Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
Розанов В.В.
Религия. Философия. Культура
/Сост. и вступ. статья
А.Н. Николюкина.- М.: Республика, 1992. В настоящее издание вошли наиболее значительные религиозно-философские
и культурологические сочинения русского мыслителя и писателя В.В. Розанова
(1856-1919). Среди них - одна из наиболее известных его работ "Религия и культура",
очерки из книги "Около церковных стен", в которых предлагается нетрадиционная
трактовка проблем русской культуры, христианства и церкви,
а также первая и вторая части книги "Сахарна" (Перед Сахарной; В Сахарне),
публикуемые впервые.
Рассчитана на всех интересующихся историей философии и культуры.
239-92
ISBN 5-250-01732-0
ББК 87
А.Н. Николюкин, составление
и вступительная статья, 1992
Н.Д. Александров, М.П. Одесский,
комментарии, 1992
МАГИЯ СЛОВА КАК ФИЛОСОФИЯ
О своеобразии миросозерцания В.В. Розанова
Литературный дар его был изумителен,
самый большой дар в русской прозе.
Это настоящая магия слова.
Н. Бердяев
Василий Васильевич Розанов (1856-1919) - явление во многом
загадочное для русской культуры. Такого не бывало, да вряд
ли и будет когда. Современники отворачивались, исследователи
предпочитали обходить молчанием, потомкам запрещалось читать
книги Розанова. И до сих пор всякий судит о нем по-своему.
Нечто неприемлемое для того времени было в словах и в статьях
Розанова, в самом характере его деятельности. Но писал он,
несомненно, талантливо, неординарно, как никто. Об этом говорили
Александр Блок и Максим Горький, Николай Бердяев
и Зинаида Гиппиус, Марина Цветаева и Михаил Пришвин. И действительно,
суждения Розанова о демократии и социализме,
о классовой партийности и общечеловеческих ценностях, об идеологии
и честности, о личной жизни и социальной революции,
о русском народе и национальном вопросе вызывают споры
и в наши дни. Только в последние годы стало возможным
объективное и справедливое прочтение сочинений В. В. Розанова
- писателя удивительно современного. Он писал скорее для
нас, россиян конца XX столетия, чем для своих сограждан.
Критика начала века постоянно нападала на книги Розанова.
Один из таких критиков резко "припечатал" лучшую книгу писателя
"Опавшие листья" в статье под хлестким названием "Гнилая
душа": "С брезгливой гримасой отвернутся от откровенной исповеди
старого грешника современники. С суровым укором будут
вспоминать ее потомки..." '
. Что касается потомков, то критик явно ошибался. Но бесспорным
было и другое: яркие по форме выражения мыслей
произведения Розанова противостояли политической и литературной
деятельности представителей демократии. Этим, собственно
говоря, и объясняется почти единогласное осуждение
книг писателя демократической печатью.
Главное в Розанове - попытка взглянуть на любое явление
и событие с противоположных сторон. Это небезызвестные "розановские
антиномии". Однако этого не принимала та часть
критики, те философы и писатели, которые были воспитаны
в традиционных принципах гражданственности. Известный критик
народник Н.К. Михайловский в статье "О Розанове" недоумевал
по поводу противоречивости высказываний писателя:
' Журнал журналов. 1915. № 15. С. 3.
"Розанов не ведет и не может никого вести за собой: просто
потому, что физически невозможно идти зараз и направо, и налево"
'. Однако всю жизнь Розанов "специализировался" именно
на том, чтобы "идти зараз и направо, и налево". Эта "двуликость"
Януса-Розанова даже послужила темой отдельной статьи
его друга и ученика Э. Голлербаха, напечатанной в "Вестнике
литературы" после смерти писателя. ^
"Двуликость" мыслителя, выпустившего одновременно книгу
о неизбежности революции - "Когда начальство ушло..." (1910)
и серию статей в консервативной газете "Новое время" с обличением
русской революции, так поразила современников, что П. Б.
Струве с недоумением вопрошал: "В чем же правда для Розанова?"
- имеет полное право спросить читатель. Или Розанов
стоит по ту сторону правды и лжи? В самом деле, один и тот же
писатель (под своей фамилией!) в одном и том же году оглашает
такие суждения" 2. П. Струве приводит строки из статьи Розанова
"Тьма", появившейся в "Новом времени" 4 сентября 1910
года: "Напор революции есть напор дикости и самой грубой
азиатской элементарности, а не напор духа и высоты. Революция
не была другом философии - это никогда не надо забывать. Она
всегда шла враждебно поэзии- это тоже факт. Весь застой
России объясняется также из революции... Без Чернышевского
и "Современника" Россия имела бы конституцию уже в 60-х
годах; без Желябова, как "благодетеля", она имела бы ее в 1881
году". (Существует предание, что в кармане убитого Александра
II находился проект конституции.)
В вышедшей в том же году книге "Когда начальство ушло..."
Розанов писал нечто иное: "Все, что творится в спокойные эпохи,
выходит несколько лениво, апатично; все, что творится среди
беды, волнения, опасности,- выходит живуче, крепко. Так родился
европейский строй нашей армии при Петре и другие его
преобразования. Десятилетия мы жалели, негодовали, отчего
конституция не даруется "своевременно" и "сверху"; но теперь,
кажется, можно только возблагодарить. Бога, что мы не получили
в 81-м году мертворожденной лорис-меликовской или игнатьевской
конституции, что все пошло своим чередом и до
конца старый порядок, можно сказать, "выворотил свою душу
наружу" в японской войне, и конституция пришла как гнев возмездия,
пришла сама, а не была "приведена за ухо", что она
явилась как энергия и работоспособность, а не благоразумное
новое учреждение" 3.
Критике было нелегко понять, что оба высказывания Розано-
ва - "против" революции и "за нее" - не находятся в противоречии,
а скорее дополняют друга друга. Среди немногих понявших
Розанова был К. И. Чуковский, опубликовавший 24 октяб'
Михайловский И.К. Последние сочинения. Спб., 1905. Т. 1. С. 211.
2 Струве П. Большой писатель с органическим пороком. Несколько слов
о В.В. Розанове // Русская мысль. 1910. № 11. Отд. 2. С. 139.
3 Розанов В.В. Когда начальство ушло'... 1905-1906 гг. Спб., 1910. С. 255.
ря 1910 года в газете "Речь" "Открытое письмо В.В. Розанову",
в котором объяснял противоположные политические высказывания
Розанова. "Я не удивляюсь,- отмечал он,- когда в одном
месте Вы пишете, что революция есть - "непостижимая, святая
Евхаристия", "новое христианство", а в другом месте, что это
"мордобой" и "ненавидение", и садизм; когда в одном месте Вы
возмущаетесь, зачем "радикалы" ликовали при смерти Александра
II, а в другом месте сами о себе заявляете: "Да я осуждаю ли
убийцу Плеве? Нисколько. Помню, тогда радовался" '.
Именно К. Чуковский почувствовал и осознал смысл многоликости
Розанова. Он подметил, что в розановских книгах "как
будто не одно, а тысяча сердец, и каждое полно каким-то горячим
вином, в каждом - этот изумительный "зеленый шум,
весенний шум". Этим же объясняет Чуковский и богоборческие
мотивы в сочинениях РозановаГ "Ведь Вы даже на Бога своего
любимого восстали, на Христа Иисуса, чуть только Вы заподозрили,
что он недостаточно счастлив этим шумом зеленым и этим
биением собственной крови... Почему Иисус никогда не смеялся?
- воскликнули Вы в своей знаменитой статье "Об Иисусе
Сладчайшем" 2.
Отвечая П. Струве и тем, кто обвинял его в противоречивости
высказываний, Розанов предложил следующий "диалог" с подразумеваемым
оппонентом:
"- Сколько можно иметь мнений, мыслей о предмете?
- Сколько угодно... Сколько есть "мыслей" в самом предмете:
ибо нет предмета без мысли, и иногда - без множества
в себе мыслей...
- Где же тогда истина?
- В полноте всех мыслей. Разом. Со страхом выбрать одну.
В колебании.:
- Неужели же колебание - принцип?
- Первый в жизни. Единственный, который тверд. Тот, кото^
рым цветет все, и все- живет. Наступи-ка устойчивость-.
и мир закаменел бы, заледенел" э.
И еще одну сторону розановской манеры письма не могли
спокойно принять его современники. Это розановская интимность,
обращенность к самому личностному, непроизносимому
в человеке. Иванов-Разумник, критик, склонный к социологизированию,
писал о "страшной распущенности - литературной,
писательской" хак характернейшей черте Розанова. "Разнообразнейшие
мысли, и мысли - мы увидим - иной раз глубокие
и замечательные, вихрем вращаются в его голове; но он часто не
дает себе труда привести их в ясность, для самого себя. Внешняя
форма его произведений, особенно его книг последних лет,- это
нечто невероятное: поистине, это "стриженая лапша", как метко
' Чуковский К. Книга о современных писателях. Спб., 1914. С. 169.
2 Там же. С. 170.
3 Розанов В. В. Литературные и политические афоризмы // Новое время.
1910. 25 ноября. -
выражается сам В. Розанов в предисловии к одной из
своих книг" '.
В 1899 году П. П. Перцов, близкий друг Розанова, получил от
него все опубликованные им до тех пор статьи и сделал из них
выбор материала (прибегая к огромным синим редакторским
крестам, вычеркивающим абзацы и целые страницы) для четырех
сборников статей: "Сумерки просвещения", "Литературные очерки",
"Религия и культура", "Природа и ис/юрия". Заглавия книг
придумал Перцов. "За крайним утомлением,- вспоминает Розанов,-
я не принимал ни советом, ни даже взглядом участия
в этом первом издании избранных трудов моих" 2. Так начался
"выход к свету", как определил позднее это сам Розанов в книге
"Литературные изгнанники".
Открывающая настоящее издание книга "Религия и культура"
знаменует переход от ранних философских сочинений Розанова
- наиболее значительным среди которых была "Легенда о Великом
инквизиторе Ф. М. Достоевского" - к интимному стилю
и образности зрелого и позднего периода творчества писателя
и мыслителя.
Сам Розанов в предисловии называет свою книгу сборником
"интимных (по происхождению) статей" и посвящает ее "малому
храму бытия своего, тесной своей часовенке", а именно: усопшим
родителям и первой дочери, умершей 9-месячной, здравствующей
жене-труженице Варваре и детям-младенцам - Татьяне,
Вере, Варваре и Василию, которые, как он говорит, "всему-то,
всему меня .научили именно в "религии", именно в "культуре".
И хотя в дальнейшем критика не раз насмехалась над этой
"малой розановской часовенкой", он решительно заявил в своем
"Уединенном": "Мне хотелось бы, чтобы меня некоторые помнили,
но отнюдь не хвалили; и только при условии, чтобы помнили
вместе с моими близкими. Без памяти о них, о их доброте,
о чести - я не хочу, чтобы и меня помнили".
В этой книге мы наблюдаем становление розановской интимности.
Сборник открывается лекцией "Место христианства в истории",
прочитанной по поводу 900-летия крещения русского
народа на публичном акте Елецкой гимназии 1 октября 1888
года. Торжественное название, торжественная манера повествования,
строгая философская триада: тезис, антитезис, синтез.
Объективность определяет арийский склад души, говорит учитель
Елецкой гимназии, субъективность - склад души семитических
народов. Христианство же явилось синтезом, гармоническим
сочетанием этих двух как будто противоположных начал.
Однако уже в следующих статьях (особенно в статьях, посвященных
очерку В. О. Ключевского "Добрые люди Древней Руси"
и многотомному труду И. П. Барсукова о М. Погодине) розановская
"магия слова" уже начинает ощутимо сказываться.
' Иванов-Разумник. Творчество и критика. Статьи критические. Спб., 1912.
С. 146.
* Розанов В. В. Природа и история. Спб., 1903. С. 1.
Метко сказал о книге "Религия и культура" Н. Струве, немало
сделавший в прошлые десятилетия для издания за рубежом произведений
Розанова: "Зрелая по мысли, она еще не являет нам
Розанова во всей его глубине, но даже эти утренние зарницы его
гения, 80 лет спустя, в наш безрелигиозньш и бескультурный
тусклый век, светят с необычайной силой" '.
Статья "О символистах и декадентах" примечательна тем, что
Розанов придавал ей особое значение и переиздал отдельно
в 1904 году. Принято считать, что первый с развернутой критикой
декадентской литературы и культуры выступил у нас М.
Горький (его статья "Поль Верлен и декаденты" появилась в "Самарской
газете" 13-18 апреля 1896 г., но до советского времени
не переиздавалась). Однако ранее уже прозвучала на всю страну
статья Розанова о символистах и декадентах, появившаяся 1 апреля
1896 года в журнале "Русский вестник", где незадолго до
того Россия читала великие романы Достоевского и Толстого,
а несколько ранее - романы Тургенева, Лескова, Писемского.
Не случайно именно здесь раздалась критика символистов за
отрыв от традиций русской словесности.
Близкая по времени критика декадентства у Розанова и Горького
не бьша, конечно, схожа в своих исходных позициях. Для
Розанова декадентство - не русское, а наносное, внешнее, "французское"
искусство. Видя в нем "уродливое явление", он полагает,
что это не новая школа, а всего лишь окончание некой другой
школы, корни которой уходят в реализм Бальзака и далее
в XVIII столетие. Главное здесь - тот элемент чрезвычайного,
"ультра", который, раз попав в литературу, потом уже никогда
из нее не исчезает. Отсюда определение этого литературного
явления как "вычурности в форме при исчезнувшем содержании".
Относясь, "бесспорно, отрицательно" к декадентству, Розанов
вместе с тем ввел символизм как литературный прием в свою
публицистику, предлагая вместо логических рассуждений мозаику
переливающихся чувств и мыслей, выраженных подчас в необычных
образах и словосочетаниях, в, казалось бы, бессвязной
игре ассоциаций.
Понимая декадентство не как историческое явление рубежа
веков, а как вообще "порчу", разрушительное начало, Розанов
видит и его закономерную неизбежность в ходе развития литературы
и искусства. Развивая мысли статьи, вошедшей в книгу
"Религия и культура", он позднее писал (под псевдонимом В.
Варварин): "Декадентство войдет огромною полосою в историю
умственного развития России, в историю умственных в ней движений.
Положение его — около "народничества" 70-х годов,
"нигилизма" 60-х, около "славянофильства и западничества" 40-х
годов. Это - положение идеи около идеи, направления около
направления. Декадентство так же общно, универсально, всепроникающе,
так же окрашивает все окружающее, все, что может
Струве Н. Василий Розанов. "Религия и культура" // Вестник русского
христианского движения. Париж, 1979. № 30. С. 180.
подчинить,- в свой цвет, в свою манеру, как это делали
раньше его "народничество" или "нигилизм". Декадентство -
дух, стиль.. Но, как и "нигилизм", оно не творит; у него
нет Пушкина и Лермонтова, нет даже .Белинского или Добролюбова.
Но все переиначивает, но великого само лз себя
не дает... Пока- март декадентства,- и долго ему еще до
августа, когда собирают плоды"'.
"Религия и культура" - своего рода летопись культурной
жизни 90-х годов прошлого века, отражение разномыслия, споров
тех лет. В 1899 году Россия торжественно отмечала 100-летие
рождения Пушкина. К юбилею стали готовиться загодя. В 1897
году появилась статья Вл. Соловьева "Судьба Пушкина", в которой
проводилась мысль, что поэт сам виноват в своей трагической
судьбе и гибели.
На эти наветы на Пушкина Розанов тогда же ответил полемической
статьей "Христианство пассивно или активно?", отстаивая
право поэта защищать "ближайшее отечество свое- свой кров,
свою семью, жену свою". Пушкин для Розанова - рыцарь семьи,
домашнего очага. Все это защищал он в "чести", как и воин
отстаивает не всегда существование, но часто только "честь",
доброе имя отечества.
Попытки бросить тень на личность Пушкина, "погубить"
репутацию человека, а тем самым и поэта, Розанов неизменно
считал более оскорбительными, чем все, что писал о Пушкине
"наивный Писарев". "Пушкин народен и историчен, вот точка,
которой в нем не могут перенести те части общества и литературы,
о которых покойный Достоевский в "Бесах" сказал, что они
исполнены "животною злобой" к России. Он не отделял "мужика"
от России и не-противопоставлял "мужика" России; он не
разделял самой Россияне расчленял-ее в своей мысли и любил ее
в целом" 2. Вот этого отношения к России многие и не могли ему
простить.
Но, может быть, самое знаменательное, "указующее" в книге
"Религия и культура" - это завершающие ее "Эмбрионы"
и "Новые эмбрионы" (добавленные во втором издании). Перед
нами предвестие будущих гениальных открытий в знаменитой
трилогии Розанова "Уединенное" и "Опавшие листья" (короб
первый и короб второй и последний). И хотя здесь литературность
еще нередко преобладает над "живой жизнью", но уже
первая запись по-розановски полнокровна в передаче бытового
"жизнемыслия":
"- Что делать? - спросил нетерпеливый петербургский
юноша.'
- Как - что делать: если это лето - чистить ягоды и варить
варенье; если зима - пить с этим вареньем чай".
Тема религии, русской церкви, церковной жизни всегда связана
у Розанова с семейным вопросом, жизнью тех миллионов
' Варварин В. Критик русского decadence'a // Русское слово. 1909. 29 сентября.
1 Розанов В. В. Два вида правительства // Новое время. 1897. 15 июля.
россиян, ради которых он и писал все свои книги, которых любил
истинной любовью. "Как мне хочется быть собакой. Собакой,
лошадью на дворе и оберегать Дом и хозяина,- записал он в не
изданной еще книге "Мимолетное".- Дом- Россия. Хозяин -
русские люди".
О чем бы ни писал Розанов - о философских взглядах А. С.
Хомякова, Вл. С. Соловьева или Ф. М. Достоевского, об отлучении
от церкви Толстого, о христианстве и расколе,- перед его
душевным взором всегда был русский человек с его нуждами
и заботами, с думами о России и ее судьбах. Прекрасно выражено
это в его статье ,об Оптиной Пустыни, где сказано о роли
монастырей для русской культуры: "Монастырь для Московской
и Киевской Руси был и университетом и парламентом; здесь
единственно обсуждались далекие мирские дела; обсуждалось
отечество; его состояние; высказывалось суждение о каждом
текущем царствовании; жили надежды на грядущее, хранились
воспоминания о прошлом. Здесь, наконец, учились,- большею
частью словом, устно, но мало-мальски и письменно... Нужно
заметить, монастырским колоритом была по дёрнута вся Русь.
"Пустыньки" не имели официального положения: они не учреждались
официально; о их существовании не требовали отчетов
в Москву, в Киев, как позднее стали требовать этих отчетов
в Петербург. Они зарождались сами собою, без всякой формы,
без регламента"/
Обращаясь к судьбам русской культуры, Розанов подчеркивал,
что без духовности, нравственности, основанной на религии,
не может быть прогресса, и потому писал: "... Болит душа за
Россию... болит за ее нигилизм. Если "да" (т. е. нигилизм) -
тогда смерть, гроб". В революции для Розанова не было радости.
"И не будет",- добавляет он в "Уединенном". "Битой посуды
будет много", но "нового здания не выстроится". И в не изданной
при жизни книге "Мимолетное" Розанов, продолжая те же
мысли, обращается к духовности русских пастырей - Серафиму
Саровскому и Амвросию Оптинскому: "Но мы не умели выслушать.
И никто не мог понять. "Выпрямила",- сказал впечатление
от Венеры Милосской Гл. Успенский. Ну, мы северные
жители. Серафим и Амвросий тоже "выпрямили" душу русского
человека, вообще русского человека, но "выпрямление" выше
русских мучеников не поднималось".
Проблемы религии и культуры, нависшей над Россией революции
вновь возникают в книгах Розанова "Перед Сахарной"
и "В Сахарне", публикуемых впервые в настоящем издании.
"Как поправить грех грехом - тема революции... И поправляющий
грех горше поправляемого"- так думал он о наступающих
днях революции. В одной из его статей 1918 года возникает
любимый розановский образ гоголевской тройки, теперь уже
"тройки революции", символа наступившего Апокалипсиса: "Кому-то
понадобилось распречь русские сани, и кто-то устремил
коня на ямщика, с криком- "затопчи его", ямщика на лошадь,
со. словами "захлещи ее", и поставил в сарай сани, сделав
невозможным "езду".
Все ли суждения Розанова бесспорны? Отнюдь нет. Но он
предложил свое особое "альтернативное мышление", полагая,
что только через антиномии, через "безумные" идеи, нетрадиционный
взгляд можно подойти к истине, подойти к тому,
чего не увидишь и не поймешь на пути позитивистски плоского
решения вопросов. В этом диалектика познания, того "понимания",
о котором Розанов писал еще на заре своего философского
творчества. ^
А. Николюкт
РЕЛИГИЯ И КУЛЬТУРА
Сборник статей
По мере того как год за годом и пятилетие за пятилетием
ложатся на усталые веки человека, глаза его опускаются долу
и начинают видеть иное и иначе, чем некогда, чем ранее. Укорачиваются
горизонтальные созерцания, удлиняются вертикальные.
"Политика", шумные "партии" - все становится глуше для
слуха, скрывается "за гору Аменти", как сказали бы египтяне.
Вокруг видится семья - "земля, на которой я стою", священное
"аз есмь" каждого из нас: то, что смиренно и безвидно несет
около нас труд, заботу, любовь, несет на плечах своих безустанных
"ковчег" бытия нашего, суеты нашей, часто - "пустого"
нашего. Для каждого, в известную пору, становится близок и както
вдруг понятен стих Лермонтова:
'...последние мгновенья
Мелькают - близок час... Вот луч воображенья
Сверкнул в душе... пред ним шумит Дунай...
И родина цветет - свободной жизни край;
Он видит круг семьи, оставленной для брани,
Отца, простершего немеющие длани,
Зовущего к себе опору дряхлых дней...
Детей играющих - возлюбленных детей!
Все - ждут его...
В пору "горизонтальных созерцаний" мы склонны считать
"отечеством" то и иное, широкое или далекое, и вообще, в сущности,
нечто вовсе чуждое: пока, суживаясь во взоре, не открываем
истинное свое отечество и, так сказать, "обитаемую империю",
все "45 томов Codex'a" в невинных глазах детей, в супружеской
верности жены и вообще не далее порога своего
"дома". Отечество обширное и совершенно для каждого достаточное:
остальные - все больше призраки "отечества", фантомы
несуществующих . "Америк", которыми горизонтально играет
глаз, частью их представляя себе, частью их создавая из себя.
Святое "аз есмь"; "отечество" - вертикально уходящее "в землю",
всходящее до неба; истинно неисповедимая "Вавилонская
башня", которую, в сущности, каждый из нас строит обычно -
не достраивает, но в ее постройке выражает мысль свою и вечную
человеческую: от земли и "я" восходить к Богу и вечности.
Ликует буйный Рим... торжественно гремит
Рукоплесканьями широкая арена -
А он... безмолвно он лежит,
Во прахе и крови скользят его колена.
Надменный временщик и льстец его, сенатор,
Венчают похвалой победу и позор...
Как это далеко только от Рима: поэт хотел выразить общую
человеческую судьбу - в пору ошибок раба "горизонтальных"
фикций. Так было в Риме, так будет всегда; и, убегая этой
ошибочной судьбы, человек и ищет инстинктов нового "отечества",
начинает "вавилонски" построиться и устрояться.
...Детей играющих - возлюбленных детей...
Все ждут его назад с добычею и славой;
- Напрасно: жалкий раб./Ьн пал, как зверь лесной,
Бесчувственной толпы минутною забавой...
"Прости - развратный Рим! - прости, о край родной"!
Тысячи людей как поздно об этом догадываются: лишь единицы
удерживаются "на родине", и миллионы манятся "Римом".
Прости. - развратный Рим...
- это нужно уметь сказать вовремя.
Итак, сборник этих интимных (по происхождению) статей
я посвящаю малому храму бытия своего, тесной своей часовеньке:
памяти усопших своих родителей - рабов Божьих Василия
и Надежды, две могилки, и одна даже безвестная, даже без
креста; памяти дочери, 9-месячной Надюши,- этой поставлен
мраморный крест на Смоленском; праведной труженице, жене
своей Варваре, урожденной Рудневой; и детям-младенцам, которые
всему-то, всему меня научили именно в "религии", именно
в "культуре",- Татьяне, Вере, Варваре, Василию.
...прости, о край родной!
6. Р.
МЕСТО ХРИСТИАНСТВА В ИСТОРИИ
Между всеми науками, предметом изучения которых служит
человек, история имеет преимущество общности и цельности.
Религия, право, искусство, нравственность - все это в освещении
других наук является разрозненным, обособленным; история
же изучает эти сферы человеческой деятельности в их живой
связи. И причина этого различия понятна. Другие науки, как,
например, право или мораль, изучают свой предмет без постоянной
мысли о человеке; история же, стремясь уяснить для
себя происхождение всего, рассматривая все лишь в процессе
образования, невольно должна восходить к тому, что служит
общим источником и морали, и права, и всего другого подобного
- к творческому духу самого человека. Здесь открывается
для нее глубокое единство того, что в других науках,
изучающих все уже в готовом, законченном виде, представляется
столь обособленным, замкнутым в себе.
Вследствие этого особенного отношения к своему предмету,
история способна давать нам разрешение таких вопросов, ответа
на которые мы тщетно искали бы в 'других науках. Указывая
генетическую связь между всеми сферами человеческого творчества,
она определяет взаимное положение всех их, и, следя за
этим положением в прошедшем, мы иногда можем определить
довольно точно и их взаимное отношение в будущем. Как геометр,
найдя в старинной рукописи недоконченный чертеж какойнибудь
фигуры, может, внимательно углубившись в направления
и свойства начатых линий, мысленно продолжить их и замкнуть
всю фигуру, так и историк, следя за направлением творческих сил
человека в прошедшем, иногда может предугадать это направление
в будущем и открыть то, что назыв4ется планом истории.
Это знание есть самое важное из всех, потому что оно одно
дает нам возможность сознательной жизни. Жить сознательно -
это значит руководиться в своей деятельности целями, и притом
не ближайшими; жить бессознательно - это значит управляться
в своей жизни причинами, которые остаются для нас внешними
и чуждыми. Но, конечно, мы твердо можем быть уверены в достоинстве
своих целей лишь тогда, когда знаем, что они совпадают
с тем направлени
...Поділитися у соцмережах
