками"
по совершенному отсутствию для них нужды в "человеческом"
и по отсутствию какой-либо в них самих необходимости
для человека. На этом новом в своем роде nisus
formativus'e человеческой культуры мы должны ожидать увидеть
великие странности, великое уродство, быть может, великие бедствия
и опасности.
Еще два слова о нем: мы можем очень тонкими нитями
генетически связать бессмысленный и уродливый символизм наших
дней с таким богатым по мысли и ярким по красоте созданием,
как "Фауст". В обоих выразилась и еще выражается "свободная
человечность": только в одном она является при истоке
и богатая силами, в другом - при заключении и лишенная сил;
но существо именно "свободы" и именно "человечности" равно
есть главное, равно есть характерное в обоих. Скажем более:
вторая часть "Фауста", вышедшая из того же субъективного
духа, как и первая, но только в пору истощенности его сил,
представляет все черты символизма и декадентства, но только
в построении целого, части которого столь же бессвязны и вычурно
соединены, как и строки символических стихотворений. Там
уже есть немножко "эмалевых латаний...". Мы хотим сказать, что
холизм и декадентство - отрицательное отношение к котойу
бесспорно для всякого, кроме "соучаствующих",- генетики
связуются со всем гениальным и высоким, что создано
по "несвязанной личностью", и "свободной человечностью"
тадной культуры за этот период времени, от Возрождения и до
ястротехники; напротив, грань, для него не переступаемая,
адется там, где человек понимал себя всегда "связанным".
ликий материк истории, материк реальных дел, практических
этребностей и, более чем этого всего, религии переданной, церкt
сложившейся - вот на берег чего никогда не может выползти
Го смрадное чудовище и куда, убегая его, мы хотим указать,-
(ожет всегда спастись человек. Там, где поднимается монастырсая
стена, это движение неверных волн истории, какую бы оно
илу и распространение вокруг ни получило,- окончится и отынет
назад.
ТЕПЕРЬ И ПРЕЖДЕ
Два факта, разделенные более нежели двумя тысячелетиями,
служат равно характерным выражением двух эпох, двух культур,
и их сопоставление не лишено самого серьезного интереса и величайшей
многозначительности. Первый относится к нашим дням
и принесен "Письмом из Парижа" г. Яковлева ("Русское обозрение",
1898 г., январь); второй- второй всегда был известен
внимательным, полузабыт толпой, но получает необыкновенную
силу и яркость из сопоставления с тем первым фактом. Мы
приведем их оба, не прибавляя ни одной черты от себя.
"...В 1881 году в Париже разбирался процесс, очень обыденный
и .который обратил на себя внимание только благодаря
имени одного из его участников. Доктор Каброль, бывший лейбмедик
фельдмаршала С. Арно, обвинялся в том, что за деньги
произвел выкидыш у молодой девушки Габриэль Берто, результатом
чего была смерть последней. Габриэль была дочь
певицы из кафешантана... Мать сделала невероятные и поистине
трагические усилия, чтобы избавить Габриэль от того омута,
в котором сама провела жизнь. Она ревниво оберегала ее
от своих знакомых, скрывала от нее свою профессию и поместила
в дорогой пансион, чтобы ее приготовили к учительской
должности. Оказалось, однако, что такая деятельность была
для Габриэль слишком серьезной. Тогда мать отдала ее в науку
к одной почтенной модистке, поставив непременным условием,
чтобы Габриэль спала в одной комнате с матроной. И она
действительно спала. Но это не помешало бедной девочке -
ей было 16 лет - в скором времени забеременеть. Через одну
свою подругу Габриэль познакомилась с молодым и богатым
коммерсантом Дюкроком, у которого имелся рояль. Габриэль
стала ходить к нему играть, и роман быстро разыгрался. Когда
девушка узнала, что должна сделаться матерью, она стала
волноваться, искать способов отделаться от нежеланного плода.
Дюкрок со своей стороны сам того желал и предложил свезти
девушку к доктору, который считался большим виртуозом по
этой части '.
' На медицинских факультетах, как за границей, так и у нас, открыто
преподается преступное искусство вытравлять плод женский,- и столь же открыто
это "высокое искусство" излагается в курсах акушерства. Мотивируется,
т. е. прикрывается, это изложение тем соображением, что "бывают случаи (неправильность
в устройстве женского таза), когда нормальное разрешение от бремени
В назначенный день карета Дюкрока остановилась перед кваррой
доктора. Молодой человек без обиняков объяснил ему цель
зита. Сторговались за сто франков, и доктор тотчас же пристук
операции. "В этот вечер молодые праздновали,- как
узился прокурор,- свою победу над природой" ', но на другой
" Габриэль слегла и уже больше не вставала.
При первом известии о болезни дочери мать приехала немедвно
в Париж и тут только узнала подробности всей истории.
Ьэежде всего она поместила Габриэль в больницу, затем ставилась
к Дюкроку.
Молодой коммерсант принял ее дерзко и насмешливо. Сначаон
даже не мог припомнить, о какой девушке шла речь, но
отом вспомнил, что "такую девушку встречал на тротуарах".
- Вы пойдете на скамью подсудимых, господин соблазни&ль,-
вскричала бедная певица,- если будете отмалчиваться
Гне женитесь на моей дочери.
- Жениться? - отвечал Дюкрок.- Что скажет коммерчеспалата?
- Ничего, вы не герцог Омальский.
- Tenez! Возьмите деньги, я устрою Габриэль. Так лучше будет.
- Нет, мне не надо денег, я хочу спасти жизнь и честь моей
эчери. Женитесь, или вы пойдете под суд ассизов.
Дюкрок предпочел сесть на скамью подсудимых. Он знал,
Говорил он, что все честные люди будут за него...
И он не ошибся.
Во все время суда доктор и его соучастник продолжали быть
едметом дифирамбов множества газет всех оттенков. Их имена
зизносились в печати не иначе как с прибавлением "почтенный,
лпатичный, заслуженный". Что подсудимые были оправданы -
[его и говорить. Но вот что было после суда "Третьего дня",- писали
3 "Expresse",- "толпа человек во сто ожидала его, Дюкрока, на улице:
pro обнимали, ему бросали букеты, незнакомые люди подавали ему свои
йиитные карточки, почтенные женщины (des dames respectables) плясали
vr радости или плакали. Он же, при первой возможности, ускользнул от
этой овации, желая отдохнуть. Сегодня он проводит день в приеме
посетителей, в чтении газет. Завтра он возвратится к делам".
Та же радикальная газета познакомила нас со внутренним сострдием
своего героя. На другой день после процесса она отправила
нему своего сотрудника Поля Алексиса, известного романиста
атуралистической школы, друга и ученика Зола. Вот как он передав
этой газете свой разговор с Дюкроком:
ювозможно для рожениц и удобнее произвести все равно неизбежный выкидыш
преждевременно (обычно на третьем месяце беременности) и искусственно".
Сонечно, искусство, которое нужно Красовскому и Славянскому и ими в редчайих
случаях применяется,- не нужно и применяется в преступных целях сотнями
Ивановых" и "Петровых". Следовало бы по крайней мере с кафедры и печатно
: учить преступному.
' Характерно чрезвычайно это красноречие прокурора. Ясно, что в понятиях,
К чувствах, в целой психике, между судимым Дюкроком и его судьями не было,
^сущности, разграничивающей черты.
"Это - интересный молодой человек, в кресле перед камином, с сигарой
в зубах". Поль Алексис смотрел через его плечо на рояль, на котором еще так
недавно играла Габриэль.
Дюкрок: "Мои пять месяцев тюрьмы прошли и очень медленно, и очень
скоро; странно, что я никогда не скучал. Камера моя была очень удобна. Мне
очень долго не давали даже носового платка - из страха, чтобы я не повесился.
Мой арест мне показался сном до той самой минуты, пока меня заперли в камере.
И эта минута была самой тяжелой во всей моей Одиссее. Мое выражение: "Что
скажет коммерческая палата" - показалось публике неудобным. Но она была не
права: то был крик, идущий из сердца коммерсанта, потому что я верую
в коммерцию, как вы верите в литературу... Что касается ответа матери Габриэли:
"Вы - не герцог Омальский", сознаюсь, он оригинален и красив. Но эта дама
все-таки скверная женщина, она была причиной моего несчастья и особенно своей
дочери. Не будь ее - если б Габриэль, оставшись в живых, бьша сиротой
и оказалась хорошей матерью - кто знает! - может быть, я когда-нибудь
и женился бы на ней".
- Так,- прибавляет от себя Поль Алексис,- говорит этот человек, еще
молодой, но уже перенесший тяжелое испытание; он ни на минуту не перестает быть
благоразумным, умеренным и покорным своей судьбе и не обвиняет ни Бога, ни
судьбу, ни общество ("Русск. обозр.", 1896, январь, 440-441 стр.).
Ну уж конечно, "ni Dieu, ni la societe"...
И ни одного даже простого воспоминания о зарытом в землю
трупе, почти о девочке еще, над которой доктор хлопотал с иглой;
ни даже тени сознания о себе...
Спящий в гробе - мирно спи,
Жизнью пользуйся живущий!
Чтобы понять что-нибудь в des dames respectables, без сомнения,
взрослых и, быть может, даже стареющих матерях семейств
и взрослых сыновей, приведем из того же "Парижского письма"
отрывок, предшествующий этому рассказу:
"Французское общество отлично понимает экономическую выгодность
для себя женской проституции и поэтому без всяких
стеснений часто философствует устами своих публицистов на тему
о морализующем влиянии последней на семью,- что если б де не
было проституции, то инстинкты, "находящие себе исход в ней,
направились бы на развращение семьи". Поэтому же дирижирующая
буржуазия смотрит сквозь пальцы на увеличение проституции
как на явление будто бы неизбежное, и все силы ее, в этом
отношении, направлены на то, чтобы сделать ее безвредной в медицинском
смысле (как, впрочем, и у нас). На разврат сынка буржуа
смотрит всегда благосклонно, лишь бы это делалось без увлечения
и с расчетом,- и так, чтобы сынок не вступал ни в какие обязательства
относительно будущего".
Невольно вспомнишь и исторически применишь слова Давида
о "нужном и верном рабе" своем Иоаве, сказанные после предательского
умерщвления им Авенира: "О, да никогда дом Иоава не
останется без семеноточивого, или прокаженного, или опирающегося
на посох, или падающего от меча, или нуждающегося в хлебе"
(Вт. Кн. Царств, III, 29). Применишь и скажешь об этом обществе
растленных: "Да никогда не останутся они без семено138
)чивых или падающих на меч..." Да это уже и есть - Бог это
(.делает им.
Во всяком случае, не только факт приведенный, но и вся
ейская обстановка, на фоне которой он возник, характеризуотсутствием
какой-либо веры, веры во что-либо определенесли
за нее не принимать "веру в коммерцию", не менее
рдую, но и не более содержательную, чем вера шантажируlero
' Поля Алексиса "в литературу". Мы говорим о вере
деальной, не непременно религиозной, но хотя бы политичес"й.
Собственно, кафешантанная певица есть единственная свет1я
точка на этом сальном пятне, которое почему-то считает себя
цивилизацией: среди всего и всех здесь фигурирующего и фигурирующих
- прессы, суда, des dames respectables - эта бедная
хафешантанная певица одна "в своем праве". Но у ней нет меча,
Чтобы защитить это право, он - у государства и направлен
рротив нее; она не может сослаться на какой-нибудь определен.ный,
всеми одинаково признанный, для всех идеально обязательдолй
закон. Даже к Богу... но она, вероятно, не верит в Него.
Она - самка, такая же в духовном смысле бездомная, как и те
| respectables: несколько лучше одних одетая, несколько хуже друРгих;
она воет, ей больно; она скулит над закопанным в землю
| щенком своим, и ничто ей не отвечает среди этого "естественj:
иого" стада, которым стало человеческое общество на исходе
I двух почти тысячелетий своей цивилизации.
П
"Другой факт совершился более чем две тысячи лет назад,
и мы приведем его также дословно, ничего не изменяя в историческом
памятнике.
В Вавилоне жил муж, по имени Иоаким. И взял он жену, по
имени Сусанну, дочь Хелкия,- прекрасную собой и богобоязнен-ную.
Родители ее были праведные и научили дочь свою закону...
Иоаким был очень богат; близ дома был у него сад; и собирались
к нему Иудеи, потому что он был между всеми почтеннейший.
И были в этом году поставлены из народа два старца судьями-
из тех, что сказал о них Господь: беззаконие вышло из
Вавилона от старейшин-судей, которые казались управляющими
народом. Старейшины эти бывали постоянно в доме Иоакима;
и приходили к ним все, имевшие спорные дела.
Когда, около полудня, народ расходился - Сусанна уходила
в сад свой для прогулки. И видали ее оба старейшины всякий
: день прогуливающейся; и в них родилось к ней желание. И извра:
тили они ум свой, и уклонили глаза свои, чтобы не смотреть на
г небо и не вспоминать о праведных судах.
Насколько помнится, Поль Алексис бежал в 1895 году в Америку, когда
вместе со множеством других "писателей" ему грозили тюрьма и суд по обвине.
нию в обыкновенном, при помощи печати, мошенничестве (вымогание денег'
у коммерсантов).
Были они оба уязвлены желанием к ней, но друг другу боли
своей не открывали, потому что стыдились высказать тайное
желание свое - иметь с ней соединение. И они прилежно сторожили
каждый день, чтобы видеть ее, и говорили друг другу:
"Пойдем домой, потому что час обеда", и, вышедши, расходились
друг от друга. И, возвратившись, приходили на то же самое
место, и когда допытывались друг у друга о причине того -
признались наконец в похоти своей; и тогда назначили вместе
время, когда могли бы застать ее одну.
И было - когда они выжидали удобного дня. Сусанна вышла,
как вчера и третьего дня, с двумя только служанками
и захотела мыться в саду, потому что было жарко. Не было там
никого, кроме двух старейшин, которые спрятались и сторожили
ее. И сказала она служанкам: "Принесите мне масла и мыла
и заприте двери сада, чтобы мне помыться".
Они так и сделали, как она сказала: заперли двери сада
и вышли боковыми дверями, чтобы принесть, что было приказано
им, и не видали старейшин, так как те спрятались.
И вот, когда служанки вышли, встали оба старейшины
и, подбежав к ней, сказали: "Двери заперты, никто нас не
видит; у нас есть похоть к тебе - не отказывай нам, побудь
с нами. Если же не так, то мы засвидетельствуем против
тебя, что с тобой был юноша - и ты поэтому отослала
от себя служанок твоих".
Тогда застонала Сусанна и сказала: "Тесно мне отовсюду; ибо
если я сделаю это - смерть мне; а если не сделаю - то не
избегну от рук ваших. Лучше для меня не сделать этого и впасть
в руки ваши, нежели согрешить перед Господом". И закричала
Сусанна громким голосом, закричали также и оба старейшины
против нее: а один, побежав, отворил двери сада.
Когда же находившиеся в доме услышали крик в саду,-
выскочили боковыми дверями, чтобы видеть, что случилось.
И когда старейшины сказали слова свои, то слуги чрезвычайно
были пристыжены: никогда ничего такого о Сусанне говорено
не было.
И было на другой день - когда собрался народ к Иоакиму,
мужу ее, пришли и оба старейшины, полные беззаконного умысла
против Сусанны, чтобы предать ее смерти. И сказали они
народу: "Пошлите за Сусанной, дочерью Хелкия, женой Иоакима",-
и послали. И пришла она, и родители ее, и дети ее,
и все родственники ее.
Сусанна была очень нежна и красива лицом; и эти беззаконники
приказали открыть лицо ее, так как оно было закрыто,
чтобы насытиться красотой ее. Родственники же и все, которые
смотрели на нее, плакали.
А оба старейшины, вставши посреди народа, положили руки
на голову ее. Она же в слезах смотрела на небо, ибо сердце ее
уповало на Господа.
И сказали старейшины: "Когда мы ходили по саду одни,
|вошла эта с двумя служанками, и затворила двери сада, и ото|слала
служанок. И пришел к ней юноша, который скрывался
|там, и лег с ней. Мы, находясь в углу сада и видя такое
|беззаконие, побежали на них и увидели их соединенными, но
s могли удержать его, так как он был сильнее нас, и, отворив
верь - выскочил. Но ее мы схватили и стали допрашивать:
го был этот юноша? Но она отказалась объявить нам. Об
;этом мы свидетельствуем".
|; И поверило им собрание, как старейшинам народа и су|дьям,-
и осудили ее на смерть. /
I Возопила Сусанна громким голосом и сказала: "Боже вечный,
^ведающий сокровенное и знающий все прежде бытия его!
'Ты знаешь, что они ложно свидетельствовали против меня,
"а вот я умираю, не сделав ничего, что эти люди злостно
выдумали на меня".
И услышал Господь голос ее.
И когда она ведена была на смерть, возбудил Бог Святый Дух
|молодого юношу, по имени Даниила. И он закричал громким
| голосом: "Чист я от крови ее!"
Тогда обратился к нему весь народ и сказал: "Что это за
слово, которое ты сказал?"
Тогда он, став посреди них, сказал: "Так ли вы неразумны,
|,сыны Израиля, что, не исследовав и не узнав истины, осудили
дочь Израиля? Возвратитесь в суд, ибо эти ложно против нее
засвидетельствовали".
И тотчас весь народ возвратился. Старейшины сказали ему:
"Садись посреди нас и объяви нам, потому что Бог дал тебе
старейшинство".
| И сказал Даниил к народу: "Отделите их друг от друга
^подальше, и я допрошу их". Когда же они были отделены один
^от другого, призвал он одного из них и сказал ему: "Состарев|шийся
в злых днях! Ныне обнаружились грехи твои, которые ты
; делал прежде, производя суды неправедны, осуждая невинных
; и оправдывая виновных, тогда как Господь говорит: "Невинного
^и правого не умерщвляй". Итак, если ты ее видел - скажи, под
S каким деревом видел ты их разговаривающими друг с другом?"
: Он сказал: "Под мастиковым".
' Даниил сказал: "Точно солгал ты на свою голову; ибо вот
Ангел Божий, приняв решение от Бога, рассечет тебя пополам".
И удалив его, он приказал привести другого старейшину и сказал
|ему: "Племя Ханаана, а не Иуды! Красота прельстила тебя,
1,-Й похоть развратила сердце твое. Так поступали вы с дочерями
'Израиля, и они из страха имели общение с вами, но дочь Иуды не
^потерпела беззакония вашего. Итак, скажи мне: под каким деревом
ты застал их разговаривающими между собой?" Он ответил:
fSlop. зеленым дубом".
^ Даниил сказал ему: "Точно солгал ты на свою голову; ибо
|Ангел Божий с мечом ждет, чтобы рассечь тебя пополам, чтобы
|истребить вас".
Тогда все собрание закричало громким голосом и благословило
Бога, спасающего надеющихся на Него. И восстали на
обоих старейшин, потому что Даниил их устами обличил их, что
они ложно свидетельствовали. И поступили с ними так, как они
зло умыслили против ближнего,- по закону Моисееву ', и умертвили
их. И спасена была в тот день кровь невинная.
Хелкия же и жена его прославили Бога за дочь свою Сусанну
с Иоакимом, мужем ее, и со всеми родственниками, потому
что не найдено было на ней постыдного дела. И Даниил стал
велик перед народом - с того дня и потом" (Книга пророка
Даниила, XIII).
И была радость в тот день; и радуемся мы, читая о том дне,-
вот уже спустя 2 Vt тысячелетия. И чувство гнусности от наших
дней сильнее объемлет душу при чтении святых строк,
Даже если бы прекрасная Сусанна умерла, даже если бы Бог
не услышал "надеющуюся на Него" (однако мы веруем, что Он
и всегда таковых слышит) - можно ли ее святую кончину,
можно ли ужас ее родителей и мужа, гнев разъяренной против
проступка толпы народной, весь этот всплеск бурно текущих
и святых чувств сравнить с гнусной слизью, которую растирая
между пальцами - мы ничего не слышим на ощупь, и поднеся
к носу - замечаем, что она пахнет; и что, однако, при ближайшем
поднесении к глазу, к удивлению нашему, кричит: "Я -
человек, подайте мне человеческие права!" И наконец, когда
Дюкрок отвечает матери погубленной им девушки: "Да... встречал
на тротуарах", почему его не побить камнями? Когда он же
говорил: "Соглашаюсь, что это остроумно", почему его вторично
не побить? Ведь он же, или акушер с ним вместе - "побили",
и совершенно "невинную"? побили даже двух, потому что нельзя
забывать о кафешантанной певице? Ведь "побиения" же совершаются
на наших глазах, мы их уже допускаем, и допускаем не для
охраны божеского или высокочеловеческого, а всего только для
насыщения панталонной стороны своей природы?
Я не говорю о невинной, в сущности, девушке-ребенке; нет
вины смертной на ней и по закону Ветхому '/как не осудил бы ее
и Спаситель. Я говорю о Дюкроке, о всех подробностях, среди
которых он д
...Поділитися у соцмережах
