Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
...анниках толпы,- все это заключалось уже,
как вывод, в том основном чувстве, с которым блаженный Августин,
на развалинах древнего мира, писал как бы заветы для нового.
"Антимир" - так можно было бы определить церковь, выросшую
на этих особых заветах, могучих в силе своей, но и односторонних;
и вот почему западный мир, насколько он не вошел
в нее, насколько он вырос из каких бы то ни было других
начал - политических, .культурных, рациональных,- всюду
и постоянно становился "Антицерковь". Без взаимного просветления,
без желания понять друг друга, без сожаления, с каким-то
отмщающим чувством они борются в истории, без другого удовлетворения,
без другой надежды, как только не видеть друг
друга, не знать друг о друге, как день ничего не знает о ночи, им
сменяемой, но с ним не смешивающейся.
Позже язычество в эпоху гуманизма, походы королей на Рим
и посылка ими же туда простых убийц, наконец, открытый
атеизм XVIII-XIX веков, решение окончательно устроиться на
земле без Бога и против Бога есть только антитеза желанию
"устроиться без мира и вопреки миру"^ какая гораздо ранее
совершилась уже в римской церкви, -^
"Я не мир принес на землю, но вражду и разделение" - это
таинственное пророчество Спасителя во всей полноте своей осуществилось
в западной ветви Им основанной церкви.
И, однако, если только "вражду и разделение" Он принес,
где же место для завета: "Возлюби ближнего своего, возлюби
врага своего"?
69
Место это там, где нет борьбы как сущности, где она есть лишь
случайность и заблуждение. Замечательна разница в типе, который
наблюдается во всех средствах спасения, употребляемых по отношению
к заблуждающимся в западной и в восточной ветвях церкви:
на Западе они всегда носят характер причинный, отгоняющий от
заблуждения, на Востоке - характер целесообразный, привлекающий
к истине. Среди осужденного к гибели мира, в одинокую
и вечную весь можно ли ожидать грешников? разве, когда гибнет
корабль среди бури, есть место убеждению для гибнущих? не
заключается ли дело в том, чтобы как можно поспешнее, как можно
больше полузахлебнувшихся, полуживых набросать в лодки, где
уже сидят сильные гребцы с приподнятыми веслами, чтобы грести
к близкому и твердому берегу, недоступному для волн (Civitas Dei)?
Этого понятия о грехе, как о чем-то всеобъемлющем, окончательно
и безвозвратно ногубляющем вот эти предстоящие толпы
людей, вовсе нет в восточной церкви. Проникающее ее чувство
спокойнее и вечнее: оно не относится, в своем происхождении, ни
к какому единичному факту, ни к какому историческому катаклизму;
поэтому и нет в нем ни того напряжения, страстности, какие
наблюдаются в господствующем на Западе религиозном чувстве,
и нет его узкости, односторонности, болезненности. Ощущение
уже совершившегося искупления рода человеческого от греха
здесь гораздо жизненнее, ярче - и, сообразно ощущению этому,
все здесь светлее, радостнее: нет абсолютности в гибели людей
и в пороках их - есть только легкомыслие, забвение главного. Не
толпа слепорожденных проходит перед церковью - толпа, которая
не видит ее и сама не может увидать, которую нужно поэтому
"ввести" туда (compelle, intrare),- вокруг нее, в опьянении минуты,
безумствует, закрыв глаза, слишком пока довольная, слишком
счастливая толпа. Пройдут эти минуты безумного веселья, почувствуется
низменность этого счастья, и .тогда люди сами увидят,
где им должно быть. В храм, горящий свечами, теплящийся
молитвами, о них молитвами, они войдут и возьмут предуготовленные
для них свечи - и поклоняться все Единому Богу.
Существеннейшая черта православия заключается в этом: оно
ожидает, оно долготерпит '; не проклинает, не ненавидит, не
' Это отражается и на частностях, напр., на понятии о милостыне: много лет
назад, подав нищему монету и следя за ним в окно, я увидел, как он прямо пошел
в кабак. Повинуясь невольному движению сердца, воспитанного в идеях, ничего
общего с православием не имеющих, я тотчас раздражился и громко выразил
сожаление о подаянии; милостыней я делал только утилитарный поступок, и, раз
в нем не было нужной стороны, он был в моих глазах дурен, вреден. Бывшая тут
же четырнадцатилетняя крестьянская девушка (из староверческой семьи), услышав
ропот мой, с волнением заметила: "Что вам за дело, куда он пошел и что
сделал с вашими деньгами? - за это он ответит Богу; а вы только подайте - Бог
у нас только за это спросит". Иными словами: не размышляя и не анализируя,
поступай хорошо, делай добро; увидеть это добро и последовать ему или нет -
это принадлежит чужой свободной воле, которая наравне с вашей имеет свое
самостоятельное отношение к Богу. Абсолютность добра, его необусловленность
обстоятельствами, его всегдашнее требование - и, одновременно, свобода индивидуальной
воли, ее самоопределяемость, отчетливо и твердо здесь выражены.
гонит. И, сообразно этому внутреннему покою, чужда какая-либо
экзальтация всем его внешним выражениям: наши храмы никуда
не устремляются своими формами, они светлы внутри, порывистость
и страстность чужды нашим церковным напевам, и,
в противоположность всему этому, как сумрачны, затенены
католические кафедралы, какая устремленность в готике и тоскующее
желание, трудно сдержанный порыв в церковной западной
музыке.
Этот дух церкви, еще библейский на Западе, уже евангельский
на Востоке, наложил печать свою и на народные характеры. Мы
возвратимся теперь снова к двум идеальным типам христианской
нравственности, о которых говорили выше.
В характере идеальной христианки Древней Руси мы наблюдаем
прежде всего полную слиянностъ с окружающей жизнью -
слиянность в интересах, в привязанностях, в способах радоваться
и в причинах печали. Ульяна - мать, и очевидно счастливая;
выполнив весь свой долг перед Богом, она чужда какого-либо
осуждения к тем, кто забыл свой долг; на путь, ею пройденный,
она никого не нудит и детей своих выводит на другой, для всех
обычный путь. Высокие способности своей души она, очевидно,
считает особым даром Божьим, за который она должна Его
благодарить, но за отсутствие которого осудить других - значило
бы роптать на Бога и Его Промысл. В годину особенно
бедственную, нищенствуя с нищими, она и особенно весела и деятельна.
Таким образом, слиянность ее с окружающими людьми
и с окружающей жизнью есть полное подчинение, наравне с ними,
вечным законам природы, которые священны: "Благословен
Бог мой и благословен мир Его" - как бы слышится в каждом
поступке этой женщины, ничего не отрицающей, всему покоряющейся,
во всем долготерпеливой.
Очень сходны, по содержанию своему, с ее добрыми делами
и добрые дела ее западной сестры, Елизаветы Тюрингенской. Но
при этом сходстве и какое внутреннее различие: духом осуждения
веет от всего ее нравственного склада, осуждения - миру, его
радостям, его естественным законам и путям развития, скорбь
и сожаление чувствует она к себе, насколько вступила, насколько
она не могла не вступить на эти пути; и участие к миру этому
лишь тогда, когда, свернувшись на этих путях, он разбит, страдает,
гноится в ранах.
"Потусторонняя церковь" - невольно думается при этом;
церковь, не просветляющая действительность, но отрицающая
ее. И не от этого ли жизнь - насколько она уже есть, еще не
истреблена - вздымает свои мутные волны, без какого-либо
играющего в них луча, чтобы залить эту церковь, всякую святыню
на земле, чтобы все погрузить в первобытную темь?
КУЛЬТУРНАЯ ХРОНИКА РУССКОГО ОБЩЕСТВА
И ЛИТЕРАТУРЫ ЗА XIX ВЕК
Ник. Барсуков. Жизнь и труды М. Погодина.
Книга первая-девятая. С.-Петербург 1888-1895.
История культурного нашего развития за самые знаменательные
годы, приблизительно от 1818 ' и до 1875 г. (если Бог даст
г. Барсукову окончить его труд), которую мы имеем под скромным
именем Жизни и трудов Погодина, возникла почти случайно.
Желанием вдовы покойного нашего историка издать биографию
ею чтимого мужа совпало с тем обстоятельством, что уже с 1820
года он начал вести Дневник, куда заносил свои наблюдения,
замечания, разговоры, отзывы о лицах и событиях, предположения
и пр., и вел его на протяжении 55 лет; а главное - все это
совпало с тем, что приблизительно около 1875 г. уже жил замечательный
человек, который был как бы насыщен высоким культом
к духовному развитию нашего общества, и притом в среде учеников
незабвенного московского профессора. Предложение г-жи
Погодиной было обращено к нему; в его руки попал неоценимый
"Погодинский Архив" - все эти тетради дневников, кипы писем,
где под пылью, под выцветшими чернилами таилась жизнь полувека.
Он ее дополнил еще всем обильным историческим матерьялом,
ранее уже опубликованным в наших как специальных, так
и общелитературных журналах; все это привел день ко дню,
разговор прерванный - к его окончанию, письмо написанное -
к ответу на него, и развернул панораму.
Одну из привлекательных сторон труда г. Барсукова составляет
как бы бессознательность его, непреднамеренность, как в выборе
содержания, так и в выполнении, и, наконец, даже в самом
заглавии. Он предполагал написать жизнь одного человека, но
незаметно для самого автора около фигуры этого человека выросло
целое общество, исторически развивающееся по мере того,
как центральное лицо рассказа переходило из возраста в возраст,
училось, преподавало, странствовало, покупало и продавало редкости
своего Древлехранилища, в мужестве произносило одни
речи и в старости - другие. Таким образом, вместо надуманной
и скучной "Истории русской словесности" мы имеем в его книге
зрелище самой жизни, от которой, как ее естественный цвет
и плод, отделяется литература. Толпа девушек и женщин замешивается
среди холодных ученых и расчетливых администраторов;
рядом с изданиями "Московского общества истории и древно'
Год, с которого начинают довольно подробно описываться жизнь и столкновения
житейские Погодина.
стей российских" раскрываются семейные хлопоты Аксаковых,
домашний быт Киреевских или Тютчевых, частности характера
и приключений вечно странствовавшего Гоголя. И благодаря
этой смешанности литературы с жизнью мы получаем бесподобную,
на фактах основанную, -критическую историю первой.
И в самом деле, лишь видя, в каком отношении к реальному
факту жизни стоял тот или иной писатель, мы можем вскрыть
для себя невысказанный смысл его произведений, который дотоле
нам представлялся отвлеченно-неясным; драмы, хроники,
ученые труды, стихотворения - все это в бескровные очертания
свои принимает конкретное содержание, все наливается жизнью
и становится для нас прозрачно в малейшей своей складке. Мы
видим героя Дневника и вместе книги не только в заботах служебных
и ученых трудах, но и в полулюбовных волнениях в имении
Знаменском, среди привлекательной семьи Трубецких, где он был
учителем в юношеские годы; видим его то в "новом фраке"
отличного сукна, подаренном ему старым князем; то открывающим
в себе "черты удивительного сходства" с Шиллером; то
смущенно отмечающим, что, стоя за всенощной, он не был
внимателен к службе, "потому что ему все мечталась (задуманная)
трагедия". Вот, почти без выбора, несколько мест из книги
г. Барсукова, рисующих живую и прихотливо сложившуюся натуру
всем памятного московского старца в его молодые годы.
Он мечтал о выигрыше в лотерее маленькой деревеньки и однажды,
гуляя по Мещанской (в Москве, близ Сухаревой башни)
с Кубаревым (товарищ по университету, позднее по кафедре
в нем), думал о своих предприятиях по выигрыше предполагаемого
имения. Человек десять отличных студентов он послал бы
путешествовать, для усовершенствования по всем частям учености;
собрал бы отличнейшую библиотеку, открытую для всех
любителей учености; завел бы училище для образования учителей
на всю Россию; открыл бы публичные лекции. Мерзляков
(это все - его учителя) читал бы русскую словесность; Калойдович
- русскую историю; Кубарев, возвратившись из путешествия,
читал бы греческую и римскую словесность; Оболенский -
эстетику, Веселовский - физиологию, Гульковский - химию,
Павлов - физику. Мерзлякову он назначил бы 10 тысяч жалова-нья
и поручил бы ему издание, с примечаниями, Ломоносова,
Державина. Одновременно с этим Погодин думал "о составлении
капитальца", и это не мешало ему в то же время читать с увлечением
сочинение Руссо о неравенстве, причем он "с большим
удовольствием смотрел на месяц, в полном сиянии катившийся
по голубому небу, и думал о Боге" (1, 146).
- "Что знаю я основательно? Ничего! Боже мой. Боже мой!
Какую пользу приношу моему отечеству? Не тунеядец ли я?
' не даром ли ем хлеб? Эти мысли еще более тревожили меня,
когда я жил у Трубецких-(репетитором). Так ли должно учить,
как учу я? Слепец слепца водит. Между тем я думаю, что
едва ли кто лучше меня учит. Боже мой, Боже мой..." (1, 144).
"Читал о сердце Лодер (профессор анатомии): Боже мой, с какой
мудростью устроено сердце человеческое!.. О, атеисты!" (iv.).
"Какие великие свойства русского народа! Какая преданность
вере, престолу! Вот главное основание всех великих деяний.
Русский крестится, говорит: Господи, помилуй! - и идет на
смерть. Каких переворотов не было в России! Иноплеменное
двухсотлетнее владычество, тираны, самозванцы - и все устояло,
как было, опираясь на религию. Покажите вы, подлые,
низкие души, вы, глупые обезьяны, французы в русской коже!
Покажите мне историю другого народа, которая бы сравнялась
с историей нашего народа, языком которого вы стыдитесь говорить,
подлецы! Петр! Петр! ты все унес с собой!" (1, 138).
"Велик, беспримерен народ русский. Возьмем в пример время
Петра. Невежество; появился Петр, и какие явились люди из
среды этих невежд. Все одушевилось. О, Петр, Петр - человеческий
Бог!.. Что почувствовала бы душа Петра, прочтя первую оду
Ломоносова?.. Быстрота смысла у русского - чудо... "Недоросль"
Фон-Визина должен быть помещен оригиналом в нашу
"Историю". Восхищались, говоря с Кубаревым, им и Державиным.
Ругали наших бестий, которые не понимают их" (1, 212).
Еще в другом месте - какая-то недоконченная мысль: "Златоуст
- из дворян, Феодосии Печерский, помещик курский" (курс.
Пог.) (1, 212).
"Если бы вдруг осенило меня небесное вдохновение и я бухнул
эпическую поэму Моисей ', в 24 песнях, которая стала бы рядом
с Мессиадою, Иерусалимом (Тасса). Вдруг заговорили журналы.
Дмитриев, Карамзин, Жуковский, Батюшков, Пушкин ищут знакомства.
"А, дождались мы",- сказали бы они. В чужих краях
зашумела бы молва о новой эпической поэме. Академия, руками
Карамзина, вручает мне золотую медаль. Я, тридцати лет, благодарю,
называю Карамзина моим учителем. Между зрителями -
княгиня Голицына" (в которую Пог. был полувлюблен) (1, 190).
"То мечтал он, что его узнает Карамзин, берет жить к себе,
определяет его занятия, чувствует к нему привязанность, любит
его, назначает своим преемником, препоручает ему написать
свою жизнь и умирает. При погребении Погодин говорит ему
надгробное слово, красноречивейшим образом описывает его
добродетели, свою горесть, не может выговорить слов от рыданий.
Все предстоящие трогаются и плачут с ним. Обнимает его
в последний раз, целует его руки. После издает сочинения Карамзина
и перед оными помещает жизнь его". Эти мечты сменяются
другими: "Он делается вице-губернатором, губернатором и наконец
министром просвещения. Делает полезнейшие узаконения,
заводит училища, академии, университеты, учреждает особенный
орден для ученых, издает все лучшие сочинения наших писателей,
награждает таланты, дает благодетельные советы по всем частям
' В этой поэме, с планом которой долго носился Погодин, он думал выразить
натурфилософские идеи Шеллинга, чрезвычайно занимавшие и увлекавшие его
в молодости.
государственного управления, споспешествует счастию отечества
и... и сам ничего не имеет" (1, 70).
"Восхищался,- пишет он,- стоя в Успенском соборе. Первый
храм России; сюда, в течение восьми веков, приходили
государи русские молиться Богу за народ свой. Здесь молился
Донской, Иоанны; здесь служили Алексии, Филиппы; отсюда
выпускали на битву Холмских, Воротынских. Какое благоговение
возбуждает сия простота, его куполы, его узкие окошки. Ходили
в Архангельский собор; поклонились гробам Калиты, Донского,
Иоанна III; помолился за Иоанна IV. Были в Чудове; приложились
к мощам св. Алексия, рассматривали одежды его, хранящиеся
пятьсот лет. Древность возбуждает сильное чувство. Ходили
на Красное крыльцо. Здесь, по этим ступеням ходил царь Алексий;
за ним, в трескучий мороз, на руках несли Петра; Наталия
шла возле; перед крыльцом толпился народ и кричал: "Жив буди
многие лета, надежа Государь!" - и шел вместе с ним в церковь
Божию. Какие воспоминания..." (1, 166).
Мы привели места, исключительно обнажающие душу Погодина,
и не коснулись гораздо более занимательной, но легче
представимой для читателя внешней стороны жизни как его
самого, так и тех людей, с которыми он сталкивался. Заметим
только, что вкус г. Барсукова, его чуткость к слову как памятнику
момента, пережитого душою, не покидает его на протяжении
всех девяти томов и к лицам какого бы разного душевного
склада он ни переходил (Погодин и Белинский, Гоголь и Герцен,
княжны Трубецкие и митр. Филарет и пр.).
Читатель уже мог заметить из приведенных выдержек, что
совершенное отсутствие классичности, чем так обильно богат
был Карамзин, составляло отличительную особенность Погодина.
Он весь был в факте, в жизни; обобщение не закрывало
от него предметов, минут, людей, их действий; и так же точно
его собственный характер, порывы, поступки, интересы, занятия
не поддаются вовсе подобному обобщению. От этого - отсутствие
постоянства и единства в трудах его. Как ребенок,
готовый бы заняться годы приводящею его в восторг игрушкой,
однако выранивает ее через минуту из рук, потому что видит
уже другую, лучшую,-так Погодин, несмотря на специфическое
призвание свое "к Истории" ("историю" он всегда писал с большого
"И"), не мог не бросать ее всякий раз, когда шум
событий, новое явление в литературе или затруднение в политике
звало его внимание. Можно сказать, он слишком любил жизнь
и слишком мало ценил себя, точнее - слишком мало был
на себе сосредоточен, чтобы посвятить себя одному монументальному
труду, хотя бы это был "Моисей", имевший Поднять
нашу литературу на уровень Тасса и Клопштока. Чтобы предпринять
"Историю государства Российского", "Историю России
с древнейших времен" - необходим известный эгоизм, некоторая
сухость души и высокомерие ума, чего и тени не было у этого
дитяти народа ', хотя именно замыслы великих творений бродили
у него постоянно в голове. При этом замечательно - следя на
протяжении девяти томов за этим человеком, видя его во всевозможные
минуты, во всяких положениях, и даже в невозможно
распущенных, мы ни разу не замечаем, чтобы он был в отношении
какого-нибудь предмета туп, что можем подметить в человеке
даже таких великих заслуг, как его знаменитый ученик
С. М. Соловьев 2, и, наконец, в неуловимо легких штрихах -
в Карамзине, и всегда почти - в "кумире" Погодина И. И. Дмитриеве.
И хотя он исполнен самых высоких мыслей о себе (именно
от бессознательной даровитости) и только не знает, куда
приложить силы - к "Моисею", переводу "Славянской грамматики"
Добровского или "Истории России до монгольского
ига",- он никогда не тщеславен и даже почти не видит себя,
а только тысячи предметов, вопросов, на которые разбегаются
его глаза. От этого он - истинно благороден, несмотря на
помыслы "о капитальце"; ибо сущность неблагородства в человеке
есть именно отравленность мысли его собой. Около него,
в разные поры жизни, стояли истинные гении - Пушкин, Гоголь;
в ранние годы, как некоторых гениев, он издали созерцал Карамзина
и Дмитриева - и никогда мучительное чувство Сальери не
шевельнулось в душе его. Нужно читать отметки его Дневника за
время пребывания в Знаменском, среди высокоаристократической
семьи, где этот сын народа, еще продолжавшего оставаться
в закрепощении, имел единственный предмет смущения и раздражения
в том, что здесь употребляют "подлый французский язык",
и он с живостью записывает у себя в книжке:
"Я замечаю, что французский язык хотя здесь и употребляется, но не потому,
чтобы он нравился, а оттого, что все его употребляют",
и младших членов семьи он перетягивает на свою сторону,
к употреблению "природного российского" наречия. Он полувлюблен
во всю женскую половину семейства; его сокрушает, что
мать "любит больше Николиньку, нежели Сашеньку", и он вступает
с ней, по поводу этой несправедливости, в тайные полунаставительные
объяснения. И, однако, его полувлюбленность так
мало заключает в себе 'эгоизма, что, познакомившись с известным
поэтом-воином Д. В. Давыдовым и придя в восхищение от
него, он записывает в Дневнике: "Как было бы хорошо, если бы
княжна Аграфена Ивановна (ему нравившаяся) вышла за него
замуж". Ни разу темная мысль: "Почему это не мне?", "Чем
я хуже других?" - если только это не касалось старой рукописи
или других сокровищ его великолепного Древлехранилища, не
помрачила его душу. И это есть истинный аристократизм -
ничему не завидовать, в основе чего лежит сознание своего
Погодин происходил из крепостного крестьянства.
См. его разбор Лорана, в "Критическом Обозрении", и мн. Друг.
равенства со всеми. Он отвез огурец своей матери от Трубецких
и "хорошего сукна" в подарок своему отцу - от них же; и как не
отказался от огурца, не отказался и от сукна, потому что был
истинно горд и ему в голову не могла прийти мысль, чтобы он
оценивался на деньги, на состояние. В нем, таким образом,
. в тесном соединении мы наблюдаем истинного демократа, который
есть в то же время истинный аристократ, видящий границы,
проводимые между людьми социальным строем, и размышляющий
о них, но как будто вовсе не чувствующий, что они также
и через него проведены... Какая разница с позднейшей демократической
завистью у нас, в которой сказалось новое начинающееся
сословие, мучительно алчущее себе всего и ничего не желающее
оставить другим '.
Мы отвлеклись в сторону - к чувствам новым, которых не
знал несравненный историк московский. И между тем, будучи
студентом, он всякую Пасху ходил к профессорам своим с праздничным
поздравлением, и по Дневнику мы видим, что он делал
это с тем же чувством любви и почитательности, с каким бояре
до Петровского времени приходили на поклон к своим государям
2. Именно незатемненность души, незатемнепность на протяжении
десятков лет, между тем как мы видим все самые интимные
ее движения, есть самое привлекательное зрелище, развертывающееся
перед нами в "Жизни и трудах Погодина". И это
зрелище гораздо более утешительно для нас и более поднимает
в нас человеческую гордость, чем как это мог бы сделать рассказ
о каком угодно подвиге на поле брани. Ибо ни разу в жизни своей
не позавидовать, не подумать: "Почему это не я?" - видя счастье,
талант, успех другого,- это труднее для человеческой
слабости, нежели.для сил человека подняться на снежные высоты
и перебросить через них армию при удивлении, страхе, волнении
народов, для памяти истории.
Если невозмущенная ясность составляла основную черту
в нравственном облике Погодина, то удивленностъ и неугомонная
занятость были отличительной особенностью его ума, как это
с живостью сказалось, например, в следующих словах, занесенных
в Дневник по прочтении Шлецеровой критики текста Несторовой
летописи:
' Это - сословие так называемых "разночинцев", которое единственное свое
достояние - книжную наученность (не ум, не талант) - усиленно пыталось
и сумело выставить как единственно заключающую в себе смысл привилегию -
привилегию, которая должна быть сохранена и укреплена законодательным
путем, когда все другие этим же законодательным путем должны быть ослаблены
или всего лучше совсем уничтожены. При реформах императора Александра II
только эта привилегия уже принималась в расчет и к уважению (напр., при
всеобщей воинской повинности).
2 Однажды знатный иностранец, участвовавший в посольстве к московскому
государю, был удивлен, увидя знакомого ему сановитого боярина, к которому
приступа не было, когда он в чужой земле представлял своего государя,- теперь
бегающим и суетящимся около него как мальчик, и он выразил ему свое удивление.
"Эх, батюшка,- отвечал тот ему впопыхах,- ведь мы своим государям не
по-вашему служим". Тут сказалась вся Москва.
"Прочел Шлецера - и очутился в новом мире и уразумел, что такое
критика..." (1, 54).
Его все занимало, но не исключительно с умственной стороны,
но скорее - с волевой. Он не только заинтересовывался, но
всему непременно хотел бы "споспешествовать"; видеть уже значило
для него привязаться, и привязаться значило - улучшать,
помогать, способствовать. В отметках Дневника мы встречаем не
только ясные мысли, как, напр., эту:
"Горе воспитателю, который бы захотел слишком рано научить рассуждать
своего питомца; горе и тому, которого воспитание нравственных сил остается
позади от физических; но как определить эту неответственность, как устроить
воспитание, чтобы и нравственные, и физические силы шли наравне? Воспитатели!
Вот задача, от нее зависит счастие рода человеческого!" (1, 127).
И он, в волнении, уже
"молится Богу, чтобы помог ему дать хорошо урок географии"
- но местами попадаются и мысли положительно глубокие,
удивительной силы проницания, и которые в те ранние годы
нашего столетия решительно не останавливали еще ничьего
внимания (напр., о некоторых общих, органических особенностях
великих людей в истории). Но по какому-то невниманию к себе,
которое так привлекательно, он их не разрабатывал вовсе,
но бросал тотчас, как они ему приходили на ум, чтобы бежать
и любоваться и любить еще и еще множество предметов вне
себя. У него именно не было оглядки на свой след; не было
эгоистического анализа себя; мир ему представлялся огромной
и неоценимой жемчужиной, в удивлении и восторге перед которой
протекала его жизнь, и он никогда не спросил себя,
не представляет ли и он сам в этом мире некоторой жемчужины
и нельзя ли сделать из не
...Поділитися у соцмережах
