Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
... Узнал Л. Н., что баба хочет купить Евангелие
1сына своего, взял с прилавка Евангелие, заплатил за него Г/2
ковых и отдал бабе. "Вот, возьми,-говорит,- сама читай
дна своего учи, потому Евангелие утешает нашу жизнь" (стр.
". Узнанный, Л. Н. должен был посетить и игумена,
Амвросия. Выйдя от последнего, он радостно сказал: "Этот
Ц^Амвросий совсем святой человек. Поговорил с ним, и как-то
|гко и отрадно стало у меня на душе. Вот когда с таким
|ловеком говоришь, то чувствуешь близость Бога".
I: -В 1890 году, приехавши сюда с семейством, Л. Н. отпустил
|тей и Софью Андреевну к старцу о. Амвросию, а сам пошел
|^скит к своему родственнику, бывшему здесь добровольным
слушником. Он его расспрашивал о скитских правилах, одобпост
и воспрещение входа в скит женщин; коснулся также
роса о цели жизни - "для чего мы живем?". Послушник,
шавший изъяснение об этом за церковной службой, сказал,
Цо "по воле Создателя мы должны восполнить число падших
гелов на небе".- "А кто это тебе сказал?" -переспросил Л. Н.
^а я слышал в церкви",- отвечал послушник.
Возвратясь в гостиницу, Л. Н. встретил свою семью, возащавшуюся
от о. Амвросия в очень довольном-расположении
^?ха, и решил побывать и сам у о. Амвросия. После свидания
|^о. Амвросием Л. Н. зашел к К, Н. Леонтьеву, как к старому
йкомому. "Как это ты, образованный человек, сделался веру'щим
и решился тут жить?" - сделал Л. Н. вопрос Леонтьеву.
От отвечал: "Поживи здесь, так сам поверуешь..." - "Еще бы,
Ippyr тебя здесь,- возразил Л. Н.,- так поневоле поверурь!!"
- "Я твою философию, брат, не читаю, а только беллетастику,-
выразился Л-в,- пиши, брат, пиши; в старости и от
-летних авторов выходили знаменитые творения". Во время
| разговор коснулся старца о. Амвросия: "Вот человек хорой!
Я был у него и завтра думаю опять побывать. Он преподает
шгелие, только не совсем чистое, а вот - мое Евангелие",-
эи этом взял из своего кармана книжку и подал Леонтьеву.
11 это время у Леонтьева была брошюра Елеонского, в которой
эказана тожественность и неповрежденность Евангелия и отвернись
противные мнения Толстого. Леонтьев подал ее Л. Н-чу,
он сказал: "Брошюра дельная, она рекламирует и мое Еванше".
Тут Леонтьев не сдержал себя, вспыхнул и сказал: "Как
VO возможно, чтобы здесь, в Пустыни быть, где такой старец,
ко. Амвросий, и говорить о своем Евангелии? Это можно
зве в какой-нибудь глуши, в Томске, что ли". Замечание это
дело гордость Л. Н. Он резко ответил: "Что ж, у тебя много
акомых; пиши в Петербург: может быть, сошлют меня
273
в Томск". Затем ушел в гостиницу и уехал в Ясную Поляну, не
побывав у старца. На другой день Леонтьев попросил Е. узнать
от о. Амвросия подробности о его беседе с Толстым, но
о. Амвросий одно только велел передать Л-ву, что Толстой был
у него около часа. "При входе Толстого в мою келью я благословил
его, и он поцеловал мою руку. А когда стал прощаться,
то, чтобы избежать благословения, поцеловал меня в щеку".
Рассказывая это, старец едва дышал - так сильно утомила его
беседа с графом. "Горд очень",- добавил о. Амвросий (стр. 128
"Исторического описания").
Как нам приходилось слышать, и не из одних уст, сестра
Л. Н., Мария Николаевна, сделавшаяся монахинею и ныне благополучно
здравствующая, пользуется глубоким уважением знаменитого
своего брата. Невозможно не заметить, что женщины
вообще имеют в себе религиозное чувство большей степени
напряжения, чем мы, и притом всегда пластичнее и конкретнее
выраженное. Они любят молитву, тогда как мы любим философствовать.
Мы можем философствовать и в кабинете, а они ищут
храма. Это особенно замечательно, ввиду того что всею организациею
своею женщина как бы немее нас (меньше у них
воображения и словесного творчества), более нас придавлена,
приплющена к земле. Верно, земля имеет свою тайну к Богу:
и кто к ней ближе - больше и о Боге думает. Еще замечательнее,
что, несмотря на это религиозное чувство у женщин,- они,
бедные, все-таки как бы отодвинуты в сторону в Наших церковных
представлениях. В сельских храмах я видал зрелище, раздражавшее
меня: всю переднюю часть его занимали мужики,
среди них ни одной бабы; бабы все столпились у задней стены,
западной, и не все слышат в службе, а видят едва ли что-нибудь.
И между тем самые-то горячие молитвы- отсюда. Грубость
семейного нашего быта едва ли не вытекает из того наглядного
для мужика факта, что он после всякого тяжкого греха, и даже
выпивши, может войти в алтарь: но сюда не может войти 128-летняя
девочка. "Курица - не птица, баба - не человек",-
думает мужик. И соответственно треплет свою "половину".
В свое время было передано в печати, будто о Вл. Соловьеве
старец Амвросий выразился, что "он не верит в будущую жизнь".
Составитель настоящего "Исторического описания" отрицает
возможность этого определения. "Нам лично,- говорит он,-
о. Амвросий сказал, когда шла полемика К. Н. Леонтьева с Соловьевым
о теориях и трудах Н. Я. Данилевского: "Спроси-ка
Соловьева, как он думает о вечных мучениях". "Уже самое
задание этого вопроса,- справедливо разъясняет автор,- указывает,
что у о. Амвросия не было никакого сомнения о вере
Соловьева в загробную жизнь: иначе не для чего было бы напоминать
о подробности этой жизни". Позднейшие труды Соловьева:
"Оправдание добра" и "Три разговора под пальмами" -
рассеивают всякие сомнения относительно религии и философии
Вл. Соловьева.
Из прочных приобретений Оптиной пустыни, кроме
Н. Леонтьева, надо назвать еще К. Зедергольма. Надо затить,
что слава о. Амвросия переступила даже границы Росв.
Так, к нему обратилась однажды за советом одна фрауженка
(католичка) из Женевы (о. Амвросий знал пять языв).
Его посещали в Оптиной и католики, и протестанты.
К, в 60-х годах сюда приезжал реформатский суперинтендант
р. Москвы Карл Зедергольм. У него был сын Константин,
евшийся в Московском университете. Сын этот был особенно
Оражен всем, виденным в Оптиной; он подолгу беседовал
о. Амвросием и закончил тем, что перешел в православие,
Затем и принял монашество под именем Климента. Он помогал
К Амвросию в ведении его обширной частной переписки по
Практическим и нравственным вопросам и принял деятельное
Яастие в переводе древних восточногреческих аскетов на русский
Йык. Впоследствии К. Н. Леонтьев написал его биографию
Характеристику: "О. Климент Зедергольм, иеромонах Оптиной
Пустыни". Сам Леонтьев был, так сказать, беспощадный эстет.
^онашество взяло его только под свою мантию, но не "забрало
|& душу", как выражаются. "Скажут, что нельзя соединять
|онашество с чтением вольтерианцев". Отчего же? Ничто так
В волнует, как поразительные контрасты: и я нигде с таким
довольствием не перечитываю острые шутки Вольтера над
ристианством, как именно в те месяцы, когда приводится
яе жить в святых обителях". Таким образом, монашество,
ж сказать, не отбило вкуса у него от житейского, от земного,
1же от французского. Он в этом отношении был вовсе не
эхож на фанатичного и узкого Зедергольма.
|i;; В "Историческом описании", несмотря на официальное происождение
книги, проскальзывают местами намеки как будто на
ГО-то недоговоренное в биографии о. Амвросия, напр.: "Его
Е"веты были краткие, практичные, мудрые, утешающие, с присуIM
ему юмором. Из любви к ближним оставил он схимнический
чгвор, схимнические правила" (стр. 131); "советы его редко касась
предметов догматики, относясь преимущественно к вопсам
нравственности" (там же); "перед отъездом (предсмертдм)
своим из скита в Шамордино о. Амвросий приказал уничкить
большую часть своей обширной переписки, а по его
1чине уничтожены и все оставшиеся в его келье письма и бума"
(стр. 140). Здесь ясно есть что-то недоговоренное: для чего
5ыкновенному "уставному" монаху уничтожать бумажные свигельства
своей деятельности, прославляемой во всей России?
вд последняя странность: "Вскоре по рукоположении в иеромохи
о. Амвросий впал в неизлечимую болезнь (в другом месте
азано, что он "сильно в осень простудился и впал в неизимую
болезнь"), в богослужениях не участвовал и наконец по
зу Св. Синода зачислен был в 1848 г. в число заштатных
иеромонахов" (стр. 106). Итак, от 1848 по 1890 г. он нес, в сущности,
огромные труды, ездил за 12 верст в Шамордино, все
оставаясь "неизлечимо больным, в богослужениях не участвуя"
и (см. выше) "отложив в сторону ради любви к человечеству
исполнение схимнических правил"! Картина - поразительная,
вызывающая бездну вопросов, которые, может быть" так же
"несвоевременно опубликовывать", как и "некоторые сведения
о его жизни" (последние слова- биографов).
Закончим нашу характеристику передачей общего и зрительного
впечатления от знаменитого Старца:
"Об о. Амвросии я ничего прежде не знала и только накануне встречи с ним
слышала, что в скиту есть иеромонах о. Амвросий, который часто болел и редко
выходил из -скита и который очень умный. Больше ничего не знала; и самые
понятия о монастырской жизни, полученные мною в миру, были крайне неясны.
Итак, мое впечатление ничем не было подготовлено. Я увидела его подле скита
в старой-старенькой накидке, с палочкой в руках. Он шел легко и имел вид совсем
не такой, как другие монахи: он шел, казалось мне, не касаясь земли. Я бьыа
сзади его; но он вдруг обратился в нашу сторону и благословил меня. Впечатление
моего сердца было такое, что это, должно быть, дух Ангела во плоти.
Я ничего ему не сказала".
"Все, что до сих пор было напечатано об о. Амвросии, меня совсем не
удовлетворяет; впрочем, полагаю, что меня никогда ничто не удовлетворит, хотя
бы потому, что теперь еще многого нельзя о нем писать... (многоточие рассказчицы).
Что вы скажете или как выразите чувства того, кто лично пришел к Старцу
с негодующим помыслом на него самого, и в мучительном раздумье, как бы
победить нерешительность и высказать ему этот самый помысел свой? Что вы
скажете, если Старец сам избавил от этого неприятного чувства, от пересказа
такого помысла: встретив меня, он улыбнулся и положил свою руку себе на
голову, изображая кающегося человека! Такие таинственные душевные движения,
эту жизнь души - никак невозможно положить на бумагу!" (стр. 119).
Все это очень характерно. О. Амвросий, очевидно, принадлежал
к тому порядку людей, которых мы назвали бы "озаренными".
Представьте на верху горы группы людей: ранним утром
светло уже и в долине, но серо-светло, без блеска. Все можно
видеть, все ощупать руками можно, не ошибешься. Но фигуры
стоящих на горе светятся не таким светом, а совершенно особенным,
с блеском и игрою. Они "озарены"; - и вот если такое
физическое озарение от поднимающегося солнца переложить на
психологические термины, то мы и получим определение этих
людей, "ноги которых как бы не касаются земли", которые при
первом на них взгляде дают впечатление "Ангела во плоти",
и угадывают, и знают, во всяком случае, больше обыкновенного.
Есть горные люди, есть долинные люди. Констатировали же
юристы и медики присутствие, в человечестве почти не подлежащего
исправлению и лечению "преступного типа". Если есть
долина, значит - есть гора; где минус - там возможен и плюс.
Историк и психолог может договорить то, что не договорено
юристом и медиком. Раз врожденно и неисправимо существует
"преступный тип",- существует столь же неодолимо, и притом
постоянною составною единицею, в человечестве "святой тип".
Принадлежащие к нему праведность не приобретают, а имеют.
И если врожденный "преступник" имеет печать своего "минуса"
|ра лице, так что антропологи зарегистрировали их в сериях
|фотографий, в обширных атласах, а при встрече мы поражаемся
Цйеблагообразием их,- то совершенно следует допустить особенрое
и мгновенное впечатление, даваемое лицом "врожденного
|рвятого" на зрителя, на встречного. В рассказах о них нет никаЦ|Ьго
преувеличения. Какая неизмеримая разница между моло|(еньким
учителем Липецкого духовного училища Гренковым,
Юторый, никому не сказавшись, не взяв даже отпуска, отправляггся
тайно в Оптину пустынь и здесь постригается в монашество
;новым именем - "Амвросий", испрашивая сейчас же у епархиивьного
владыки прощения в своевольстве и благословения на
вовый путь,- и между его сверстниками-современниками.во всей
России, описанными Помяловским в "Очерках бурсы". Ведь
Iffyro - то же время, одна эпоха! Но какая разница в деятельности,
| В образе! "Святой тип" есть непременно лечащий, целебный
|д" человечестве тип. Благодеяние от него льется духовное, да,
рваконец, и физическое. Все поднимаются духом, только взирая на
его, как это явно записано об о. Амвросии. Самые проницательно
люди посещали его: Толстой, Достоевский, Леонтьев,
\л. Соловьев, и никто не сказал ничего отрицательного. Золото
рошло через огонь скептицизма и не потускнело. "Святой"
ип,- я сказал,- есть целебный тип. Это как бы разлитый
человечестве "Лурд", откуда исходят здоровье, веселье, облегяение
жизненных тягот: веселье кроткое, веселье нравственное;
эо есть другое,- безнравственное и буйное, патологическое.
как, нам думается, "преступный тип" не только несет угрозы
яовечеству, но и сам в себе являет падение к'смерти ("вырождехе"),
так "святой тип" содержит какой-то намек на "возрождеае".
Не есть ли это отблеск, светлая тень (простите за выражеае),
откинутая назад, на землю, грядущею "вечною жизнью",
|бессмертием души", загробным существованием? "Святой челорк"
есть совершенно обыкновенный, но с плюсом у него этого
Йагробного сияния", "вечной жизни". От этого он производит
йечатление Ангела (в противоположность преступнику). Да ведь
Е откуда у человечества взялась сама идея об "ангеле", живопис|&я,
эстетическая, религиозная? Не поразительно ли, что никогда
днгела" не рисуют старцем, а всегда юношею; не рисуют даже
Е^наших церквах, где все святые - старцы и все угодное Богу -
^арообразно. Но ангел, т. е. некоторый плюс перед всякою
пгостью, изображается юным, безбородым и вместе не детским
наивным). Юное - жизненно: а жизнь, можно сказать, богоэхновенна.
"И вдунул в лицо его (Адама) дыхание жизней,
иу бессмертную". Так что биологический принцип есть вместе
^жественный. Отсюда избыток, чрезмерность, как бы Лурд
ани и производит впечатление "богоподобноеT".
"Меня поразила его святость, ' которую я чувствовал, не разбирая, в чем
- и та непостижимая бездна любви, которая, как следствие его святыни,
в нем,- пишет об о. Амвросии известный писатель, скрытый под псевмом
"Поселянин".- И я, смотря на него, стал понимать, что значение
старцев - благословлять и одобрять жизнь и посьшаемые Богом радости,
учить людей жить счастливо и помогать им нести выпадающие на их долю
тягости, в чем бы они не состояли".
От раннего утра и до позднего вечера толпы народа ежедневно
шли к о. Амвросию, "шли монашествующие: приезжие
и мирские люди, дворяне, купцы и простой народ обоего пола".
Кто искал разрешения своих религиозных сомнений, кто исцеления
от грехов и телесных болезней, кто утешения в скорби,
кто совета в житейских делах и предприятиях, кто просто
пособия; и с тем вместе все просили молитв и благословения
св. Старца на христианскую жизнь. С отеческою любовью
и ласкою встречал всех и провожал Старец. "В серьезных
случаях принимал уединенно посетителей в своей келье, а высокопоставленных
лиц - в отдельном зальце". Все, входившие
к Старцу, выходили от него довольными, утешенными, не исключая
и тех из духовных детей его, которых приходилось
вразумлять не только строгим внушением, но и костылем или
палочкой, или легкой плеткой. Почти ежедневно о. Амвросий
выходил из своей келий по вечерам в теплые сени и зальце
на так называемое "общее благословение". Все - и сидевшие
на стульях, лавках, на полу, и стоявшие - становились обыкновенно
на колени при вести: "Старец идет". По выходе из
кельи Старец молился на икону Божьей Матери и проходил
в тесной толпе, благословляя народ (в полутьме) направо и налево;
вместе с тем отвечал на просьбы простыми, краткими,
но вдохновенно мудрыми ответами, в которых, кроме текстов
Св. Писания, удачно пользовался вразумительными пословицами
и притчами. Из сеней Старец переходил другими сенями
в так называемую хибарку (из которой выход за ограду скита),
где ожидали его благословения женщины; там, в хибарке,
о. Амвросий точно так же благословлял и отвечал на вопросы.
"Когда Старец садился в зальце или хибарке на диванчик, тогда все посетители
становились на колени и с глубоким вниманием слушали его беседы и наставления.
Всегда радостный, он умудрялся на предлагаемые вопросы отвечать
безобидно, с присущим ему юмором. Многие посетительницы на женской половине
так любили слушать ответы и наставления о. Амвросия, что с особым
любопытством ходили на приемы и записывали его изречения и ответы. В теплые
летние дни Старец выходил за ограду скита, на свежий лесной воздух; появление
его было радостию для всех, томившихся ожиданием приема. Опираясь на
костыль, он шел, в сопровождении келейника, по дорожке, в белом подряснике,
меховой рясе и в теплой на вате камилавке, преподавая точно так же и благословение
всем по ряду, по временам останавливаясь и отвечая на вопросы,
которые обращали его внимание. В этом разговоре с народом старец почти
всегда утомлялся до изнеможения и отправлялся в келью не столько на отдых,
сколько для другого труда - ответов на письменные вопросы. Народ, по обычаю,
толпился вокруг него, шумел, некоторые хватались даже за края его одежды,
чтобы, остановив его на секунду, сказать ему "словечко". Нередко, выбираясь из
толпы народа, оставлял он в руках народа и верхнюю рясу, которую потом
келейники его приносили в келью".
Так описывает дело историк и вместе очевидец. Уберем с фона
русской жизни эту картину - и фон обеднеет, потускнеет. На
этом пространстве эти же люди сложатся совершенно в другие
Лены - злобы, пьянства, драки, преступления - слишком
бычные наши сельские картины. Мы не убрали маленьких подэностей
из рассказа: зальца получше "для высокопоставленных
;етителей". Это черта русская, историческая, бытовая; ничему
l не мешает, и не будем смотреть на нее завистливым взглядом
""ократии. Что ничему не мешает, пусть все останется. Иногда
кодят речи о монастырях и их преобразовании в более утилиipHOM
направлении. Может быть, это настанет. Но не станем
ГОроплять событий. Пусть сами монастыри пробудятся к новым
адачам, даже к новому духу; но не повезем туда механично,
|"лодно больных с ордером на бумаге: "Приказано принять
Голько-то". И в том виде, наивно-кротком, несколько бездельном,
несколько созерцательном, как они существовали вомь
веков, монастыри принесли неисчислимую тайную пользу.
Гихая обитель" есть такое же прекрасное и народное явление,
народные былины, как русские "духовные стихи", как наши
ловицы и сказки. В ней выразилось бытовое творчество бесзнательных
исторических сил,-которому почти помешал
став", "штат монахов" и т. п. новейшие распоряжения. Аскезм
прекрасен,- если он не официален, не "по должности",
есть личное биографическое явление, целомудренно-скромное
; непритязательное.
1903 г.
Благой старец
"Господин Розанов!
Ваша статья в "Новом времени" 19 сего Декабря понудила меня написать вам
[ин знаменательный факт в моей жизни, над которым я неоднократно задумылся
и искал объяснений - и вы, мимоходом, дали мне это объяснение теперь.
Было это лет 28-30 тому назад, когда покойная моя мать повезла меня на
рвои неделе великого поста в Обитель Преподобного Сергия - Троицкую
Вру. Мать моя была женщина набожная, воззрений своего века, очень добрая,
зывчивая. От Сергия Преподобного мы проехали в Вифавию, обитель Мо(ЕОВСКОГО
митрополита Платона. Там проживал, как сейчас его вижу - седеньй,
худенький старичок, отец-казначей Серафим - покойный. Отец Серафим два
за в год приезжал к нам в Москву, на Рождестве и Пасхе. И мне больше других
ех священников и монахов, бывавших в нашем доме, нравился этот симпатич1Й
старец - очень нежный, добрый, отнюдь не походивший на других монахов,
ких мне приводилось знать. А его протяжный монашеский напев праздничных
опарей приводил меня в молитвенное настроение.
Отец мой, как помнится, говаривал мне, что "етец Серафим, окончив Моовский
университет в очень молодые годы, поселился в Вифании и был по
юмности своей исключительной личностью!"
И вот к благословению отца Серафима повезла меня моя мать. Была
пница первой недели Великого Поста. После панихиды на могиле владыки
атона отец Серафим предложил чай в своей келье. И когда послушник подал
! нужное и сервировал чай, отец Серафим сказал ему: "Поди на скотный двор
'принеси ему,- указывая на меня,- молочка". Мать моя пришла в ужас.
t смиренный Старец просил ее разрешения для меня; "Я в моих молитвах за него
уду просить прощение у Всевышнего, а вы разрешите - как мать". И я с торжёом
и с особенным удовольствием принялся за чай с молоком и с вкусною
пастырской просфоркою.
Этот эпизод послужил в моей жизни к тому, что не раз в нашей семье
возникали споры о грехе есть в пост скоромное. Я авторитетно напоминал,
что отец Серафим в Чистую Пятницу разрешил мне молоко, сам предложил
мне его в своей иноческой келье. Значит, он знал, что мне нужнее молоко,
чем постная пища.
Что, зачем и почему - я оставляю этот вопрос без объяснения. Вглядываясь
в перспективы за 30 почти лет назад, могу сказать лишь одно, что много было
разумных, честных, светлых людей. Мир Твоему Праху, Отец Серафим!" '
1903г.
' Прислано мне было по поводу статьи моей о желательности официального
от Церкви дозволения и благословения употреблять в пищу младенцам до 2-х, 3-х
лет молоко. Статья была написана, когда в самом конце 1903 года образовалось
"Общество борьбы с детскою смертностью". Основная причина великой по
деревням смертности детей, указывал я там, есть лишение их молочной пищи.
Дозволение Старцем молока 7-8-летнему здоровому мальчику в Великую Пятницу
устраняет, мне кажется, всякое затруднение. И "разрешение", мне думается,
потому следует поторопиться дать, что, очевидно, очень скоро начнется повсеместное
употребление молока и "без разрешения". Благоразумнее предупредить.-
В. Р-ов.
МЕЖДУ СВЕТОМ И ТЬМОЮ
Народные чтения в Петербурге
|' Никогда я так не уставал, как в минувший праздник Благодения.
Говорят - "птица гнезда не вьет" в этот день, т. е.
ж царит во всей природе; и я, зная с детства это благородное
рье, предавался всегда в этот день исключительной лени. Так
считал и нынче. Но вышло наоборот.
- Не хотите ли посмотреть и послушать чтения для народа?
- Какие? Где?
- Для этого надо быть готовым к шести-семи часам дня.
^седьмом часу мы будем в зале Артиллерийского училища,
бгом - в манеже Мраморного дворца, потом в зале Нобеля на
дборгской стороне. В последнем месте народный концерт, в пеых
двух - чтения священника Петрова.
: Делать нечего. Пусть птица не вьет гнезда, а публицисту надо
встреть, думать и рассказывать. И в самый сладкий час обыч"го
сна, т. е. в самом плохом настроении духа, я был в зале
Артиллерийского училища. Великолепный зал шел. амфитеатром;
И всему вероятию - это физическая аудитория. Начиная с пола,
Г ног оратора, и до самого потолка были ряды голов. Во
Йожестве были воспитанники Артиллерийского училища. Мнобыло
простонародья. Были и образованные.
Кто знает многочисленные книжки и брошюры священника
!Трова, для того чтение его не представляло новизны. Я думаю,
гая три раза в неделю в народных аудиториях, и не наберешь на
ждый раз новизны. Да добрый пастырь, очевидно, и любит не
эя, а простой народ. Образованный, просвещенный, и притом
ропейским просвещением, а не одною академическою схоластиIfcK),
он имел мужество убрать из своих тем, из своих оборотов речи
Йе "интеллигентное", все сколько-нибудь затруднительное для
внимания простецов, и бредет могучей речью, громовым голосом
^Нравственном "буки-аз-ба", в самом начальном "молочке",
(угорое одно и усвоимо для младенца. Я дремал. Что мне было
|ушать? И час был сна, моего дорогого. Священник объяснял
удную молитву Ефрема Сирина: "Господи, Владыко живота
;0его". Но дремля и устремив стеклянные глаза на тысячную
рлпу, я, не имея себе пищи в чтении, думал о читающем. Его
вангелие как основа жизни" вышло на днях восьмым изданием.
DIH мой родственник, приезжавший из провинции, сказал мне: "Я
гал возить на родину тюки его книг: так велико и непрерывно
ебование" (в провинции есть маленький книжный склад при
5&1аготворительном учреждении). Можно без преувеличения ска281
зать, что вовсе не Толстой и Максим Горький одни царят на
книжном рынке, но и священник Петров - любимейший в Петербурге
проповедник, любимый и черным народом, и собирающий
огромную образованную, даже частью ученую и литературную
толпу на свои четверговые собеседования при церкви Артиллерийского
училища.
Что же соединило ученого и мужика около священника Петрова?
Его евангелизм и полное изгнание из чтений схоластики,
заученных и едва ли не притворных оборотов речи, заученных
и надоевших тем, какие обычно и повсеместно встречаются в подобных
чтениях и стали непереносимы для вкуса, как чеснок
у жида, редька у русского и финики у араба; всего этого приторного,
заношенного, тысячелетнего он избег в своих беседах, как избег
и заносящейся в облака "образованности". Основная в ораторе
черта, скорее, инстинкт -это как бы нравственная очарованность
Ликом Христа, и зов, но не приторный, а бодрый, сильный
великорусский к подвигу "во след" Христу; и подвигу опять же не
словесному, а почти мужицкому, уличному, мускулистому, вещественному.
В тонкости "душевной музыки" христианства, так
разработанной аскетами, он не входит. Изречения Исаака Сирина:
"Как могу любить брата, когда люблю Бога? во имя Бога -
ухожу от тебя, брат мой" - или: "Если не ожесточит кто собственного
сердца своего и не будет с усилием удерживать милосердия
своего так, чтобы стать далеким от попечения о всем дальнем, тот
не может быть свободным от смущения и заботы и пребывать
в безмолвии" и т. д.- этот тонкий и обольстительный и болезненный
наркоз аскетизма
...Поділитися у соцмережах
