Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
...го какого-нибудь лучшего употребления,
нежели только удивление, умирающее вслед за минутой, как
оно произошло. Его труды литературные и ученые - ничтожны
или малозначительны; из предприятий, "дел" - нет ни одного
памятного; он сгорел, как свеча перед миром, не оставив по
себе ничего, кроме некоторой копоти и куска пахнущей светильни;
но это его горение было истинно прекрасно; что он
жил, а не писал только сочинения - это и прекрасно, и благодетельно,
и поучительно, а благодаря труду г. Барсукова
становится поучительно и на все времена.
Ш
В силу указанных особенностей души Погодин без усилия, без
старания вошел в общение со всем выдающимся, что появлялось
на горизонте нашей действительности за полувековую пору его
зрелости. Нужно читать, по отметкам в Дневнике, с каким благоговением
он выслушивал самые незначащие слова, если они
принадлежали кому-нибудь из чтимых им профессоров университета
или тому или иному маститому писателю. Когда в семейст78
во Трубецких один раз приехал кн. П. Вяземский - он весь вечер
к нему "приглядывался"; в 1825 г. написав магистерское рассуждение
О происхождении Руси, он представил его, через И. И. Дмитриева,
знаменитому историографу при письме, где писал:
"У Вас начал я учиться добру, языку и Истории; позвольте же посвятить Вам,
в знак искренней благодарности, первый труд мой..."
На что Карамзин, через Дмитриева же, отвечал более классически,
чем живо:
"Милостивый Государь, Михаил Петрович. Примите изъявление искреннейшей
моей признательности. С живейшим любопытством читаю Ваше рассуждение,
писанное' основательно и приятно. Усердно желаю, чтобы Вы и впредь
занимались такими важными для Российской Истории предметами, к чести
Вашего имени и нашей исторической литературы. Прося о продолжении Вашей ко
мне благосклонности, с истинным почтением имею честь быть и пр.".
Погодин с этим письмом обежал всю Москву, показывая
строки более начертанные, чем написанные историографом, и обращенные
к нему, еще совершенному ничто в этом мире громад,
светил и всяческого духовного величия. И также кто бы ни
восходил над горизонтом действительности талантом, знаниями
или простой оригинальностью характера или жизни ', Погодин,
наивный любитель мира, уже спешил его разглядывать, и так как
никто не замечал, чтобы к этому разглядыванию примешивалось
какое-нибудь дурное чувство или постороннее искание, то все
отвечали ему приветом и дружбой на его порыв. Отсюда -
множество его связей. Он был часто груб с людьми, даже почти
всегда был груб, потому что, чрезвычайно ценя их внутренние
дары, как бы не видел вовсе внешней оболочки этих даров
и нисколько не регулировал свое отношение к ней (так он очень
иногда раздражал Гоголя). С тем вместе у него не было постоянных,
избранных любимцев, предметов исключительного поклонения;
таким предметом поклонения для него если и было чтонибудь,
то - вся Русь, все море им ощущаемой вокруг себя
жизни; и Пушкина, Гоголя, Карамзина он любил почти так же,
как мы любим красоту Кавказа и климат Южного берега Крыма,
которые нам нравятся, когда мы даже не видим их, мысль об
, утилизации которых для себя чужда нам и они для нас дороги
просто как красота, как дар Божий любимому нами отечеству.
Между множеством изданий Погодина есть одно - собрание
факсимиле, почерков знаменитых людей русских: полководцев,
царей, вельмож, писателей. Он просто любил их всех, издали или
вблизи - это не было для него на первом плане; в его оценку
людей не входила какая-нибудь исключительная черта - эстетическая,
моральная, умственная: он любил все достопримечательное,
что давало пищу его господствующей потребности - быть
1 Таков был, например, таинственный своим затворничеством граф
М. А. Дмитриев-Мамонов, к которому Погодин, никогда его не видавший, обВ,
ратился с письмом в 1821 г., а по его смерти, в 50-х годах, разразился вегодовани|К
ем на прессу, что она прошла молчанием кончину такого достопамятного, хотя
р' бы только странностью, человека.
79
удивленным, заинтересованным. Отсюда - чрезвычайное несходство
лиц, с которыми он входил в общение: он был на "ты"
с Шевыревым и Гоголем; мы видели уже отношение его к Карамзину;
и вот что записывает он после первого знакомства с Денисом
Давыдовым:
"Огонь! С каким жаром говорил о поэзии, о Пушкине, о Жуковском. "В
молодости только,- говорил он,- можно писать стихи: надобна гроза, буря,
надобно, чтоб било нашу лодку... Теперь я в пристани, на якоре. Теперь не до
стихов". Как восхищался Байроном, рассказывал места из него. Негодует на
Жуковского, зачем он только переводит. Он переводить ничего не может. Прекрасно
дразнит обезьяну (?) Пишет стихи за присест, однако марает много. Александрийские
стихи - императорские. Говорил о своем дневнике, биографии и пр.
Огонь, огонь!"
Он любил пеструю толпу людей, любил этот шумный базар
истории, на который приходили люди и уходили с него, и он
тогда плакал над ними, как плакал о Пушкине в аудитории
Московского университета, но слезами светлыми, без длящегося
уныния, без щемящей боли, без всего саднящего в душе или
едкого в воспоминаниях. Тип совершенного душевного здоровья
представляет собой этот человек из народа, переводивший, однако,
"Рене" Шатобриана и плакавший над смертью Юлии в "Новой
Элоизе" и нисколько этим всем не заразившийся. Он поднялся
прямо с почвы народной, с которой не разорвал никогда связи;
и мимо его или над ним проносились дуновения ветров самой
разнообразной силы и неодинакового качества, не пошатнув его
нисколько, не погубив, даже не изменив сколько-нибудь заметно.
Между писателями нашими, как это ни странно, он по качествам
ближе всего примыкает к Ломоносову. То же смешение
научных занятий с художественными порывами; тот же реализм;
та же неугомонность; то же желание всему "споспешествовать";
тот же неистощимый энтузиазм к земле Российской; та же совершенная
простота, и не подозревающая даже, что все прекрасное,
что у них выходило само собой, можно также и "делать". Только
у одного предметом господствующего интереса были естественные
науки, он дивился более громадам и чудесам мира физического;
у другого предметом поклонения и "возделывания" была
история - он удивлялся более людям. Пожалуй, Погодин был
попроще, поуже, пассивнее Ломоносова; но, во всяком случае, он
был человек его духовного типа; он был, прибавим, несколько
теплее, нежнее его. В обоих мы наблюдаем черты нашего крестьянства
в их общих, несуженных и еще не углубленных линиях.
В симпатиях своих как один, так и другой сливались с целостным
бытием своего народа, а не с каким-либо одним его течением.
Только Ломоносов, более близкий к личности Петра, тяготел
с чрезвычайной силой к этому колоссу нашей истории; Погодин,
сообразно своей удаленности и изменившимся историческим отношениям,
уже не испытывал этого тяготения, но он также
чрезвычайно любил личность удивительного царя. Как было бы
ошибочно, однако, назвать "западником" Ломоносова, так ошибочно
будет назвать Погодина "славянофилом", хотя симпатии
одного к европейскому просвещению и другого ко всему славянскому
были чрезвычайно сильны. Они были слишком даровиты
и жизненны, чтобы принять эти, в конце концов, несколько
книжные теории; они жили слишком натурой, инстинктом, здравым
смыслом, чтобы подчинить себя сухой и замкнутой логике
этих учений. Погодин подверг впоследствии "Историю" Карамзина
резкой критике и всегда отдавал перед ним предпочтение
Шлецеру; он плакал, когда умер старый московский профессор
Гейм; он строил планы посетить Шеллинга и мысленно вел с ним
беседы о натурфилософии. И в самом деле, не выражением ли
скудости нашего духа было бы, встретив благородное, умное,
"достопримечательное", прежде чем удивиться, восхититься,
взволноваться - спросить, откуда оно и не контрабанда ли это?
Самый этот вопрос уже предполагает в себе отсутствие способности
энтузиазма; и тот энтузиазм, который мы потом допускаем
в себе, убедившись в доброкачественности "марки", не может не
быть несколько делан и холоден. Хотя, с другой стороны, убеждение,
что "все французы - собаки" и "российское наречие -
лучше всех", конечно, не может подлежать какому-либо осуждению.
Любовь к почве, к земле своей и некоторое априорное
отрицание всех иных земель и языков до знакомства с ними также
коренится в живых, милых, прекрасных, необходимо нужных
инстинктах человека, как удивление и культ при позднейшей
встрече с тем и иным конкретным фактом чужой жизни коренится
в его разумности и в добрых свойствах его сердца. Шлецер всю
свою жизнь положил на критическое изучение Нестеровой летописи;
за шесть дней до безболезненной кончины Гейм еще читал
лекции и должен был прервать последнюю, потому что его
задушил кашель. Оба возделывали нашу почву, не ища в ней для
себя никакого клада. Как же перед этим высоким подвигоми
уже без всякой мысли, что они копали именно нашу почву,- не
преклониться всякому русскому, и уже преклониться не как
русскому с благодарностью за содеянный труд, но с удивлением
как человеку? Западничество и славянофильство, так не соединимое
в книгах, соединяются без всякого противоречия в живой
натуре человека, которая богаче, могущественнее и правдивее
всякой логики.
Во всяком случае, этот "всероссийский" склад натуры Погодина,
отсутствие в нем провинциализма и филиальности убеждений,
при их живости, горючести,- еще более расширило
круг его сближенности с людьми; и, можно сказать, переходя
из десятилетия в десятилетие он, как кряжистый дуб, если и не
досягал непосредственно, то видел перед собой весь шумящий
около него лес действительности; и что видел, что слышал,
о чем вспоминал или на что надеялся в этом людском лесу -
он заносил в необозримые томики своей Записной книжки изо дня
в день. Мы указали на горизонтальную широкость этих записей,
их все захватывающее содержание в каждую текущую минуту;
и если мы припомним, что эти минуты длились до 1875 года
нашего века, а начались в самом начале 20-х годов,- мы поймем,
как велик их не столько фактический, сколько духовный интерес.
Вот 2-3 мимолетные черточки, показывающие психическую
структуру общества тех лет, когда Погодин начал свой "Дневник".
В Московском университете курс анатомии читал Лодер, друг
и товарищ творца "Фауста" и "Германа и Доротеи". По его
мысли и желанию на одной из стен анатомической залы была
сделана надпись, и мы ее можем понимать как выражение взгляда
маститого ученого на свою науку и на задачу своего служения
ей. Что же, были ли это слова Гиппократа, Гарвея, Мальпиги?
Нет, это была строка из псалма: "Руце Твои сотвористе мя
и создаете мя, вразуми мя, и научуся заповедем Твоим". Погодин,
приведя этот текст, замечает у себя в Дневнике: "Эта священная
надпись слилась в нераздельное целое с самыми первыми начатками
моих научных занятий в Москве" (1, 51).
Это - небесная сторона тех ушедших в могилу дней,
а вот и земная:
Когда Лодер получил анненскую звезду, главенствовавший
в профессорской корпорации медицинского факультета профессор
Мудров повел слушателей своей аудитории (в числе их был
и знаменитый впоследствии Пирогов) поздравить их наставника
и своего товарища с государевой милостью. Когда студенты
почтительно выстроились перед новым кавалером ордена, Мудров,
выступив вперед, вынул из кармана заготовленный лист
и прочел приветствие, "гласом проповедника", по воспоминанию
Пирогова:
"Красуйся светлостию звезды твоея, но подожди еще быть
звездою на небесах" (т. е. не умирай, живи между нами) и т. д.
Мы видим, как в сфере внутренних ощущений, так и внешних
форм, как бы другую породу людей, с другой планеты и уже ни
в каком случае не из нашего отечества, не из нашего века. Между
тем это были наши предки. Вот еще черта, дорисовывающая их
нравственный облик:
Погодин был, как уже выше замечено, из рода крепостного
крестьянства; стесненный одно время в средствах, он обратился
к старичку Сандунову, исполнявшему обязанности инспектора
студентов, за позволением переехать в казенные нумера. "Хорошо,-
сказал старик,- приходи ко мне тогда-то, и мы посмотрим
вместе, где можно тебе поместиться". Назначенный день
наступил, и они отправились в № 14, предназначавшийся для
недостаточных студентов. Комната была почти пуста, большинство
ее обитателей разбрелось куда-то. "Сандунов подошел к одной
кровати: шерстяное, дырявое, грязное одеяло покрывало
постель. Палкой приподнял он одеяло, открылись голые доски.
Старик обратился к Погодину и сказал:
"Нам вот каких надо. Ты такой ли?" (т. е. так ли ты
беден, чтобы в этом нуждался? Иначе не занимай место беднейшего
тебя).
Погодин замечает по этому поводу:
".Нам вот каких надо. Святые слова! Вот был какой дух
в университетском начальстве того времени. Не знаю, какие
гуманные теории и учтивые фразы могут быть сравнены с этими
простыми словами".
Иногда более, нежели в самых фактах, строй души и формы ее
состояния выражаются в структуре речи. И вот еще один, последний
штрих.
Кончившие курс студенты, по тогдашнему благочестивому
и благородному обычаю, ходили благодарить ректора и профессоров
не только за жалованье, но и с любовью посвящавших им
свой труд и знания. Погодин, сдав последний выпускной экзамен,
также отправился к доброму, ласковому ректору Антонскому,
который его очень любил за прилежность к наукам. На беду,
впопыхах и, вероятно, приготовляя благодарственные слова, он
позабыл оставить палку в передней и с ней вошел к нему: \
"Ах-та, что ты это? - вскричал, увидя его, ректор.- Бить-та
пришел ты меня-та. Ай-ай-ай! Что ты это делаешь! Поди-та,
поди-та от меня! Бить-та меня он-та хочет!"
Сгорая от стыда, Погодин бросился к Мерзлякову, рассказал
ему все и просил разъяснить Антону Антоновичу, как и почему
это вышло. Все, конечно, уладилось, и назавтра же ректор обласкал
пылкого ученика, расспросил его о занятиях, семейном
положении и обещал хлопотать о казенном "коште" для заграничного
(научного) путешествия, и пр. (т. I, стр. 105).
Вот с каких людей, каких времен, какой психической структуры
начинается труд г. Барсукова, где жизненные сцены, размышления,
письма,' воспоминания, предположения, чередуясь,
восходят из года в год, без какого-либо перерыва, до времени,
когда писались уже следующие строки:
"Вам, милый юноша, понравилось то, что Самарин говорит
о народе: перечтите-ка да переведите эти фразы на простые
понятия, так и увидите, что это целиком взятые у французских
социалистов и плохо понятые понятия о народе, абстрактно
примененные к нашему народу. Если б об этом можно было
писать, не рискуя впасть в тон доноса, я бы потешился над ним за
эту страницу... Самарин не лучше Булгарцна по его отношению
к натуральной школе, а с этими господами надобно быть осторожному...
Конечно, статья ваша против него жива и дельна,-
но я крайне недоволен ею с одной стороны. Этот барин третировал
нас с вами du haut de sa grandeur, как мальчишек; вы
возражали ему, стоя перед ним на коленях. Ваше заключительное
слово было то, что он даровитый человек. Что Самарин человек
умный - против этого ни слова, хотя его ум парадоксальный
'и бесплодный; что Самарина нельзя никак назвать бездарным
человеком, и с этим я совершенно согласен. Но не быть бездарным
и быть даровитым - это вовсе не одно и то же. Это, впрочем,
общий всех нас недостаток - легкость в производстве в гении
и таланты. В чем увидели вы даровитость Самарина? В том, что он
пишет не так, как Студитский? Но ведь это дурак, а он умен.
Вспомните, что он человек с познаниями, с многосторонним
образованием, говорит на нескольких иностранных языках, читал
в них все лучшее, да не забудьте при этом, что он светский человек.
Что же удивительного, что он умеет написать статью так же
порядочно (comme il faut), как умеет порядочно держать себя
в обществе? Оставляя в стороне его убеждения, в статье его нет
ничего пошлого, глупого, дикого, в отношении к-форме все как
следует; но где же в ней проблеск особенного таланта, вспышки
ума? смысла? Надо быть слишком предубежденным в пользу
такого, чтобы видеть в нем что-нибудь другое, кроме человека
сухого, черствого, с умом парадоксальным, больше возбужденным
и развитым, нежели природным, человека холодного, самолюбивого,
завистливого, иногда блестящего по причине злости,
но всегда мелкого и посредственного... Вы имели случай раздавить
его; вам это было легче сделать, чем мне. Дело в том, что
в своих фантазиях он опирается на источники русской истории, тут
я - пас. Он мне сказал об Ипатьевской летописи, а я не знаю и об
существовании ее; вы - другое дело, вы читали и изучали, и ею же
его и могли бить. Вы это и сделали, но с таким уважением к нему.
А вместо этого вам следовало бы подавить его вежливой иронией,
презрительной насмешкой... Церемониться с славянофилами нечего.
Я не знаю Киреевских, Ивана и Петра, но, судя по рассказам
Грановского и Герцена, это фанатики полупомешанные, особенно
Иван, но люди благородные и честные; я хорошо знаю лично
К. С. Аксакова: это человек, в котором благородство - инстинкт
натуры; я мало знаю брата его Ивана Сергеевича и не знаю, до
какой степени он славянофил, но не сомневаюсь в его личном'
благородстве. За исключением этих людей, все остальные славянофилы,
знакомые мне лично или только по сочинениям, страшные
и на все готовые... или, по крайней мере, пошлецы. Самарин не
лучше других; от его статьи несет мерзостью. Эти господа чувствуют
свое бессилие, свою слабость и хотят заменить их дерзостью,
наглостью и ругательным тоном. В их рядах нет ни одного
человека с талантом. Их журнал, Москвитянин, читаемый только
собственными сотрудниками, и Московский сборник - издание
для охотников. А журналы их противников, Отечественные Записки
и Современник, расходятся тысячами, их читают, о них говорят,
их мнения в ходу. Да что об этом толковать много! Катать их!..
И Бог вам судья, что отпустили живым одного из них, имея его
под пятой своей!.." (IX, стр. 35-37).
Так писал Белинский в 1847 г. своему молодому другу, начинающему
ученому, Кон. Кавелину, по поводу его Ответа
Ю. Ф. Самарину на статью последнего: О мнениях "Современника"
исторических и литературных (этот журнал только что
перешел тогда от Плетнева к Краевскому и Некрасову). От тона,
от новых приемов, которые слышатся в этом письме и которые
через немного лет (60-е годы) мы увидим на страницах всех почти
журналов, перейдем на минуту к воззрениям более практическим,
высказанным тем же человеком:
"Некто Кулиш,- писал Белинский Анненкову,- в Звездочке,
журнале, который издает Ишимова для детей, напечатал Историю
Малороссии, где сказал, что Малороссия должна или отторгнуться
от России, или погибнуть. Прошел год - и ничего, как вдруг
Государь получает от какого-то эту книжку с отметкой фразы...
| Можете представить, в каком ужасе было министерство просвещения
(тогда заведовавшее цензурой). Мусин-Пушкин накинулся на
переводы французских повестей, воображая, что в них-то Кулиш
набрался хохлацкого патриотизма. Вот что делают эти скотыI
либералишки! Ох, эти мне хохлы! Либеральничают во имя галушек
| ,И вареников с свиным салом! И вот теперь писать ничего нельзя:
[ рее марают. А с другой стороны, как и жаловаться на Правительстсво?
Какое же Правительство позволит пёчатно проповедовать
отторжение от него области... Наводил я справки о Шевченке
и убедился окончательно, что вне религии вера есть никуда не
' годная вещь. Вы помните, что верующий друг мой говорил мне,
что он верит, что Шевченко - человек достойный и прекрасный.
I' Вера делает чудеса, творит людей из ослов и дубин, стало быть,
| она может и из Шевченко сделать, пожалуй, мученика свободы. Но
| здравый смысл в Шевченке должен видеть осла, дурака и пошлеца,
I а сверх того, горького пьяницу, любителя горилки по патриотизму
|, хохлацкому. Этот хохлацкий радикал написал два пасквиля. Читая
один пасквиль. Государь хохотал, и, вероятно, дело тем и кончилось
бы, и дурак не пострадал бы за то только, что он глуп. Но
когда Государь прочел другой пасквиль, то пришел в великий гнев.
Я не читал этих пасквилей, и никто из моих знакомых их не читал.
Шевченко послали на Кавказ за эту литературу солдатом. Мне не
жаль его: будь я его судьей, я сделал бы не меньше. Я питаю
личную вражду к такого рода либералам. Это - враги всякого
успеха. Своими дерзкими глупостями они раздражают правительство,
делают его подозрительным, готовым видеть бунт там, где
нет ровно ничего, и вызывают меры крутые и гибельные для
литературы и просвещения" (IX, стр. 230-231).
Еще несколько строк об отношении к внутренней собственной
|; жизни (малорусская все-таки отделена от нас некоторой чертой),
Ц и нам станет ясно в своей тенденции обрисовывающееся здесь
| миросозерцание.
| В 1847 г. на кафедру Московского университета вступил лю||
бимый ученик Грановского П. Н. Кудрявцев - происхождением
из духовного звания и прошедший через семинарию. Только что
вернувшись из-за границы, он поселился, чтобы быть ближе
к отцу своему (священнику), в Замоскворечье и взял к себе сестру:
^вдову тоже священника, с маленькими детьми.
"Кудрявцев,- писал Анненкову В. Боткин, член кружка Белинского
и Герцена,- начинает свои лекции в сентябре. Я не
; 85
знаю еще, где он будет жить; но то, что он будет жить вместе
с своей сестрою, вдовой священника, и у которой четверо маленьких
детей,- и Кудрявцев не имеет достаточно силы воли,
чтобы отделаться от этого родственного деспотизма,- это
представляет мало утешительного. Поймите, что это за'мир,
что за сфера! Да досадно еще то, что Кудрявцев чувствует себя
хорошо в этой сфере... В его уме нет ни малейшей смелости, он
набит авторитетами... Мне сдается, что Белинский разделяет
мои предчувствия" (IX, стр. 223).
И еще, после свидания с Кудрявцевым, он писал: "Только
сегодня увиделся я с Кудрявцевым, между тем как он уже
более двух недель в Москве. Он пришел ко мне, словно убитый.
(Кудрявцев вскоре умер от чахотки, первые признаки которой
у .него появились во время двухгодового заграничного путешествия,
но Боткин не догадывался об этом.) Эти семейные
обстоятельства его ужасно отделали: глаза впали, лицо -
цвета пергамента. Кудрявцев несообщителен, я от него не мог
ничего узнать, но всячески старался развеселить его и часа
через два немного успел. Из Европы попасть в сферу духовную!
А силы воли нет, чтоб решительно отделаться от нее. И за
это он дорого заплатит. Поселился он с сестрой, у которой
четверо детей, за Москвой-рекой, чтобы быть поближе к отцу.
В таких положениях juste milieu никуда не годится. Addio"
(IX, 223). Белинский же об умственной стороне Кудрявцева
писал несколько ранее, до его .возвращения из-за границы:
"Этот человек никогда не выйдет из своей коры. Он и в Париж
привез с собою свою Москву. Что за узкое созерцание, что
за бедные интересы, что за ребяческие идеалы. Кудрявцев -
духовно малолетний, нравственный и умственный недоросль...
и вся беда в том, что он москвич" (там же, стр. 222).
Уже умирающей почти рукой, Белинский писал приведенные
выше письма, всего за несколько месяцев до смерти; и осуждением
дышут его строки. Любовь Кулиша и Шевченко к своей
Украине, к ее быту, к ее людям, к этим тысячам покачнувшихся
набок деревень, с звучащими там песнями, с передаваемыми
рассказами,- все это кажется ему малозначительным сравнительно
с "французскими повестями", которые вдруг стала
марать цензура, вовремя не догадавшаяся замарать эти строки.
Эту их любовь - прекрасного поэта и горячего историка - он
топчет - топчет их привязанность к родной земле, которая
мешает его любви к понятиям французской словесности. И сущность
этих понятий, как видно из писем его же и Боткина
О Кудрявцеве, отражалась, хотя и косвенно, как некоторая
темная неприязнь и глухое непонимание своей собственной
земли, того материнского чрева, которое их всех выкормило
и выносило.
От Белинского, от его предсмертных литературных трудов,
которые писались под влиянием чувства, для нас теперь вскрытого,
пошла целая группа писателей, надолго получившая преобладание
над всеми остальными течениями нашей литературы.
Чернышевский, Добролюбов, Писарев, Шелгунов, из художников
- Некрасов и Салтыков, и, наконец, г. Н. Михайловский и г.
I. Скабичевский - все эти люди, как бы преемственно развивая
i. в себе последний порыв Белинского, только приложили его ко
всей многообразной действительности - в стихах, в прозе, сатире,
романе и главным образом все-таки в критике. Очень развитый,
очень многословно выраженный - это есть все один и тот
'же порыв отвергнуть, растоптать, унизить чужую любовь, чужое
t-.уважение, и наконец, самую действительность,- не по основаниям
каким-нибудь и даже вообще не после какой-нибудь поверки,
'но потому только, что все это растет вй из тех "французских
повестей", которые им были и остаются дороги более, нежели
людские поколения, их живая кровь, всякая реальная действите:
льность. В разное время этими "французскими повестями" стано'
вилось различное: то, как для Белинского,- французские социа:
льные теоретики; то, как было позднее,- теоретики того же
| склада Англии и Германии; но что объединяет всех этих людей
- это невнимание к чему-нибудь еще, кроме их занимающих
"сюжетов", и неразборчивость в средствах, какими можно привлечь
к ним внимание остальных частей человечества (см. слова
Белинского: "Да что долго толковать - катай их всех", сказанные
о людях, которые и "знали" то, чего он "не знал", и у которых
"благородство" было "инстинкт натуры"). Знаменитый критик
негодовал, каким образом судьба Малороссии может быть
поставлена наряду с зачеркнутыми цензурой французскими пове|
стями; очень скоро настало время, когда вообще перестали понимать,
каким образом серая, хмурая, некрасивая Россия в своих
ежедневных нуждах, в своем историческом труде, в своей молитве,
для нее дорогих преданиях и, наконед, во всем ею исповедуемом
вот уже тысячу лет может стоять пр
...Поділитися у соцмережах
