Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
...о есть
радость, и только радость, и всегда радость.
"Мы опять с Богом": разве не это - самоощущение христиан?
Где же тут уныние?
17
Сравнивали христианство с буддизмом: "У них - одни добродетели";
да, но вот пороки не одни:
"Дух же... уныния отжени от меня"
- это молится христианин. Буддист молится - или не столько
молится, сколько молчит, в вечном унынии.
Есть иная черта сближения и противоположения между буддизмом
и христианством: буддизм есть мировой пессимизм, и он
же есть атеизм. Вот глубина души человека, открывающаяся
отсюда: Бог есть радость, без Бога - отчаянье.
Вся тайна православия - в молитве, и тайна быть православным
заключается в умении молиться.
Признаемся, мы чувствуем отвращение всякий раз, когда
заводится речь о цезаро-папизме или папо-цезаризме. Когда
стоишь в храме и видишь молящихся - как применить сюда эти
понятия: что они - цезаро-паписты или папо-цезаристы? Все
это - темы для нас интересные, и именно интересные настолько
- насколько мы разучились молиться.
Усилия сделать обычным и даже обязательным проповедование
в храмах не нравятся нам; это едва ли православно
и вовсе не народно. Это - протестантские усилия около православного
храма.
Православное богослужение есть уже проповедь: ведь проповедь
есть научение, но литургия есть полный круг научения, сверх
коего не нужно еще ничего человеку. О чем - в прекрасных
эктениях - не молится дьякон и с ним народ? - ничего не
забыто: ни гроб, ни плавающие, ни победы Государю, ни мир
всего мира, ни благорастворение воздухов. "Иже херувимы" -
разве не научение? "всякое ныне житейское отложим попечение"
- какое поучение, какой призыв сравнится с этим? Каждение
перед иконами, возгласы священника - до того проникнуто
все это смыслом и красотою.
Постоянство и обязательность проповеди понятны в протестантских
опустошенных храмах. Здесь все оголено смыслом,
зией научения; если они не будут петь псалмов, пастор не
удет им говорить, музыка не будет играть - они заснут: что же
М делать? Тут ничего нет; нет собственно богослужения. Лекция
.концерт образуют существо протестантских религиозно-общеГвенных
собраний, и поэтому понятно, что они так упорно
}ржатся за эти остатки разрушенной церкви. У нас, по крайней
ёре, продолжительная и неумелая проповедь только закрывает
эасоту и сущность остального богослужения.
Народ не очень любит проповедь: церковь, при первых словах
рюповедника, разделяется надвое - передняя половина придвигается
к алтарю, задняя идет к выходу; во множестве из передних
рядов стараются незаметно пробраться к выходу.
Но вот что всю церковь сбивает в кучу: это - акафист.
Акафист - только молитва, и никакая часть литургии не вызыает
такого умиления, жара, у многих - слез, как акафист ИисуШЕУ
или Божией Матери. Вот это- народно и православно.
|"Щеки же ее пылали и первосвященник, видя это, подумал: "Не
|йПьяна ли она?" - вот это зоркий взгляд всегда заметит у одного,
|.двух, трех молящихся во время акафиста. Тут все становятся на
|холени - о, это православно! Многие наизусть знают акафисты
|и вперед священника шепчут слова - слова, всегда к себе прила|таемые...
Тут столько личных, семейных тайн вы видите в горя|
щих глазах, в духе то сокрушенном, то веселящемся.
Можно сказать - акафисты воспитали Русь.
Самая опасная сторона в христианстве XIX века - это то,
ято оно начинает быть риторическим. Это заметно даже в стиле,
|даже у третьестепенных писателей. Нет апостолов - есть "гали|лейские
рыбаки"; нет Иисуса Христа - есть "Божественный Учи|'тель",
"Genie du christianisme" Шатобриана есть менее христианс1'уое
произведение, чем "Pucelle" Вольтера - произведение менее
Кристианской эпохи. Ибо что против христианства были насмеши,
издевательства, наглость - это было от первых дней; но что
ами христиане начинают понимать свою веру риторически -
го явление последних дней.
Вот почему так хороши раскольники с "Исусом". Может
5ыть, еще они спасут мир, с сокровищем веры, в них затаенной;
тем лучше, что они "неотесанны": остальные так усердно
гали себя в истории, что уже ничего не осталось, стесали самую
рдцевину себя.
Нет более обманывающей фигуры, чем "Моисей" Микельшело:
этого Моисея не было - фантазия художника, его априэная
мысль ошиблись.
Моисей был косноязычен; написатель книг, равных которым
не знает мир, вовсе не мог говорить. Не поразительно ли? Вся
мощь слова сосредоточилась в духе, и для телесного языка, для
этого болтающегося куска мяса,- ничего не осталось.
Но он еще вывел израильский народ из Египта; он провел его
через пустыни; довел до "земли обетованной". Удивительный
человек; как верны, проникновенны слова Гейне: "Как мал Синай
- когда на нем стоит Моисей". Это величайшее слово
удивления к Моисею, какое мы знаем, вырвавшееся у язычникаписателя,
в языческую эпоху.
Я думаю - он был мал и тщедушен; быть может - без
бороды или с немногими редкими волосами на подбородке.
Я думаю, он так же был в теле своем нем по отношению к делам,
им совершенным, как был нем в языке по отношению к написанным
им книгам.
Он весь был внутри, сосредоточен. Без сомнения, он был
прекрасен, как никто из людей- никто до Христа: но это
красота неуловимая, непередаваемая, и во всяком случае не
переданная.
Микель-Анжело обманулся и обманул.
НОВЫЕ ЭМБРИОНЫ
Прометей "похитил" огонь с неба и принес его на землю; об
докалипсическом звере сказано: "И будут дивиться ему народы
скажут: "Кто подобен зверю сему? он дал нам огонь с небеси".
эбопытное совпадение, кажется не отмеченное.
Необыкновенно любопытны опыты смешения, смешивания
|Грешного и святого. Что кого победит? которое выживет? что
^^ильнее? Чрезвычайно любопытно. Само христианство есть до
Цвзвестной степени опыт такого смешения: Бог сошел на Землю -
Цсвятейшее среди грешного. Нельзя отрицать, что это - так.
Есть люди с великими темами, но без слов; и есть люди
|с богатыми словами, но которые родились без темы.
^Поразительно движение в молитве, у всех народов. К чему бы
'-почему бы оно, если бы человек относился к Богу только
умственно? Я заметил (в Эрмитаже), что египетские статуэтки все
!амые миниатюрные) идут, и это есть самая поразительная
них черта: отрицание покоя. Планеты и даже звезды все -
щжутся, "вертятся", немного напоминая наших хлыстов. Вобще
это не так нелюбопытно, чтобы пройти мимо и только
Улыбнуться. Кровь - "крово-обращается".
Спартанцы были несколько тупоголовы. Не оттого ли, что
"ерщвляли хилорожденных детей? Ньютон, когда родился, так
: слаб, что окружающие думали, что он через несколько часов
гт, потом - что через несколько дней. Он жил 87 лет и совервеликое.
Церковь не есть жилище памяти, а есть жилище совести.
Отношение к Богу может быть или вербальное - через
исповедание (Запад, Европа), или реальное (Восток, мир "обрезания").
В Дуббельне, проходя от вокзала на почту, с бесконечным
интересом я смотрел на толпы евреев и евреек. В их черных
длинных пальто (никогда - цветные), "при цилиндре", есть
что-то страшное; конечно, эстетически невыносимое. Но я
много думал и лишних '/4 часа протолкался на рынке перед
вокзалом.
Жидовку даже и представить нельзя без колец и запястий;
она блестит, "блистающая". Никаких этаких наших "бедных
селений":
Этц бедные селенья,
Эта скудная природа...
Ничего из этой религии скопчества.
Есть нации артериального давления, есть нации венозного
опадания.
Об Аврааме. Бог "обрезал" заветного себе человека и в его
"заветной" точке. Обручаясь, супружась - муж и жена "заветно"
соединяются, т. е. в самом сокровенном, интимном, заветном
своего "я". Поэтому не "договором", не "союзом", не "условием",
но заветом наименовано ветхое соединение человека с Богом
через Авраама.
Чрезвычайно много разъясняющий термин у Иезекииля (44,9):
"Так говорит Господь Бог: никакой сын чужой, необрезанный
сердцем и необрезанный плотью, не должен входить в святилище
Мое, даже и тот сын чужой, который среди сынов Израиля".
У Моисея и у других пророков, кроме данного места, мелька?
этот же термин: "необрезанное сердце". Заметим, что у евреев
Или "обрезанные плоды", т. е. "ставшие Господинами", "посвяВнные
Господу". "Обрежьте сердца ваши", у укоряющих пророрв,
конечно,- "обратите сердца Ваши к Богу", "вспомните
^сердце Вашем Бога", "опамятуйтесь в беззакониях". Отсюда
бвершенно непререкаемо объясняется смысл плотского обрезаЗИЯ:
обращенность, но уже sexus'a к Богу. "Обратите сердца ваши
i-Богу, как обращены (через обрезание) к Богу ваши genitalia".
Упадок чувства Библии - самое замечательное у нас. ,Мы
читаем - да; наши богословы к ней пишут "изъяснения".
хилея Ляйэль с книгой: "Мир до сотворения человека по
ологическим изысканиям", где говорится, что Земле более
000 лет старости,- и богословы всей Европы обрушились
. него за нарушение библейской хронологии. Но Библия -
компендиум хронологии. Где же, однако, в самих богословах
знание Библии, а дух ее? Кто из них назвал, с безмерной
егой воспоминания, сына своего Исааком? Где между сестрами
ашими Лия или Рахиль? А имя любимое мы берем первое
|"уг любимого человека. Мы не любим человека библейского,
|а только жуем библейскую букву.
#
"Вербальное исповедание"... Что же мы спорим против раЬдионализма?
Да мы поклоняемся рационализму, и уже "назвался
||груздем, так полезай в кузов".- "Неуютно!" - Да об уютности
- было и уговора.
Европа ссыхается, высыхает; в ней не внешнее разрушение,
, внутреннее, из центра идущее,- превращение в "св. мощи". Но
В облитой золотом и каменьями раки усопший хватает куски
(яса с живых: вот сорвали с Китая кожу, вот вырвали внутренги
из Африки. И не можем насытиться.
Отчего в некрасивом есть своя красивость? И что это за новая
Е"асивость и где ее родник? Некоторые некрасивые лица, "так
'с",- неотразимо влекут. Кажется, тут - красота прожитого,
црота истории, сйысл биографии. От этого множество "без
?графии" прекрасных лиц так, в сущности, отталкивающи:
едяная" красота, "поверхностная" красота; красота кожи и чатолько
пудры. Первая - Божья красота; вторая - красота
человеческая; ибо Бог есть жизнь, "биография"; "пот" и "труды";
Адамов пот. Евины труды - благословенные. Отсюда "благословенная
красота", например Ревекки; "отвергнутая красота",
например Фрины: не здесь ли узел расхождения вообще семитической
красоты и арийской красоты, столь мало сливающихся.
Возьмите странные порывы Свидригайлова; смешайте с ними
философию Ивана Карамазова (любовь к "клейким листочкам",
которая "все выживет и все переживет"), да и всю карамазовщину,
с беспутно-добрым Митей и "святым" Алешей, который,
однако, все это (карамазовское) в высшей степени понимает ("и
я - такой же", говорит он); не обегайте даже Федора Павловича,
помня комментарий из Записной книжки Достоевского "мы
все - Федоры Павловичи", т. е. немножко "по образу его, по
подобию его". Подложите в букет, с ее неслышной походкой,
Грушеньку. Получится большой воз - сена. Это еще "погудка",
"так себе", не "буря" и не "мгла". Теперь положите все это под
пресс огромного давления и сплющите в тонину почтового листа:
то ужасное напряжение страстей, какое получится,- вдруг заструится
тихим светом всего Востока. Тут - и Дамаск, и "дщери
Сиона", и "тельцы в Вефиле", которых поставил Иероваам,
и весь высокий полет Библии.- Но и обратно: вот почему
"ворох" Достоевского попахивает библейским, и он сам - "во
пророцех" Запада.
Не понимая еврейского "обрезания", не понимая еврейской
"субботы"- что, собственно, мы понимаем в Ветхом завете?
Ничего.- Мы поняли и приняли его только риторически, "красноречиво".
Я говорю не об одних гебраистах и ориенталистах, но
и о догматиках-комментаторах Бытия и Пророков. Более даже:
в Евангелии недвусмысленно происходит борьба против субботы
и за, в отстаивании субботы; неужели это можно понять так, что
борьба была за "праздничный отдых" наших дней, чем тревожатся
газеты и приказчики? за "не-работу" или "работу" в воскресенье;
"деланье" или "неделанье"? Очевидно - нет. Очевидно,
что "суббота" имеет совершенно иной смысл, чем наши праздники
и вообще чем наше празднование,- и шло дело о замутнении
этого смысла или незамутненности, ничем и никакой его
незамутненности. "Исцели - но в понедельник", "исцели - в четверг",
но только не в субботу. И ввиду этой страшной коллизии
ни разу даже не было спрошено, т. е. ни любопытство, ни
воображение новых ученых не спросило: "Да что же такое -
суббота?" Т. е. мы не понимаем сокровенного нерва этой борьбы.
Что же мы понимаем в самом Новом завете?
19
кой хозяин не осматривает землю, не охорашивает ее, не
дет и не делает бархатисто-влажной. То же и девство: это -
небесного хозяина. Так и в стране должно быть тщательно
абатываемо девство; вымыто, выхолено; унежнено, сдобре1левелы
и сор в нем должны быть выкинуты. И вот в угодБогу
час, выпуклыми грядами, оно должно принять святые
la и породить пшеницу Господню - человека.
ЦЙГоворят и превозносят "девство",- и нам рисуется прекрасдевственница,
которую именно инстинкты пола запрещают
оспаривать: что же для пола милее и избранное девствена?
Таким образом, борьба против пола странным образом
вана на поле же и пользуется сбивчивостью слов. Нужно
авиться в словах: превозносится "бесплодие" над "плодом",
дуется "старое девство", "холостячество". Вот вы это защити'
Здесь пол уже будет не за вас, и логика ваша напрасно будет
1ть аргументов.
: Аскет никогда не носил младенца на руках; он не держал
Тной руки роженицы в руке своей и, дрожа сам в страхе, не
ррживал ее от боязни: в утешение, в успокоение он не читал
рло ее подушки: "Живый в помощи Вышнего..." Не слышал
|эеннего пробуждения своих малюток, когда они путаются со
эими чулочками и башмачками. Не томился над умирающим
енком. О чем же он судит? И даже говорит об этой сфере:
ате мне жезл управления над блудом, которого не вем".
| Евангелие есть чудо. Боже, до чего глупы немецкие его
^вопросники". Он шел по морю - еш хг\с, cаХастстт)^; но в греком
языке существительное иногда пропускается при опре[ении,
и нужно читать: "еш ргтг^тл^ cаХастот^^"- по берегу
ря. Тогда чуда не было. Глупцы: да посмотрите на Лицо
): оно - чудо. И все Его глаголы - чудны и необыкновенны.
|Нет, если бы полную евангельскую историю мне рассказала
lil тетушка, и ни одного письменного о ней памятника, не то
|"V, но XV века не сохранилось,- я бы воскликнул: "Это -
рория Господня!" Другое дело - полнота этой истории, и венечная
боязнь: "Будете яко бози".
|Все необыкновенно. Но необыкновенна и любовь матери к деЙ,
а вот они как часто оторваны от матери со ссылкой на
Ова: "Кто не оставит отца и мать ради Меня - несть Меня
достоин". И добро бы мать не шла за Ним, не шел ее младенец;
но они только и лобызают имя Его. Знал такую семью в
г. Е-е. "Почему же ты - Ш., а твоя мама П.?" - спросил
я, ставя балл в ученический "журнальчик". Какой чудесный
был мальчик; изумленье выразилось на его лице - ему этот
разрыв и в голову не приходил. "Я не знаю",- и он улыбнулся.
"Да она, верно, за вторым мужем?" - "Нет". Я вдруг догадался,
вспомнив трогательнейшую историю, мной слышанную, как
прекрасную девушку обманул профессор и как отец ее выгнал
от себя, и она мучилась, взять ли мальчика и при себе держать -
"такой стыд", "девке",- или отдать на сторону. И поехала
к отцу Амвросию (Оптина пустынь). "А где же твой мальчик? -
спросил он, как ясновидящий. Бедная затрепетала.- "Возьми
его от знакомой и воспитывай сама". Я спросил мальчика:
"Бывает твоя мать в Оптиной пустыни?" - "Каждый год два
раза ездит, и меня берет".- "Видишь отца Амвросия?" -
"Он меня любит: всякий раз, как мы у него с мамой,- он
мне орехов много дает, и веселый такой, добрый".- "Что
же твоя мама делает?" - "Образа рисует".- "Вот хорошо;
а я давно хотел заказать образ своего святого; где вы живете?" -
"Она вам не нарисует".- "Почему?" - "Она только в Оптину
пустынь рисует; кончит - и отвезет батюшке". Подвиг этого
чудного дедушки не записан, да сохранится же о нем память.
Ну, хорошо: но пройдут годы, и, может быть, уже теперь
настали, и бедный славный мальчик несет на себе клеймо.
Да что же Universitas fidei? и неужели, когда святой человек
простил, нет милости и "дара святого Духа" простить и изгладить
и стереть грех?.. Человек утешил человека; да - но
человек... и будем же ему, седенькому старичку, сплетать венок.
У животных есть душа - ребенка; но только она никогда не
вырастет.
Дети - я наблюдал - до дрожи (от нетерпения приблизиться)
любят животных; трехлеток неутомимо ловит, и хоть безнадежно,
курицу. Дети чувствуют животных. Обратно животные
что-то свято чувствуют в детях (никогда их не кусают). Интересно
бы дитя (но осторожно) внести в клетку хищников: его не
растерзали бы. "Вавилонские отроки" в "пещи огненной" - среди
пламени, но не сгорают. Ужасное воспоминание: в Лесном,
при пожаре дачи, сгорел мальчик лет 3-х. Что чувствовали родители?..
какая жизнь их потом? Поразительна (для нашей эры)
причина: родители потащили других детей, а этого поручили
няньке; но она уцепилась и потащила свой узел (имущество).
В конке я еду, слышу разговор об этом, и другую прислугу,
защищающую "свою сестру": "Каждому, батюшка, свое дорого..."
Тут не сердце; тут какая-то притупленность воображения
(наша не оргиастическая, притупленная, венозная цивилизация).
24
Читал "Федра" и "Пир" Платона. В тайне sexual'ной аномаЕ
лии, которую по главным ее выразителям можно назвать Платорйо-Сафической,
находится разгадка греческой цивилизации. Это
|и была существенно ла1§юу'ическая цивилизация, пронизанная
| Вертикальными лучами не обрезания, не под "дубом Мамврийс|;КИМ",
но в ужасающей к нему близости. Только тоненький почтоJ;
рый листок проложен между "домом отцов наших Иакова, Исаа;
Ка, Авраама" и рассыпавшимися Парфеноном, Периклами, этой
1 Сверкающей, изумрудной красотой. И точка их связи и близости,
.сближения - в ncti5iov'e; так близка, что "войди на холм и посмотри
- вот грешные города" (Бог Аврааму). Нас не должна
.^обманывать казнь городов: так сын Иудин пал мертв, поражен|яый
Богом, лишь чуть-чуть рикошетом совершив требуемое
; Богом. К никогда не разгаданной, потусторонней, Божией тайне
|"обрезания" в необыкновенной близости проходит страшная, до
сих пор не умирающая аномалия. Почти как Авраам, близко
; К Аврааму, греки тоже вступили в "несовершенный" и, главное,
'Произвольный союз с Богом; достали "огня" ("он даст вам огнь
'С небеси" о звере в Апокалипсисе; Прометей - принесть людям
у,"огонь" с неба) и, зажегшись им именно в неисследимой этой
аномалии, зажгли особливую и сверкающую свою цивилизацию.
;0ни дали человечеству мраморную Библию; выскульпторили
l^ora, но истинного и истинно; и умерли. По Платону, в законодательствах
Элиды, Бэотии, на Ионических островах были законы,
^регулирующие отношения, "права и обязанности", как у нас
д^В браке - в странной аномальной связи ("Пир"); по Фукидиду -
ю были связаны Гармодий и Аристогитон, сплетшие такой
расивый узел в златотканом ковре удивительной культуры;
оже - Ахилл и Патрокл, Александр и Парменион, Платон
[ Федр; т. е. древность и новые времена, детство и старость,
[ полный мужества средний возраст страны; вся география, вся
ютория. Необъяснимое волнение, которое так ярко описывает
1латон в Пире, и что-то лепечет о Небесной Афродите, отличаЕяцейся
от земной и вульгарной, познаваемой с женами,- разэвалось
по всей Элладе, в краткие 600-700 лет ее жизни; в то же
емя, ничего не объясняя, он отчетливо говорит, что это вовсе
то, что "по нужде бывает на море, у грубых матросов": что,
оме "зрения", "осязания", "всех чувств", тут ничего нет, и -
объяснимого волнения, однако, к странной точке, взятой Борм
"для обрезания". Почти "обрезание", и каждый naiSiov'HCT
|дл "обрезатель" или "обрезаемый", в потустороннем значении,
потусторонним содержанием, тоже ведь непонятной нам, как
[эта. аномалия, операции. Замечательно до сих пор, что вступившие
в эту аномалию "отвращаются от жен", "не оскверняются
|;?кенами". Но как Ромео и Юлия, дети, разыграли бурную сцену,
тившую город,- греки бурно, мощно вырвались из мифов,
эужились ураганом в вихре нам вовсе непонятных ощущений
и создали краткотечный миф своей истории. Но какой миф?
Который пережил всякую историю - гнилых римлян, остготов,
и живет, т. е. жив сейчас, не умер в мысли и значении
своем. Все, только близясь к "обрезанию", становится ноуменальным:
ведь и брак - таинство "обрезания", его категории;
все вне circulus'a "обрезания" - феноменально, земно,
светско, лаично. Пусто, поверхностно и преходяще. В мраморах
Греция оголилась, и именно па18юу'ически: это "младенцы"
Мурильо, застывшие в гипсе. Что-то недосказанное, в последнем
анализе, бессильное было в Греции: оттого она умерла, когда
Иуда живет. Не настоящее "обрезание", только с ним "соседство";
самовольное обрезание, и не по священному ритуалу.
Но - оно же. И от этого если не самое племя, то его
памятники уже вечны, как и слово Иуды. Без постижения
этой аномалии вовсе нельзя ничего постигнуть в греках; и,
кажется, Винкельман, судя по способу его смерти, по отрывку
одного очень запутанного письма, где он говорит и недоговаривает
об "особенной дружбе", которой "прекрасный обычай
знали древние греки",- он был также тса15юу'истом:
и первый, простой школьный учитель, заволновался эллинским
чувством, "Прометеевым огнем" и разгадал законы древних
скульптур. Ученость тут почти не может помочь, с ученостью
только будешь читать или составлять "каталоги" смертных
останков.
Но, годы думая, можно кое-что понять в логике, смысле,
в мотиве странного явления. Инстинкт молчания во всем этом
поразителен, и даже вызывает к себе благоговейное удивление.
Точно мы в самом деле спускаемся по воронкообразной лестнице
к "первой площадке" мира, подземному (или небесному?) его
фундаменту. И тайный голос кричит: "не смотри"; "не говори,
что видишь". Узел мира, бесспорно, скрыт в 4-5 sexual'ных
аномалиях и по ним только может быть прочитан.
Пол есть странное физиолого-мистическое явление, где так
необыкновенно запутаны нити романа и церкви, "мяса" и духа;
где столько земного и так очевидно есть небесное. Нет еще
явления, куда сходилось бы столько и из самых разнообразных
областей тропинок: наука и поэзия равно/спешат сюда, сюда
подходит искусство и сюда торопится священник. Каждый находит
здесь свое, себе пищу, свою тему. И между тем нет области,
менее освещенной и даже едва ли осветимой в глубине: эпитет
тайны - особенно приложим сюда. Неисследимое, "непознаваемое"
или, по крайней мере, с великими усилиями и очень малыми
дозами познаваемое. Эмбриологи замечают, что в важнейшие
секунды процесса развития живого существа и в важнейших
точках, где сосредоточено это развитие, происходит помутнение:
процесс двигался расчлененно, прозрачно; он будет далее дви340
;гаться столь же прозрачно и расчлененно, но на критической
Ц.точке, в критическом переломе вдруг появляется мутность, и все
I силы микроскопа и острота скальпеля или иголки оказываются
! неприменимы. Мутность длится минуты, получасы: в ней совер|шается
что-то очень деятельное. Но об этом можно только
| догадываться, ибо, когда поле наблюдений вновь становится
^прозрачно-видимым, все части прежнего эмбрионального сущеЦсгва
являются существенно преобразованными: как, какими силаи,ми
- это-то, очевидно, природа и вырвала из-под любопытст|
вующего взгляда человека. "Брак" - тема физиологии и канонического
права, Данте и Григория Гильдебрандта, Соломона
^ И Оффенбаха - есть, в темной глубине своей, такое же неясное
^пятнышко всемирного "помутнения". Сюда входят миры; от|
сюда выходят миры. Здесь утро нашего "я", с бессмертной
душой, в красоте форм, И так хочется, и так трудно заглянуть
| сюда; трудно — и все-таки опять и еще хочется нагнуться над
! колодцем, сруб коего прост и беден, а глубь воронки уходит до
'центра Земли, и, кажется, выходит другим "срубом" в исподние
I страны, в преисподние области,- где, как гадали при Колумбе
I об Америке,- "те же люди", как и в Европе, но "ходят ногами
I:'вверх и головой вниз".
Из книги
"ОКОЛО ЦЕРКОВНЫХ СТЕН"
Предисловие
Ничто из далеких моих воспоминаний так не ярко, как весенние
игры на бугорке, где стояла наша Покровская церковь. Кстати, что
за праздник Покрова Пресвятыя Богородицы? Это любимый,
самый выпуклый годовой русский праздник; а храмы в честь
Покрова Пресвятыя Богородицы - всегда у нас по городам
большие, видные, обильные богомольцами, народные: между тем
в Евангелии" даже вовсе и не упоминается ни о каком Покрове
Пресвятыя Богородицы, и на вопрос, что это такое,- не только
всякий мужик, но и почти все образованные ответят: "Не знаю". Эта
странная смесь любви и незнания, молитвы с неведением, к чему она,
собственно, прикреплена,- напоминает наивный ответ древних на
вопрос: "Чей жертвенник это стоит?" - "Это жертвенник Неведомому
Богу", "Deo ignoto". Достопочтенный архимандрит (ныне
епископ) Антонин на одном из Религиозно-философских Собраний
в 1903 году объяснил об этом tempio Dei ignoti афинян: что "древние
политеисты не только не исключали поклонения никакому, чуждому
им самим, Богу, но были так простодушны и ласковы ко всем
народам, что на тот случай, если в какой-нибудь стране, так сказать
географически не открытой, тамошнее население или по забывчивости,
или от бедности, или по какой-нибудь случайности не поставило
алтаря своему Богу,- то вот они, афиняне, ставят этому Deo ignoto
алтарь; и, таким образом, божество не останется без жертвы,
а народец ничего не потерпит за безбожие". Не правда ли, какая
простота и грация? любовь и братство международное еще в пору,
когда не существовало
...Поділитися у соцмережах
