Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
...о цветка на другой ветви, с яблоком и цветами:
так на всех шести ветвях, выходящих из светильника; а на стебле
светильника должны быть четыре чашечки наподобие миндального
цветка, с яблоками и цветами: у шести ветвей, выходящих из
стебля светильника, яблоко под двумя ветвями, и яблоко под
третьими двумя ветвями, его; яблоки и ветви их из него должны
200
ходить... Смотри- сделай все, как я показал тебе (т. е. МоЬю)
на горе" (Синае).
К. Это - что-то напоминающее Рахиль и Лию, соперничающих
|адородии и берущих в помощь себе служанок Валлу и Зелфу
"ытие", гл. 30). Мы говорим о множестве символов в его
[роении, которые все суть символы плодоношения; но взглям
же еще раз на него: "И сделай к нему семь лампад, и поставь
| него лампады его - чтобы светили ва переднюю его сторону"
[х 37). Вот в миньятюре весь Израиль: несущий как светильперед
собой свое чадородие; "дуб Мамврййский", вечно
меняющийся, весь состоящий из "стеблей", "ветвей", "миньных
цветов" и "яблоков" (в древности - это возбудитель
эдородия у женщин); но, в противоположность нам, с "ламюй"
в точке каждого сочленения. Аарон входит в святилище;
: нем ефод, священная одежда: "И сделай по подолу ее яблоки
нитей голубого, яхонтового и пурпурового цвета; такого вида
^локи и позвонки золотые между ними кругом: золотой позворк
и яблоко, золотой позвонок и яблоко, по подолу верхней
Йзьг кругом" (Исход, глава 28, ст. 33-34). Мы догадываемся,
го если яблоко есть возбудитель чадородия, то "позвонок" -
озбуждаемые к чадородию "чресла"; и, по крайней мере, в Египдревнейшим
изображением "небесного Нила" служила связка
"звонков, с идущими от них зачатками ребер (так называемая
атуэтка Didou). В святилище входят только потомки Аарона,
! все, но достойные: "У кого на теле есть недостаток, не должен
(вступать к святилищу: ни хромой, ни уродливый, ни такой,
^которого переломлена рука или переломлена нога, ни горбами,
ни с сухим членом, ни с бельмом на глазу; недостаток на
|м, поэтому не должен он приступать, чтобы приносить хлеба
Эгу своему" (Левий, гл. 21). Это так поразительно: священнос^житель
должен представлять целое и чистое тело, и это слива|Ья
или, точнее, замещает наше требование "чистоты" веры
|&"неповрежденности" в ее исповедании. Но требование целости
ястоты тела стоит на втором месте; "Первое условие, котородолжен
был удовлетворять священник, есть чистая кровь -
пценник не мог быть женат на вдове, на бывшей в плену, на
йзелитке или отпущенной. Еще строже были правила для
восвященника. Он мог жениться только на девице, предвариЕ.НО
исследовавши ее родословную" (Н. Переферкович. "ТалЕ,
его история и содержание". Спб., 1897 г., стр. 111). Вот
шное богословие, в котором они испытываются; и мы ожида;
Встретить великие странности в религии.
'.Она не имеет храмов; "стена плача" есть остаток от единствного,
после которого евреи не воздвигают других; синагоги
1'Ь училищные дома и дома общественного собрания, без бого^Жебного
в себе значения. Но и в единственном храме в чем же
Втояло "богослужение"? - вечные "очистительные" жертвы,
ргру или ввечеру, по требованию частных приходящих лиц
X, в некоторые сроки, за целый народ. Храм есть точка всеоб201
щего для "12 колен" очищения '. При мысли о религии у нас
возникает непременно мысль об исповедании: религия есть круг
ведения, словесно выраженного; у евреев религия есть необозримый
ритуал: это образ жизни - "субботы", "новомесячия", "очищения"
и в центре их - "обрезание". Религия у них есть пульс
жизни - это очевидно; у нас это есть образ мышления - это
также очевидно. Мы видим великое расхождение арийских и семито-хамитических
племен; арий есть племя логического выражения;
скажем полнее: он выражает в истории второе лицо в человеке,
отраженной, лунной природы - родник "наук" и "искусств",
"государств" и "гражданства",- везде порядок слова или если
и вещей, то через слово выражаемых, в слове связываемых, через
слово преобразуемых и "о слове и в слове живущих". Если
позволительна шутка при обсуждении важной темы, мы выразились
бы, что арийцы несут свою идею и миссию на кончике носа,
горделиво его подымая и всегда на протяжении целой истории
всего более страшась, чтобы, проходя мимо, кто-нибудь не задел
другого "по носу". Революция и Реформация, эти типичнейшие
феномены европейской истории, были битвой "символов" и великим
кровоизлиянием из высоко несомых носов. Мы шутим, но
тут есть чуть-чуть вековечной правды, и читатель легко переведет
краткие строки в обширные размышления и на совершенно серьезные
гаммы. Хамито-семиты понесли идею свою и миссию
в точке обрезания (финикийцы, см. у Геродота во 2-й книге,
^также обрезывались), т. е. в точке реального выявления человека,
и, если позволительно сравнение, в "лике" же человеческом, но
уже "отческом" и "материнском", т. е. в первом и главном, но
сокровенном в нас, "не от сего мира", лице. Они не имеют наших
"наук", не захотели "искусств", явно отвращаются от "государственности":
они суть ткачи самой жизни, суть таинственные жизнетворны.
Но это ими постигнуто в глубинах, которые совершенно
скрыты от ария; и мы можем довериться - постигнуто ими
истинно. Эти глубины "обрезания" не суть открывшаяся арию
' Замечательно - и, собственно, вскрывает все провиденциальное значение
Израиля,- что источником и первообразом "нечистоты" у евреев, еще от Моисея
и посейчас, считается "труп", "мертвое тело". По Талмуду, это - "отец отцов
нечистоты" ("источник источников"). Вспомним на секунду устройство светильника
в скинии, и снова перебросимся мыслью к ритуалу: что же лежит на
противоположной точке, в обратном полюсе с "трупом", "мертвым телом"? Да
его созидание, т. е. зачатие, миг величайшего одушевления человека. Хотя нигде
в Библии не сказано, но из "отблеска", "высвечивания" ее, из вечной радости
о зачатии и молитвословии при этом, можно безошибочно заключить, что это-то
и есть "отец отцов чистоты" для Израиля; и в ритуале, до сих пор хранимом, есть
следы такого понимания. Напр., еврейка, не погрузившись в воду "святой миквы"
(нечто вроде общей ванны), т. е. именно в теле не освятившись, не может брачно
приблизиться к мужу; равно невеста, т. е., казалось бы, совершенно чистая
девушка (см. об этом любопытнейшем требовании прекрасный этнографический
очерк г. Литвина "Замужество Ревекки"). Еще любопытнее, что перед браком
у еврейки обстригаются все роговые части на теле, напр. ногти до тела, часто
с поражением: "в них не течет крови", они "не живы", похожи на "труп". На этом
основании шерстяная одежда, т. е. из мертвых частиц, была запрещена при входе
в скинию священникам. "Бог" не может обонять трупа, ибо Он есть отец "жизни".
?ь; нам открыты глубины философии, наук, права, широкой
(ественной деятельности;-но мы без труда догадываемся, что
Кнаши глубины лишь плавают на поверхности тех семитоютических
глубин; и если, конечно, велик и удивителен
ttcours sur le methode" Декарта, то удивительнее и больше его
И Декарт, "рожденный" и "рождавший".
религия ритуала и "очищений" есть именно религия жизэй
ткани, снований станка -
По вечным, великим,
Железным законам...
[ одеваемся в эту ткань; мы ею пользуемся; кой-как и'сами ткем,
|". поверхностно здесь все видя, вовсе не понимаем "высоты"
рни, ее "доброты", и вообще все здесь путаем, сажаем узлы,
|ki. И тут... ' ,
^Тут вдруг освещаются для нас все сиро-финикийские "высоР",
и становится понятен Соломон, совершающий "курения на
|Сотах";. и оплакивание "девства своего" дочерью Иеффая, для
|о она пошла в горы, т.е. на те же сиро-финикийские "высоты".
|Гне познала мужа",- замечает летописец, как бы она проронили
розлила какое-то священное таинство:
Когда волнуется желтеющая нива...
И ландыш мне кивает...
... тогда я вижу Бога -
сейчас, в наши дни,- реакция к Израилю; как и Рафаэль есть
&ция в сторону "высот"; и ожидания Позднышевой, зарыда|ей,
что она никогда, никогда не взойдет на "высоту" брака.
lit Передняя Азия (и с ней сомкнутая дельта Нила), эта не
Заданная историками территория, есть территория "высокопонимания
ритмических биений пола,- и одновременно это
" родник, где вспыхнул еще в ветхой древности "лампадами"
- этих лампад зажегся религиозный свет и для всех остальных
,щ. Но первоначально: почему именно в географическом смыI;
"высоты" избирались "для курений"? - кто когда-нибудь
йтрел в долину с возвышенного места, испытывал, без сомне,
чувство странной, но именно психической, легкости, как бы
цушности себя; почти "крьшатости" своего существа '. В Биб?
мы почти не встречаем идей о загробной жизни, ни о воздая^
там, ни о наказании; и смерть - как она легка, "разрешены
Зы": "приложился к отцам", "пошел в путь всей земли" (об
ааме). Не менее странно почти отсутствие идеи греха, по
Ьней мере как, чего-то томительно тянущего долу, "смертi"":
самые проступки, порой ужасные, имеют что-то воздуш|И
легко рассеивающееся в себе. И около этого, как-то странно
Гченного, существования - лампады, необозримые, мир.иих:
точно небо опустилось к земле и это его звездочки
'Отсюда, т. е. опять в связи с "высотами" и "высоким" пониманием брака,-
^"крылатых" существ, "окрыленных" изображений, ранее всего появившаяся
и Вавилоне.
повисли над скинией, в скинии, вокруг скинии. Но поразительно:
они зажглись вовсе не в одном Израиле, но на всем широком
пространстве "обрезания", и, например, мы с великим удивлением
читаем у Геродота: "На празднике в Саисе (город в дельте
Нила), в одну из ночей, во время жертвоприношения- все
собравшиеся сюда зажигают множество лампад, под открытым
небом, вокруг дома; причем вместилищем для масла служит
чашка, куда положено несколько соли, и сверху плавает светильня.
Лампады горят целую ночь, и самый праздник называется
Возжением лампад. Те из далеко живущих египтян, которые не
попадают на празднество, все-таки соблюдают эту праздничную
ночь и сами возжигают лампады; благодаря этому огни горят не
в одном только Саисе, но по целому Египту. Ради чего эта ночь
освещается и почитается, объясняется в одном священном сказании"
(книга 2, глава 62). В чем бы "сказание" ни заключалось,
религия распускающегося лотоса была религией "распускающегося
миндального цветка" '); и "благословен Бог, сотворивший
свет" - звучит в Вильне, как могло звучать и в Саисе. Но вот
Товия, с родиной в Ниневии: его научает, в пути, ангел "истине"
браке, и, собственно, мы опять читаем об этих же лампадах: "И
возьми часть печени рыбы, и положи ее на огонь курильницы,
и покури. И демон ощутит запах и удалится. Когда же тебе
надобно будет приблизиться (к невесте) - встаньте оба, воззовите
к милосердому Богу, и он спасет и помилует вас" (книга
Товита, гл. VI, ст. 17-18). Это - молитва и почти начало
ритуала; его заключение мы снова находим в странной записи
Геродота (книга первая, глава 198): "Погребальные песни их
похожи на египетские. Всякий раз после сообщения с женщиной
вавилонянин воскуряет фимиам; в другом месте то же самое
делает и женщина, с которой он "сообщился". Понятие и чувство
диаметрально противоположное "низинам" наших ощущений 2;
но на что мы хотим здесь обратить внимание читателя - это что
обрывок страницы из Геродота и страницы из Библии сливаются
оторванными краями в один цельный лист; один ритуал, один
дух, одна "высота" ощущения около одного и того же мига.
Сейчас мы поймем идею устроения Вавилонского храма: светлое,
"окрьыенное", уже в частной жизни у Товии и вавилонян окружившееся
"курениям" и "фимиамом" ощущение, поднимаясь еще
' У Диодора Сицилийского-III, 58-59; у Павзания-VII, 17; у Страбона
- X, 3,- при передаче характерных восточных легенд, оговорено, что плод
миндального дерева и гранатового яблока суть символы плодородия и его
органов, мужского и женского.
2 См. "Разбойники" Шиллера, рассуждение Франца Моора:. "Что такое отец?
что такое я? Для него это был скотский момент, после пьянства..." Не буквально,
но мысль - именно эта, и, слышав пьесу, слушая именно эти слова, я был
чрезвычайно поражен, как-то дико поражен еще юношей-гимназистом; и признаюсь
- тогда же ужаснулся и отверг такое представление. Замечательно, что
Франц Моор и запирает отца в башню голода: т. е. великое сыновнее неуважение
к родителям неотделимо от "низин" представления пола, как израильское "чти
отца и матерь" есть только приложение и дальнейшее развитие "курений",
"фимиама" и "лампад" около половых выявлений.
ie", "выше", наконец и создало... Но пусть говорит Геродот:
го- четыреугольник, и уцелел он до моего времени. Посреди.
храма стоит массивная башня, имеющая по одной стадии
|длину и ширину; над этой башней поставлена другая, над
Эрой - третья, и так дальше до восьмой. Подъем на них
здан снаружи; он ""'идет кольцом вокруг всех башен. Подвшись
до середины подъема - находишь место для отдыха
I-скамейками. На самой последней башне есть большой храм,
|. в храме стоит большое, прекрасно убранное ложе и перед
рм золотой стол. Никакого кумира в храме, однако, нет.
|ровести ночь в храме никому не дозволяется, за исключением
яой только туземки... Так рассказывали мне халдеи, и они
прибавляли, чему я не верю, что божество само посещает
1М и почивает на ложе" (книга 1, главы 181-182). Мы
чего здесь не поймем, пока не обратимся к Товии, не приЭмним
в "Пире" Платона бессильные и торопливые, взвоэванные
слова об "Афродите Небесной", т. е. о сопричастии
/-то небесному в акте
" По вечным, великим
Железным...-
|, наконец, не примем во всем его объеме сделанное нами здесь
азделение порядка логического выражения и порядка жизненной
Юани: т. е. это есть, в сущности, те же "idees innees", "врожденная
Оря Бога" у Декарта, но в переложении на семито-хамитическую
шму - не идея, но... ткань бытия, в основе самих идей лежац^я.
Вот "храм Бела", "древнего" Бела: он - то же, что "De
l^staiTtia" Декарта, не большее, не меньшее, не менее истинное,
И более оскорбительное - то же без всякого разграничения.
1ы "умственно" развились до великих теологических систем, до
видения всего в Боге" Беркли, Малебранша; Восток развился
усиленно", до ощущения святости, и, наконец,- до ощущения
ямой небесности, теистичности в акте созидания самого "лика
товеческого", который позднее, через тысячелетия, заговол
- и действительно заговорил - теологиями. Нам хочется
гсти эти явления в грубую, обыденную действительность, в свеfe
фактов, непосредственно нами ощущаемых, через призму коttpbix
станет яснее тот древний свет. Итак, вот Левин- "не
|ютый" - как он волнуется, испуган, и несет непорочной своей
|евесте тетрадку исповеданий: т. е. он тянется к какой-то "чистоt"
в ритме жизни. Но что он делал раньше? в чем исповедуется?
чего бежит с ужасом "в брак", как "таинство"? Дом термости
- вот обратный полюс храма: он туда относил половой
гм, как в Вавилоне он относился в последний. Два полюса -
сток и Запад, в их соответственном расположении. Что же
1ает Левин, каясь, смятенный, робкий? - вступает на перо
- третью - десятую ступень "ветхого деньми" храма. Пол
|ржет быть выявляем только в браке, т. е. сравнительно с домом
рпимости - на "высоте" же, именно на сиро-финикийской
дсоте; он может быть выявляем только с невинной, любимой
и любящей, глубоко нравственно связанной женщиной: т. е. он
ищет чистого, не загрязненного себе помещения; он жаждет
и действительно образует семью: это уже что-то святое, т. е.
опять сравнительно с толпой грязных и "на день" женщин в доме
терпимости. Мы видим, что "семья" и "брак" именно и образуют
собой "уступы", "скамеечки для отдыха", но по тому самому
плану и мысли, как был устроен Вавилонский храм. Небесный
брак, т. е. чувство небесного в ощущении брачного ритма, непорочность
его, и, наконец, святость - вот куда всплескивается
и сейчас, у всех, по крайней мере у всех неразвращенных, половое
влечение: как оно серьезно еще для девушек, т. е. для блюдущей
еще свою чистоту половины человеческого рода. Половое выявление
вне семьи, без любви и уважения - это пугает и потрясает
ее, т. е. в меру невинности человек стоит на высшей сравнительно
ступени древнейшего плана храма, и, следовательно, план этот
абсолютно непостижим только для развращенного.
Вот "дыхание" Востока, повторяющееся в биографии каждого
из нас; войдем в дом, "семейный",- и в его отделениях мы
откроем кой-что финикийское. Вот приемные комнаты, парадная
часть квартиры, куда мы выходим, внимательно одетые, и где
ведем речи, внимательно обдуманные: здесь есть люстры, канделябры
- но мы не чувствуем необходимости образа; это жилище
как помещение, но еще не жилище как семья. Но мы ищем
именно семьи, ее теплоты, ее прекрасной и истинно мистической
животной теплоты. Только если мы интимны с хозяевами дома,
т. е. если к нам они питают совершенное уважение и особенно
доверие к нравственной чистоте, к незагрязненности воображения
и сердца - они перепускают нас в глубь жилища, где комнаты
меньше, темнее, все неубранное; и лишь истинного непоколебимого
друга вводят в предспальню, в хаос копающихся детей,
одетой "по-домашнему" жены. Мы - в "душе" дома; и уже
здесь - образ и лампада; в спальне, куда и друг не переступает,-
непременно "благословенный" образ, т. е. коим мужа или
особенно жену "благословили" отец и мать в брак. Перед ним,
в лучших случаях - неугасающая лампада; т. е. опять - это
храм, начало храма, его первообраз, и он инстинктивно загорелся,
засветился именно как окружение здесь совершающегося полового
ритма. Вот расположение истории, повторяющееся в расположении
квартиры. Семито-хамитическая Азия и была "внутренней"
частью, "задней половиной" всемирно-исторического
поприща, интимной, глубокой. Там жило великое "чрево", которое
истинно свято постигло задачу "плодоношения"; оно подняло
его "на высоту", окружило его "лампадами"; впервые в истории^
создало образ фимиамногр, курения и открыло мелодию
Молитвы. "Материнство", "отчество" всему этому научило их;
как оно же научает этому каждого из нас, научило Пушкина,
Рафаэля. "Благословен Бог, сотворивший свет" - в Сионе, Тире;
в Мемфисе, Вавилоне. Мы понимаем "распускающиеся миндальные
цветки" в Скинии Завета; распускающийся лотос - в Саисе,
юполиее. Мы- которые, забыв это, теперь уже закрытое,
гаревшее, не несущее более "чрево", вынесли из него именно
юдию молитвы, "воздевание рук" к небу; и "все это преоб?овали
в логический способ выражения, в "имя", "слова",
^буос.". Но остановимся же еще раз на древностях.
I"'Как только мы примем указанную точку зрения на нихштельно
мельчайшие подробности "святого чрева" Азии выгятся
для нашего постижения, сблизятся отдаленнейшие точсольются
в нерасчленяемую картину разделенные тысячеиями
обычаи, и поражающие дикостью "нравы", "узаконеi"
получат простой и ясный смысл - совершенно обратный
&му, какой придавался им. Вот несколько иллюстраций. Евреи
;, посейчас не остаются хотя бы в редких единицах холосты,
"среди этого племени неугасающего плотского света мы вовсе
находим ни "старых дев", ни "обманутых" и "покинутых"
юбовниц". Закон "ужества"^ или "левирата",- столь непо1ЖИМЫЙ
в укладе нашего обычая закон,- по коему юная
ова становится принудительно женой ближайшего покойному
/жу своему родственника, обеспечивает израильтянке материгво,
пока она к нему способна. Еврей и семья, еврейка и дети -
нятия неразделимые; но как уже разделенные у нас! У нас
разъединимы понятия "гражданин" и "просвещенный": и не
еспечивая каждой девушке замужество, мы ей обеспечиваем
амотность; мы требуем как естественного, как нормального
следовательно, возможного, даже с принуждением,- "все?щего
обучения грамотности". Переложим это требование из
грядка логического выражения в порядок жизненной ткани -
fcMbi получим "левират", постигнем плач летописца о дочери
еффая - "она не познала мужа", и поймем эту страницу из
;родота: "Между странными обычаями Вавилона более всего
ае нравится следующий. В каждой деревне раз в год созывают
"ех девушек, достигших половой зрелости, и выводят толпой
рдно место; кругом их располагается толпа мужчин. Глашатай
азывает каждую поодиночке и продает одну за другой - преде
всех самую красивую; когда первая бывает продана за
^льшую сумму, глашатай вызывает другую, следующую по
|асоте за первой; девушки продавались под условием супруЬжой
жизни с ними" - т. е. мы догадываемся, они выдавались
|й&мужество; и, без сомнения, странному обычаю уже предетвовали
переговоры, соглашения, любовь, которая в этот
Г. получала" реальное осуществление. "Все богатые вавилоняне,
отигшие половой зрелости, одни. перед другими покупали себе
^сивейших девушек, а такого же возраста люди простые вовсе
|?вскали красивой наружности и с деньгами готовы были брать
гнь некрасивых. Покончивши с продажей красивейших де!K,
глашатай вызывает потом самую безобразную или калеку
зашивает, кто желает жениться на ней с наименьшим возаждением;
девушка вручалась тому, кто соглашался женить^яа
ней с наименьшей додачей денег; употреблявшиеся на
это деньги собирались за красивых девушек, т. е. красивые выдавали
замуж безобразных и калек" (книга 1, глава 196). "Всеобщая
принудительная грамотность", переведенная на закон "святого
чрева": "искалеченность", "безобразие", что для нас как бы снимает
с девушки образ человеческий,- для вавилонян не значило
ничего особенного, и всеобщей заботой они давали ее в "жену",
возводили на высоту материнства; красивейшие, счастливые с чисто
сестринским чувством отдавали свои средства, дабы и некрасивые
не остались "без доли". Вот - животная теплота; "любовь"
внутренних частей покоя, где дети, неубранность, лампада
и полог. Во всяком случае, это есть та же забота, как и "левират"
у евреев; ведь и деверь может быть некрасив, невестка - безобразна
или уже стара; но она должна взойти "в мать" - в Сионе,
Вавилоне, сейчас - в Вильне. Один закон, одно явление: в сущности,
одно "умоначертание". "Следующий по степени мудрости
обычай у них таков: больных выносят они на площадь, потому
что врачей не имеют. К больному подходят и говорят с ним
о болезни; подошедший сам, быть может, страдал когда-либо
такой же болезнью, как больной, или в такой болезни видел
другого. Люди эти, подошедши, беседуют с больным и советуют
ему те самые средства, которыми они излечились сами от подобной
болезни или видели, что излечились этими средствами
другие больные. У них не дозволялось пройти мимо больного
молча, не спросивши о болезни" (Геродот, книга 1, глава 197).
Это - братство; теплота коровьего хлева, где никому не холодно,
истинная любовь, потому что Ъна реальна, потому что она
плотска. "О, если бы можно было представить город, все граждане
коего связаны были бы плотским чувством: такой город был
бы непобедим, ибо в нем каждый был бы готов умереть за
каждого",- воскликнул в каком-то предвидении и волнении
Платон в "Пире". Но вот этот "город" есть: это - Израиль;
и в самом деле он - "непобедим", ибо "нельзя" в нем "пройти
мимо больного- и не спросить о болезни", нельзя израильтянке
выйти за "чужого",- но зато каждой израильтянке обеспечен
"свой": т. е. ясно, что это есть плотский союз, и, собственно,
закон "ужества" - он тайно действует на протяжении всего
Израиля; в разреженной, прозрачной, едва уловимой, но, однако,
реальной форме - он ведет над всей массой "12 колен". Но
сейчас нам станет понятен и закон "дубрав".
Кто была Ревекка, жена Исааку? - халдеянка. "И пойди
в землю мою, на родину мою, и возьми оттуда девицу в жену
сыну моему",- говорит халдеянин же Авраам, колонист из
города Ур (географическая точка в Месопотамии, теперь определенная)
верному рабу своему. "Пей, господин мой; я начерпаю
воды и для верблюдов твоих, пока не напьются все" (Бытие,
24),- говорит Ревекка недоумевающему и осматривающемуся
рабу. Она подлежала закону дубрав, о котором читаем у Геродота:
"У вавилонян есть, однако, следующий отвратительный обычай:
каждая туземная женщина (N. В. не девушка) обязана раз
жизни иметь сообщение с иноземцем в храме Милитты.
Ьюгие женщины, гордые своим богатством, не желая замедваться
в толпу других, отправляются в храм и там оставливаются
в закрытых колесницах; за ними следует мнолюдная
свита. Большинство женщин поступают следующим
|5раз6м: в святилище садятся они с веревочными венками
^ головах; одни приходят, другие уходят. Во всевозможных
^правлениях здесь идут дорожки, и иноземцы, выходя, выЙрают
себе нравящуюся. Севшая здесь женщина не вправе
пэнуться домой ранее, как иноземец бросит ей монету на
Ьлени и пригласит ее следовать за собой: "Зову тебя во имя
огини Милитты". Как бы мала ни была монета - женщина
евправе ее отвергнуть, и, не пренебрегая никем, она следует
" первым, кто бы он ни был. После сообщения женщина
извращается домой, и с этого времени, записывает наблюательный
историк, верно много расспрашивавший у туземцев^,
дельзя иметь ее ни за какие деньги". Вот обычай, выполненный
йатерями Авраама и Ревекки. "И отпустили Ревекку (отец,
[ать, брат ее Лаван), сестру свою, и кормилицу ее, и раба
1Враамова, и людей его; и благословили ее, и сказали: сестра
аша! да родятся от тебя тысячи тысяч и да владеет потомство
вое жилищами врагов твоих" (Бытие, 24). Вот психология,
от быт; "тысяча тысяч" в потомстве - это и есть "чадородие",
|озведенное в культ, на "высоту" постижения, и вызвавшее
игранный обычай, так ужаснувший Геродота. "Напейся ты,
i потом верблюды",- говорит она чужеродцу, какого увидела
I пришедшем из Ханаана Авраамовом рабе, и по первому
го слову. Покорность и ласка. "И побежал Лаван, и сказал
?ому человеку: войди благословенный Господом: зачем ты сто1(щь
вне? я приготовил дом и место для верблюдов". Еще
^зраиль только зачинается, но психика - типично израильская.
^Благословен Бог, сотворивший свет" - это будут говорить
I, Сионё, но сейчас это говорят в Уре Халдейском. Но есть
ри здесь принужденность в браке, тень которой не исчезла
^осейчас в России, Франции? "Когда раб Авраамов кончил
ечь свою, они (род
...Поділитися у соцмережах
