Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
...ействовал, о целом комплексе явлений и условий
жизненных, Я говорю о цивилизации - чем она стала без веры
и без законов иных над собой, чем отвечающие ее комфорту.
' "Если свидетель ложно донес на брата своего, то .сделайте ему то, что он
умышлял сделать брату своему". (Второзаконие, XIX, 18-19),
э "А отроковице (соблазненной) ничего ве делать, на отроховице нет преступления
смертного" (Второзаконие, XXII, 26). "Она пусть будет женой соблазнившего,
потому что он опорочил ее: во всю жизнь свою он не может развестись
с ней" (там же, стих 29). Замечательно, что мать Габриэли, без сомнения не зная
ничего о Второзаконии, требовала, в сущности, его применения.
ХРИСТИАНСТВО ПАССИВНО ИЛИ АКТИВНО?
Мы не приготовляемся решать этого вопроса. Наша мысль
[скромнее и законнее; мы только обводим красной чертой этот
вопрос, останавливаем на нем человеческое внимание и хотели
|бы, чтобы он въязвился в душу каждого и начал в ней мучительно
^саднить - но именно как вопрос. В грядущей дали веков,
"мы предвидим, он так же заволнует и соберет около себя
христианское человечество, как в первые века его эры оно
'мучительно волновалось и собиралось около вопроса об "еди;
несущий" или только "одинаковости" (т. е. по одним качествам)
"Отца" и "Сына". Нерв, в нас живущий и нас питающий,-
"двигательный ли"? или только "чувствующий"? Или, наконец,
он даже и не "чувствующий", а лишь светящийся в нас и нас
святящий? Что за мелодия, льющаяся в двутысячелетнем почти
здании нашей цивилизации: зовет ли она нас? или только успокаивает?
Странные вопросы; мы их не поднимали бы, если
бы уже не видели окрест совершенно твердых, хотя и не обдумчивых
их решений в одну'сторону.
Вот одно из них. Пушкин умер; умер в окружении таких.
обстоятельств, измучивших душу поэта и огрязнивших его
жизнь, что чувство скорби и гнева невольно волнуется около его
памяти; мы думали - этот гнев в нас, эта скорбь естественны.
Но вот проводится перед нами успокаивающая мысль, что, подобным
же гневом и скорбью волнуясь, поэт, собственно, и "убил
себя", "законно заслужил" свою смерть:
Жизнь его не враг отъял,
Он своею силой пал,
Жертва гибельного гнева...
- так над могилой поэта скандирует г. Вл. Соловьев ("Судьба
Пушкина", "Вести. Европы", сентябрь 1897 г.) и, успокоенный,
предлагает и нам успокоиться. Но почему? и разве нет святого
.негодования? "Нет",- отвечает он; и развивает, как фундамент
^ своего воззрения, идею пассивного христианства:
''\ "В отеческих писаниях - кажется, в Лимонарии св. Софро|
ния, патриарха Иерусалимского,- я читал такой рассказ. К зна|менитому
подвижнику пришел начинающий монах, прося ука|эать
ему путь совершенства. "Этой ночью,-сказал ему старец,-
| ступай на кладбище и до утра восхваляй погребенных там покой:риков,
а потом приди и скажи мне, как они примут твои хвалы".
tHa другой день монах возвращается с кладбища. "Исполнил
я твое приказание, отче! Всю ночь громким голосом восхвалял
143
я этих покойников, величал их святыми, преблаженными отцами,
великими праведниками и угодниками Божиими, светильниками
вселенной, кладезями премудрости, солью земли; приписал им
все добродетели, о коих только читал в священном писании
и в эллинских книгах".- "Ну, что же? Как .выразили они тебе
свое удовольствие?" - "Никак, отче: все время хранили молча""
ние, ни единого слова я от них не услыхал".- "Это весьма
удивительно,- сказал старец,- но вот что ты сделай: этой
ночью ступай туда опять и ругай их до утра, как только можешь
сильнее; тут уж они, наверно, заговорят". На следующий день
монах опять возвратился с отчетом: "Всячески поносил я их
и позорил, называл псами нечистыми, сосудами дьявольскими,
богоотступниками; приравнивал их ко всем злодеям из Ветхого
и Нового заветов, от Каина-братоубийцы до Иуды-предателя, от
Гивсонитов неистовых и до Анании и Сапфиры богообманщиков,
укорял их во всех ересях, от Симоновой и Валентиновой до
новоявленной монофелитской".- "Ну, что же? Как же ты спасся
от их гнева?" - "Никак, отче! Они все время безмолвствовали.
Я даже ухо прикладывал к могилам, но никто и не пошевельнулся".-
"Вот видишь,- сказал старец,- ты поднялся на первую
ступень ангельского жития, которая есть послушание; вершины
же этого жития на земле достигнешь лишь тогда, когда будешь
так же равнодушен и к похвалам, и к обидам, как эти мертвецы"
(Там. же, стр. 142-143).
Мы поражены; но во всяком случае - мы остановлены. Подавляя
под святоотеческой страницей гнев в себе, загоняя его
внутрь, мы пробегаем раз, мы пробегаем два статью богослова
и философа наших дней и видим, что, предложив нам "успокоиться"
и "спокойный" сам, он не вовсе беззаботен. "Довлея
днесь" и, кажется, "не печась на утре", в осторожной и обдуманной
статье он, отвлекаясь от Лимонария, поновляет венок на
могиле Писарева ("ясный, последовательный и замечательный
писатель", стр. 145), пускает стрелу в г. Мережковского (стр. 146),
соглашается и с г. Спасовичем, что Пушкин был, в сущности,
пустой человек, и даже прибавляет, что он был лживый человек
(стр. 136-137 и 150); но не противоречит и гг. Энгельгардту,
Буренину и Розанову, что как поэт, собственно, он правда был
велик. "Довлеет дневи злоба его..." Наши дела хорошо закончены,
"округленно" закончены; а поэт? Ну, что поэт:
Спящий в гробе - мирно спи;
Жизнью пользуйся - живущий.
Я хочу сказать, что идея пассивного христианства имеет одну
мучительную в себе сторону: "успокаивая" нас, она наконец
оледеняет нас; мы становимся несколько похожи если не на
"почивших" Лимонария св. Софрония, то на обыкновенную
ледяную сосульку, и в таком виде не только говорим, думаем
и чувствуем -
Спящий в гробе- мирно спи,
ВО и живых принимая как бы за "спящих в гробе", "не печемся"
|о них и даже как-то их не совестимся. Чудовищный эгоизм,
ИКеслыханный холод отношений... да оглянемся же: все это -
вокруг нас, это и есть зрелище обледенелой, в сущности, христи1'анской
цивилизации, гДе есть все в добродетели, но все - номирйльно;
и если мы подумаем: да почему? - то источник этого
|й откроем именно в этом без-нервном понимании христианства.
I Без-нервное христианство... Да, но тайна, глубокая и великая,
|состоит в том, что основания для него имеются. Мы перебежим
|от статьи о Пушкине, принадлежащей перу зыбкому и колеб|
лющемуся, к писателю твердому и глубокомысленному, хотя он
/не был ни "философом", ни "богословом". Это - Лесков; вот
| взгляд его, уже очевидно высказанный не под дуновением религи|,озно-поэтической
"минутки", но сложившийся годами и, может
| быть, десятилетиями. Он высказан в прекрасном его рассказе "На
| краю света", в виде беседы одного старого архиерея о срав|
нительных достоинствах живописного изображения Спасителя на
Западе и у нас. Высокоопытный епископ, в ряде тонких сопоставлений,
имеет в виду приблизиться к идеалу понимания Лика; но
мы чувствуем, что тут есть и больше: усилие уловить незамутившуюся
истину самого христианства. Идет не "спор" - этот
термин отверг епископ, а "беседа"; и мы приведем весь диалог,
с подаваемыми старцу репликами.
"Епископ взял со стола большой, богато украшенный резьбой
из слоновой кости альбом и, раскрыв его, сказал:
- Вот наш Господь! Зову вас посмотреть! Здесь я собрал
много изображений Его лица. Вот он сидит у кладезя с женой
самаритянской,- работа дивная; художник, надо думать, понимал
и лицо, и момент.
- Да, мне тоже кажется, владыко, что это сделано с понятием,-
отвечал собеседник.
- Однако, нет ли здесь в Божественном лице излишней мягкости?
Не кажется вам, что Ему уж слишком все равно, сколько
эта женщина имела мужей и что нынешний муж ей не муж?
Все присутствующие молчали; архиерей это заметил
и продолжал:
- Мне кажется, сюда немного строгого внимания было бы
чертой нелишнею.
- Вы правы, может быть, владыко.
- Распространенная картина; мне доводилось ее часто видеть,
преимущественно у дам. Посмотрим далее. Опять великий
мастер. Христа целует Иуда. Как кажется вам здесь Господен
лик? Какая сдержанность и доброта! Не правда ли? Прекрасное
изображение.
- Прекрасньш лик!
- Однако, не слишком ли много здесь усилия сдерживаться?
Смотрите: левая щека, мне кажется, дрожит, и на устах как бы
гадливость.
- Конечно, это есть, владыко.
- О, да; да ведь Иуда ее уж, разумеется, и стоил; и раб,
и льстец -он очень мог ее вызвать у всякого... только, впрочем,
не у Христа, Который ничем не брезговал, а всех жалел. Ну, мы
этого пропустим; Он нас, кажется, не совсем удовлетворяет, хотя
я знаю одного большого сановника, который мне говорил, что он
удачнее этого изображения Христа представить себе не может.
Вот вновь Христос и тоже кисть великая писала - Тициан.
Перед Господом стоит коварный фарисей с динарием. Смотритека:
какой лукавый старец, но Христос... Ох, я боюсь! смотрите:
нет ли тут презрения на Его лице?
- Оно и быть могло, владыко!
- Могло, не спорю: старец - гадок; но я, молясь, таким себе
не мыслю Господа и думаю, что это неудобно. Не правда ли?
Мы отвечали согласием, находя, что представлять лицо Христа
в таком выражении неудобно, особенно вознося к Нему молитвы.
- Совершенно с вами в этом согласен и даже припоминаю
себе об этом спор мой некогда с одним дипломатам, которому
этот Христос только и нравился; но, впрочем, что же? ...момент
дипломатический. Но пойдемте далее: вот тут уже, с этих мест,
у меня начинаются одинокие изображения Господа, без соседей.
Вот вам снимок с прекрасной головы скульптора Кауера: хорош,
хорош! - ни слова; но мне, воля ваша, эта академическая голова
напоминает гораздо менее Христа, чем Платона. Вот Он, еще...
какой страдалец... какой ужасный вид придал Ему Метсу!.. Не
понимаю, зачем он Его так избил, иссек и искровянил?.. Это,
право, ужасно! Опухли веки, кровь и синяки... весь дух, кажется,
из Него выбит, и на одно страдающее тело уже смотреть даже
страшно. Перевернем скорей, Он тут внушает только сострадание,
и ничего более.- Вот вам Лафон, может быть, и небольшой
художник, да на многих нынче хорошо потрафил; он, как видите,
понял Христа иначе, чем все предыдущие, и иначе Его себе и нам
представил: фигура стройная и привлекательная, лик добрый,
голубиный взгляд под чистым лбом, и как легко волнуются здесь
кудри: тут локоны, тут эти петушки, крутясь, легли на лбу.
Красиво, право! а на руке Его пылает сердце, обвитое терновою
лозою. Это "Sacre coeur", что отцы-иезуиты проповедуют; мне
кто-то сказывал, что они и вдохновляли сего господина Лафона
чертить это изображение; но оно, впрочем, нравится и тем,
которые думают, что у них нет ничего общего с отцами-иезуитами.
Помню, мне как-то раз, в лютый мороз, довелось заехать
в Петербурге к одному русскому князю, который показывал мне
чудеса своих палат, и вот там, не совсем на месте - в зимнем
саду, я увидел впервые этого Христа. Картина в рамочке стояла
на столе, перед которым сидела княгиня и мечтала. Прекрасная
была обстановка: пальмы, аурумы, бананы, щебечут и порхают
птички, и она мечтает. О чем? Она мне сказала: "ищет Христа".
Я тогда и всмотрелся в это изображение. Действительно, смотрите,
как он эффектно выходит, или, лучше сказать, износится из
этой тьмы; за ним ничего: ни этих пророков, которые докучали
i, бегая в своих лохмотьях и цепляясь даже за царские колес|иицы,-
ничего этого нет: а только тьма... тьма фантазии. Эта
ама - пошли ей Бог здоровья - первая мне и объяснила тайну,
як находить Христа, после чего я и не спорю с господином
апитаном (оппонент архиерея), что иностранные проповедники
' нас не одним жидам Его покажут, а всем, кому хочется, чтобы
|0н пришел под пальмы и бананы слушать канареек. Только Он
|ли туда придет? Не пришел бы под Его след кто другой к ним?
^Признаюсь вам, я этому щеголеватому, канареечному Христу
^охотно предпочел бы вот эту жидоватую главу Гверчино, хотя
'и она говорит мне только о добром и восторженном раввине,
; которого, по определению господина Ренана, можно было любить
и с удовольствием слушать... И вот вам, сколько понимании
и представлений о Том, Кто один всем нам на потребу! Закроем
теперь все это и обернитесь к углу, к которому стоите спиной:
опять лик Христов, и уже на сей раз это именно не. лицо - а лик.
Типическое русской изображение Господа: взгляд прям и прост;
"темя возвышенное, что, как известно, и по системе Лафатера
означает способность возвышенного богопочтения; в^ лике есть
выражение, но нет страстей. Как достигали такой прелести изображения
наши старые мастера? - это осталось их тайной, которая
и умерла вместе с ними и с их отверженным искусством.
Просто - до невозможности желать простейшего в искусстве:
черты чуть слегка означены, а впечатление полно; мужиковат Он,
правда, но при всем том Ему подобает поклонение, и как кому
угодно, а по-моему, наш простодушный мастер лучше всех понял
- Кого ему надо было написать. Мужиковат Он, повторяю
вам, и в зимний сад Его не позовут послушать канареек, да что
беды! - где Он каким открылся, там таким и ходит; а к нам
зашел Он в рабьем зраке и так и ходит, не имея где главы
приклонить от Петербурга до Камчатки. Знать, Ему это нравится
- принимать с нами поношения от тех, кто пьет кровь Его
и ее же проливает. И вот, в эту же меру, в какую, по-моему,
проще и удачнее наше народное искусство поняло внешние черты
Христова изображения,- и народный дух наш, может быть,
ближе к истине постиг и внутренние черты Его характера" ("Яа
краю света", гл. I; Сочинения Лескова, т. I, изд. 1889 г., стр.
Ш--686).
Вот мысль, в сущности, та же, которая содержится и в приведенной
у г. Вл. Соловьева выдержке, но только глубже и утонченнее
развитая, и главное - идущая к самому источнику. Некоторый
вид богомыслия положен в основу там и здесь, "Есть
выражение, но нет страстей" - вот центр всего рассуждения;
"мастер понял, Кого ему надо написать"; "Ему подобает поклонение",
т. е. тогда как там, в европейском художестве, мы имеем
картины - здесь, под кистью русского мастера, возник образ
поклоняемый. Это - цельный взгляд, цельная философия; и она
так мало еще канонизирована, что, сохраняя всю скромность, мы
можем подойти к ней с критикой.
"Нет страстей", и из очень внимательно построенной диалектики
видно, что нет - по выраженному и защищаемому представлению
- самых корней этих страстей, нет их, как подавленного,
побежденного, как Предмета борьбы и, наконец, преодоления.
Но тогда в чем же и как было выражено в Спасителе
"человеческое", о коем вселенские соборы уже отвергли предположение,
что оно было "поглощено Божеством",- мнение,
которое мы находим, в сущности, у Лескова и к которому
склонявшиеся в древности были признаны "еретиками"? "Черты
суть слегка означены" - вот многозначительное выражение, т. е.
они дают как бы рамку человека - сосуд, за внешним краем
коего сейчас же начинается и до глубины идет божество. Но что
же тогда есть от человека? цвет щек и кожи, и она сама тонкой
пленкой. "Человеческое" не только поглощено, но оно, при таком
взгляде, и искоренено - а ни такую мысль мы не смеем решиться.
Очевидно,- и на это прямо указывает вселенское понимание
- в Спасителе были в слиянии как Божество, так и человечество,
не в предикатах только своих, но и в самом существе.
Спаситель был не только "всемогущ" и "всеведущ", но он был
Бог; так точно и человек присутствовал в нем не как портретный
очерк, но и глубже, т. е. именно как сплетение страстей или, по
крайней мере, их корни. Изгнание торгующих из храма не вовсе
исключало гнев; и у Матфея, против книжников и фарисеев, мы
читаем и отвращение, и негодование: "Горе вам, украшающие
гробницы пророков..." Вообще, у четырех евангелистов мы усматриваем
в образе Спасителя полный очерк всего круга человеческих
страстей, но их слияние с Божеством сказалось в их мере:
они везде взяты в такой гармонии, что ни на одно сердце
человеческое не произвели бы того отталкивающего впечатления,
как его произвели все человеческие попытки выразить в художестве
Его лицо, так справедливо отторгнутые архиереем и Лесковым.
Не правы художники те; не прав, однако, и Лесков, Христос
неизобразим, неподсилен человеку; это - тайна, и, вероятно,
это - сущность Его божества. Но попытки передать Его "с
выражением, но без страстей" глубочайшим образом неправильны,
и "штрихи едва намечены" - это показывает бегство от
задачи, а не ее выполнение. "Бога никто же нигде же видел"; Его
видели те, между коими он ходил 33 года, но нам никакой силы
и никакого дара Его представления и уразумения во внешних
чертах не дано."Это замечательно, но и бесспорно: на картинах,
где есть фигура Христа,- собственно, есть под картинами Его
подпись, т. е. подпись об Его имени, но на картинах нет Христа,
и потому без сомнения, что Он непредставим, неизобразим.
Темные старинные лики Христа нам более нравятся потому, что
они неясны, что мы не можем тут ничего определенного разглядеть;
есть место, к которому мы относим мысль свою, и нет
определенных линий, которые обозначали бы Того, Кто необозначим.
Почерневшее от времени художество, как и "едва намеченные
штрихи", лучше потому, что они приближаются к отсут14S
[Ствию штрихов, к отказу художества от несоответственной ему
Задачи: "как бы нет вовсе картины" - и вот уже начало "образа",
куда мы можем отнести молитву. Но здесь мы оставляем художество
и обратимся к художнику, т. е. мы обратимся к самому
!; Человеку, который глубоко подчиняется наполняющим его об^
разам ив зависимости от того, как представляет себе Бога,-
' формируется сам.
- Пробегая очерк Лескова и - еще лучше - переписывая его,
мы ясно видим, до чего страсть волнуется под ним. Представление
Христа, и притом "без страстей", наполняет мысль архиерея
и, конечно, за ним стоящего Лескова, но удивительно - очерк,
приведенный нами, груб и до известной степени изуродован
этими царапающими строчками, в которых отмечены и задеты
все почти общественные положения: и "дипломат", и "важный
'сановник", "князь" и "княгиня", и чуть ли даже не "канарейки"
и "бананы". Отсутствие того, что мы выражаем несколько расплывающимся
и в этой именно расплывчатости верным термином
"благость",- поражает нас здесь:
И ничего во всей природе
Благословить он не хотел.
Это- удивительно: игра чувств, аналогичная "заботам"
г. Вл. Соловьева. И здесь, как там, она вытекла около представления,
по существу, казалось бы, исключающего всякие земные
заботы и "мятежность духа". Таинственным, каким-то внутренним
преломлением принцип "не пецитеся" отразился в обоих
случаях, и отражается всегда, бездной земного "попечения", но
в искаженной и загрязненной форме. Откуда это? как возможно?
где угол преломляющий?
Да именно - в этом пассивном идеале и в представлении
Христа "с выражением", но без зачатков "страстей". Горячими
желаниями, "молитвою", страстным вожделением мы закопались
в могилу и лежим около "покойников" Лимонария; "бесстрастно"
лежим, по другой версии "богомыслия". С этим можно
было бы помириться; но полная действительность состоит в том,
что мы остаемся в то же время и на земле, под светом дня, но уже
здесь остаемся вовсе без "молитвы" - для величайших глубин
греха, в самых смрадных его формах. "Небо" для нас - там, на
кладбище; здесь - только "земля", и уже не освещаемая нисколько
"небом", без "молитвы" пронизывающей нас в ежедневном
дыхании, сопутствующей каждому мигу труда и ежесекундных
наших вожделений. Здесь - "nefas", "нечисть",-! и именно в полноту
того, как всякое "las", всякая "святость" нами отнесены
туда - в небо "бесстрастного" лежания около "упокойников".
Таким образом, крайний спиритуализм в понимании христианства,
поглощение в Христе "человека" "Божеством" - от которого
предостерегали нас вселенские соборы - отразились полной материализацией
христианства, ежесекундных и повсеместных
всплесков христианского моря.
Отсюда текут его антиномии; "антиномиями" Кант назвал
коренные и идущие от самого начала противоречия нашего разума,
и есть такие же "противоречия" в нашей цивилизации. Остановимся
на некоторых. Евангелие есть книга бесплотных отношений
- целомудрия, возведенного к абсолюту; и между тем цивилизация,
казалось бы на нем основанная, есть первая в истории,
где проституция регистрируется, регламентируется и имеет свое
законодательство, как есть законодательство фабричное. "Истинно
говорю вам - верблюду легче войти в игольные уши, чем
богатому в царство небесное",- и вот мы видим, что именно
"стяжелюбивый юноша" есть господствующий в нашей жизни
тип. "Богатый и Лазарь" - какая вековечная притча; но где еще
была более роскошная, более блистательная, "блистающая в одеждах"
и всяческой "неге" цивилизация, как наша? Поразительно,
что все течет обратно: не то чтобы по разным путям расходится
- "слово" правее и "дело" немножечко влево; нет - они
диаметрально кидаются навстречу друг другу. "Царство не от
мира сего" ...но было ли "царство" когда-нибудь более от "сего
мира", столь поразительно светское, щеголеватое, до последних
своих недр суетное и объективное, без всякой в себе тайны, без
трогательности и нежного? "Не пецитеся на утро, утренний бо
собою печется" - и нет, не было еще мира, который тревогу
свою простирал бы так далеко, как наш: мы боимся и кометы,
которая как бы не разбила землю, и пересыхания вод на нашем
шаре, и исчезновения на нем воздуха, и охлаждения солнца,
и падения земли на солнце - космического "пожара". Трусость
и "попечение", которые решительно не имеют себе примеров
в истории. "Религия любви и милосердия..." Странник в Аравии
или в Тибете, подходя к шалашу бедуина или к войлочной
кибитке татарина, находит не только кров себе; ему не только
"омоют ноги" холодной водой, которая облегчит прилив к ним
крови (какая предусмотрительная и утонченная заботливость!),
но за его жизнь и безопасность, если даже он вошел в палатку
кровного врага, этим врагом будет положена жизнь. Главное -
это обычай, т. е. везде, для всякого, не обегая ни одной палатки.
Пусть "кровный враг" зарежет нас сейчас, как только вы выйдете
из-под его крова. Да, потом зарежет - Восток не претендует, как
Запад, на "прощение" всяческих "обид": он мстит, волнуется,
негодует и не знает ни нашего "неделания", ни нашего "несопротивления
злу". Но пока вы в палатке врага - вы не в дремучем
лесу, не в берлоге зверя, вы где-то в священном убежище, над
вами ясно простерт религиозный закон, не переступаемый ни для
какой ярости, ни для какого омрачения рассудка. Теперь возьмите
наш западный мир: куда вы пойдете, в какой дом осмелитесь
войти, где на вас не посмотрели бы с величайшим удивлением
и с некоторым безмолвным "мы не от мира сего" не затворили
бы перед вами дверь? "Взгляните на лилии полевые: и Соломон
в красоте одежд не был украшен лучше их"; "птицы не сеют, не
жнут - и Отец Небесный питает их",- это вы слышите в утеше150
ние, когда в величайшей нужде, в безысходном горе, полный
растерянности обращаете речь к "брату"; и как часто - о, почти
всегда! - этот словесный "хлеб" есть единственный, который вы
получаете в напитание. Погибнуть на площади, т. е. перед людными
домами, замерзнуть на улице, быть растленной ради рубля,
который даст ужин,- о, ведь это наша история, это хроника
наших газет, отдел "мелких" и самых любопытных в них "известий".
"Мелких известий" - как характерно это название! жизнь
человека для нас "мелка", она привычно мелка, она "мелка" для
всех, и газеты только выражают мнение всех, последуют суждению
всех, когда набирают эти известия мельчайшим шрифтом,
позади телеграмм о том, что корабль, везущий Фора, уже доехал
до Антверпена. Филантропия подбирает замерзающих и растлеваемых:
да, это характерно - выделился общественный институт,
почти государственное министерство, чтобы исполнить то,
чего около себя, вокруг себя никто исполнить не хочет. Зажегся
очаг милосердия, как в морозы зажигаются костры на улицах...
ну, да потому и зажегся, что атмосфера пронизана холодом, и,
в сущности, каждый порознь есть полузамерзающий.
Вот эти "антиномии". Не забывая, прервем их и возвратимся
к частному факту, который пробудил в нас эти общие мысли.
Г. Вл. Соловьев существенно неправильно понял христианство,
оценив "Судьбу Пушкина". Он осудил поэта за активность,
и так строго, что даже присудил к смерти. Он задается вопросом,
что стал бы делать поэт, если бы тяжело ранил и даже убил так
измучившего его, так оскорбившего и, наконец,-так неотвязчивого
Геккерна. Он серьезно думает, что "с горя" Пушкин
пошел бы на Афон, постригся бы в монахи (стр. 155). Человека
гонят, травят в обществе, и когда, загнанный домой, он оборачивается
у порога - он видит, что преследователи не щадят и его
крова и следуют за ним по пятам. "Attendez, je me sens assez de
force pour tirer mon coup!" - тут весь Пушкин в простоте и правде
своего гнева. "Что стал бы делать он, убивши?" - то, что
и солдат, в сражении честно защищавший свое отечество, или что
делал гр. Л. Толстой, бывший на севастопольских бастионах, и,
верно, не праздно там бывший. И Пушкин защищал ближайшее
отечество свое - свой кров, свою семью, жену свою; все это
защищал в "чести", как и воин отстаивает не всегда существование,
но часто только "честь", доброе имя, правую гордость
своего отечества. Нисколько и ни в чем все это не противоречит
активному христианству и тем "корням" страстей, которых бытие
в Богочеловеке утверждали соборы, и так напрасно в них
усомнился Лесков, сомневается г. Вл. Соловьев.
Еще два слова о занимающей нас статье: г. Вл. Соловьев
собирает документы лживости Пушкина и везде ошибается в психологическом
их анализе. Как Пушкин мог, спрашивает он,
почти в одно время написать о том же лице и известное стихотворение:
"Я помню чудное мгновенье" - и назвать это лицо в частном
письме - "наша вавилонская блудница, Анна Петровна"
(стр. 137). Друг или "приятель" Достоевского и, вероятно, знаток
его сочинений, г. Вл. Соловьев мог бы быть проницательнее
в отношении именно этих тем. Красота телесная есть страшна
...Поділитися у соцмережах
