Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
...устроении на новых началах всех
человеческих отношений. Между тем что именно связывает все
социальные системы, единит их в одну цепь развития - это
именно неудержание, в них чего-либо из строя существующего.
Мечта, в которой сохранялся бы католический священник или
немецкий пастор, где семья была бы как у Гольдсмита или
Толстого, и, наконец, где Моммзен или Липсиус могли бы
продолжать свои исторические изыскания,- вот что, по живому
и верному инстинкту всех, никогда не засчитывалось и не будет
зачтено в ряде "социальных" систем". Существенная черта
социализма состоит именно в неудержании чего-либо из старого,
и уже к ней прибавляются - как вторичная и менее существенная
черта - манящие яркие образы строя нового. Вот почему не
будет ошибкой, если, стараясь определить источники этих порывов,
мы будем смотреть на них как на некоторый протекающий
в истории психоз - без всякого, однако, узкого или порицательного
значения этого термина. Их существо, мы настаиваем, не
в цели; это существо - в некоторой особой психической атмосфере
нового человека, из которой возникают самые различные
цели, самые несходные построения, от фаланстер Фурье до
ожиданий Маркса о новом по-капиталистическом строе,- все
равно образуемые не столько по указанию нужды, сколько по
закону их созидающей души.
П
Потеря чувства действительности есть первое и главное из
двух условий, на которые мы готовимся здесь указать. Быть
может, мы ближе выразили бы природу этого явления, если бы
назвали его утратой вкуса к действительному. Взгляд, брошенный
назад, к первым социальным построениям, введет нас в понимание
этого странного явления. Платон, Томас Мор, Кампанелла
- какие изолированные умы, какие уединенные характеры!
Мы хотим сказать, как мало связующего осталось между
ними и живой действительностью. Они ушли в пустыню своих
созерцаний, где, кроме их самих и их "идей", никого не было.
И не ближе, как на границе этой пустыни, не иначе, как в положении
внимательного слушателя - было человечество. Платон
мог, читая, восхититься дифирамбом Анакреона; плясать в хоре
118
юд звуки этого дифирамба - вот чего он никогда бы не мог. Он
юе обдумывал устройство Сиракуз, которых раньше не видал;
юл мысленно беседы с Дионисием, которого не знал; и даже
. Сократом, которого так глубоко понял, так нежно полюбил, он
Хаговорил только после того, как тот выпил чашку цикуты: по
Крайней мере, ни из его диалогов, ни из воспоминаний Ксенофон|та
мы не видим, чтобы Сократ сколько-нибудь замечал около
|себя этого вдумчивого, вечно молчаливого ученика, который,
|верно, представлялся ему несколько тупым. Афин, Греции, завтрашнего
закона, вчера потерянной битвы - вот чего не было,
к что не шумело, не язвило, не волновало мысль этого человека от
|лет очень ранних и до глубокой старости. Потеря вкуса к действительности,
отъединенность от рода людского - вот имя этого
| душевного состояния, которое у Платона, Кампанеллы, Мора
Г имеет достаточное себе объяснение в их творческом гении, в оби|лии
растущих изнутри идей, как бы не пропускающих внутрь
f лучей действительности - по крайней мере, не пропускающих их
; в достаточном количестве.
Это же явление - чем оно могло быть вызвано в наши дни
у каждого почти блузника, у репортера газеты, собирающего для
: завтра известия, которые уже сегодня никому настоятельно не
нужны? Смещенностью всякого почти человека в этот век с живого
места на земле, в которое он хотел бы и не может врасти
прочным интересом, понятным трудом, постоянной привязанностью.
Я несу свой труд на фабрику или в департамент, которых
| история мне не очень известна, судьба не очень занимательна
|-и польза сомнительна; и в то же время дети мои, которых
| прошлое я знаю, их существо мне понятно, будущность - доро|
та, формируются людьми, их вовсе не знающими иначе как под
| углом этого для них обязательного труда. Руки каждого в наши
1 дни, его заботы, внимание, мысль приложены не к объектам,
!" с ним кровно или генетически связанным, а к иным и далеким;
\ и к тому, что кровно или генетически с ним связано, приложено
* постороннее внимание, чужая мысль, живой нитью не соединен.
ная с ним забота. Чувство действительности, не упроченное
; здесь - в объектах труда, ослабленное там - в объектах привя-занности,
слабеет неудержимо. Оно слабеет не только как предоставление,
как живой и вечно во мне стоящий образ, но и как
| воля, как усилие, как мотив деятельности. Мир, касаясь физичесI
ки непосредственно меня, духовно становится от меня далек. Он,
): как и для Платона, Кампанеллы, Мора, отодвигается - у них на
|границу их созерцаний, у меня - на границу некоторой внутрен|ней
пустоты. То чувство, тот интерес, с которым я на него
| смотрю, напоминает несколько тот слабый интерес и чувство,
| с которым русский солдат времен Елисаветы Петровны смотрел
I на картофельные поля Померании, по которым он проходил.
\ Касаясь их подошвами ног, скользя по ним взглядом, он мог ими
| пользоваться или их истребить с равным спокойствием; и как,
; подходя к ним, ничего настоятельно нужного не приобретал, так,
удаляясь, ничего дорогого в них не утрачивал. И между тем (мы
возвращаемся к нашим дням) в своей абстрактной необходимости
чувство привязанности продолжает жить во всяком человеке.
Мы хотим сказать, что в наши годы, в этих новых обстоятельствах,
каждый человек остается, как и всегда, живым ростком,
органы которого тяготеют к почве, к атмосфере, свету солнца.
Он с ними хочет взаимодействовать - это его натура; он выпускает
корни, которые напрасно ищут укрепиться в зыбкой, текущей
под ним действительности; выкидывает листки, которым
навстречу не бегут никакие живительные, греющие лучи. Так
называемое "искание" - неопределенное, мучительное, в котором
все инстинкты человеческие извращены, является последствием
этого отношения человека к действительности. Мы часто
удивляемся, удивляемся впервые в истории, жестокостям, которые
совершаются со словами любви на языке; мы поражены
деспотизмом, притеснением, которые налагаются в тех и иных
странах (Франция) во имя свободы. Мы растерянны, недоумеваем,
когда слух наш оглушен тысячью высоких и чистых слов
и глаз утомлен кровью, мерзостью, ужасом. И между тем этот
непонятный контраст, это непостижимое противоречие дел
и слов есть противоречие внутренней природы человека, как она
есть, и внешней действительности, как она тоже есть,- контраст
залога и исполнения, усилия и осуществления. Лист загнивающий,
вместо того чтобы зазеленеть, вовсе не усиливается стать
именно вонючим и темным, его точное усилие направлено именно
к свету, к зелени. Усилия человека теперь, как и всегда,
в первом движении своем, в темном невыраженном своем залоге,
направлены к любви и истине, и между тем ненавистью и ложью
проникнуты явно выраженные дела.
Если мы отойдем за два, за три века в прошлое или если мы
переступим теперь за внешние грани европейской цивилизации,
мы увидим, что явление, нами указанное, есть новое и местное.
Не только на равнинах Азии, но и у нас, в России,- всюду, куда
еще не проникли деятельные условия новой цивилизации, равно
как в прошлом целой Европы до эры "разделения труда" в промышленности,
в государстве, в обществе,- человек не жил этой
разорванной жизнью, где его живое внимание и необходимый
труд сосредоточены на разнородном. Существование всякого
было цельнее, сосредоточеннее; его труд ему понятен и нужен;
и действительность перед всяким взором имела ту самую яркость
и свежесть, какую имела в себе самой,- достоинство если и не
высокое, то вполне ощутимое. Не было никаких условий для
того, чтобы человек, как бы полузабыв об этой играющей вокруг
него жизни, стал воссоздавать в своем воображении новую целостную
жизнь, и не только воссоздавать, но, ради неверной
надежды на ее осуществление, и разрушать действительную
жизнь с тем спокойствием и равнодушием, как будто бы это был
полусон, полупризрак, а не действительность.
Если, не придавая программной стороне социализма значения,
мы, однако, примем ее во внимание, как симптом, мы
откроем вторую общую причину его быстрого и повсеместного
развития. Таящиеся в нем желания - не в главной разрушительной
своей стороне, но в положительной и созидательной - об^"щее
всего выражены в самом имени его адептов: soci - алисты,
commun' исты. Индивидуализм новых обществ, индивидуализм
не в смысле яркости человеческой личности (скорее она тускла
теперь), но в смысле ее разобщенности, оторванности от какоголибо
целого, которому она прежде принадлежала в церкви, в-дехе,
в миниатюрном, хорошо сплоченном государстве,- вот что
не переносится человеком в силу также неуничтожимых сторон
его души. "Не хорошо человеку оставаться одному" - вот слова,
Богом о человеке сказанные, сказанные при самом исходе его
бытия, на которые обширным и внушительным комментарием
являются социальные порывы нашего века. Мы без труда замечаем,
что эти порывы отсутствуют вовсе там, где еще сохранилась
счлененность человека с человеком, и присутствуют обок всюду,
где только эта счлененность распалась. Ни в крепко связанной
семье, ни в хорошо сплоченных сословиях, как духовное или
военное, ни в крепком быте, как, например, наш крестьянский,-
чувство социалистичносги невозможно, не прививается, не встречает
себе реагирующей почвы. Социалист - сосредоточим на
этом внимание - обычно безроден; это - скиталец, изгой когда|"
то прочного быта; остаток разрушившейся общественной клетки,
который ищет прилепиться к другой и обычно заражает ее собой,
потому что в ней действует, но к ней не принадлежит. Он -
человек, который потерял свое место в мире и, собственно,
потерял всякое взаимодействие с ним, кроме денежного, которое
его не удовлетворяет; он в этом мире не имеет обязанностей, ему
в нем не нужны права, в нем он блуждает и, блуждая, разрушает,
потому что ни к чему не тяготеет, не может тяготеть.
Его тоска, его порывы, будучи уродливы по выражению,
опасны для общества, нелепы по выказываемой отчетливо цели,-
в сущности, здоровы по направлению и индивидуально
безвинны по происхождению. Нужно только хорошо это понять
и не вдаваться в обман слов; миражи больного чувства и изуродованного
ума не принимать серьезно в "программном" смысле.
Это - великая социальная болезнь, которая направлением своего
течения действительно указывает, что более всего нужно,
первое всего необходимо. Необходимо воссоздаться обществу
как организму; безродные должны получить родство, бескровные
духовно - кровь, безотечественные - отечество не в смысле
только территориальном, и социализма более не будет. Не дальнейшее
поэтому расширение и расширение хаотической свободы,
не снятие с индивидуума последних связей его с целым, в предположении
еще облегчить его и тем успокоить, умиротворить,
может насытить нового человека; но - мы выговорим пугающее
всех слово, в котором, однако, заключено все спасение,- новое
всемирное закрепощение человека его долгу, его делу, его обязанности
перед живым, ощутимым, конкретным целым может только
возвратить покой его сердцу, свежесть и силы его уму. Подумаем,
как узко место, на котором стоит священник, как неподатливы
грани, в которых замкнута его жизнь, как недоступна ему
праздность, блуд и еще множество дел, мыслей, чувств и, главное,
наслаждений, из которых нам дан свободный выбор,- и вот,
в своем ограничении он счастлив, умиротворен, когда мы все,
в своей свободе, алкаем "неба нового и земли новой".
у
В интересной книжке г. Л. Тихомирова "Борьба века", посвященной
социальном}' брожению наших и прошлых дней, есть
одна сцена, которая, будучи реальна, в то же время чрезвычайно
выпукло носит на себе все черты, которые мы соединяем мысленно
с этим брожением.
"В Женеве, на сходке рабочих, на возвышенном месте стоит
оратор, худой и воспаленный. Он жестоко громит зловредный
швейцарский строй. "Посмотрите на себя,- восклицает он,- на
эти изможденные лица жертв безжалостной эксплуатации!"
А вокруг него сидят женевские рабочие, красные, полные, все
молодец к молодцу. Уж, кажется, собственные глаза могли бы
показать нелепость восклицания. И однако, оратор кричит, а "изможденные"
рабочие прекрасно слушают, потягивая пиво из
своих кружек.
Один рабочий, которому наскучило слушать des phrases
creuses о будущем, попросил разъяснить ему, как бы устроить,
чтобы теперь больше зарабатывать. Оратор тотчас подозрительно
и иронически спросил его:
- Да вы рабочий ли?
- Я-то рабочий. Вот мои руки. Они все в мозолях. А вот вы
кто - не знаю.
Оратор был захудалый русский князь из всечеловеков, никогда
в жизни, конечно, не работавший".
Если восклицание изгоя далекой родины мы переведем словами:
"Как несчастен я; как несчастен, что никто не удержал меня
на той земле, где я родился, в том быте, в котором я вырос,
в условиях общественно-исторических, которым принадлежал
я от рождения!" - мы поймем социализм не только в сущности
его, в страдании, но и в средствах исцелить его.
"Во время президентства Греви, при бездеятельном почти
правительстве, один социалистский депутат, обращаясь к избирателям,
говорил перед ними о недостатке свободы во Франции.
Яростных восклицаний нельзя было обобраться. Можно было
подумать, что дело идет об Иване Грозном. И что же: единственный
факт, который приводил оратор, был тот, что на улицах
1арижа не допускают процессий с красными знаменами" ' (симол
социальной революции).
Г-н Тихомиров понимает это буквально. Но оратор хотел
казать, что он не имеет дела, к которому посылался бы утром,
_е имеет семьи, о которой должен был бы заботиться, крова,
Который должен был бы защищать и за который трепетал бы
ржедневно; и когда в праздности "неделания", в пустыне своей
Свободы он захотел создать себе отечество под красным знамейем
и поволок его по улицам, у него это новое отечество, эту
Произвольную семью, это выдуманное и, однако, единственное
|у него на земле счастье - отняли. Его жесты, его скорбь, его
|готовность бороться - понятны, как только на место призрач1'ных
слов мы поставим настоящие.
| Недостатки книги г. Тихомирова, которые нам показались
', значительными, все вытекают из того именно, что он понимает
;: "борьбу века" в ее прямом смысле, несколько чистосердечно
' и наивно, не замечая, что истинная ее сущность лежит в боковых
условиях, в невысказанных словах, в том, что вовсе не входит ни
г в какие социальные "программы". От этого, перебирая характерные
черты его занимающего явления, он то растерян, то возмущен;
он их оспаривает, за них упрекает - однако так, что
в словах его не, слышно никакой надежды. В замечаниях его,
в характеристиках иногда много меткости, почти глубины. Так,
он "характеризует все явление термином "социальный мистицизм".
Но когда же мистицизм поддавался логике? Когда он
отступал перед силлогизмом? И наконец, когда он отвечал на
будничную, ежедневную нужду? В том, что есть фактического
в труде г. Тихомирова (напр., стр. 10-12, 17-18 и многие
другие), он мог бы'прочесть опровержение почти всего, чего он
боится, чем встревожен, что ищет разрешить как теоретик.
Быть обманываемым в истории, точнее - надеяться в ней и не
получать, есть постоянный удел человека на земле. Можно сказать,
надежды внушаемы человеку для того, чтобы, манясь ими,
он совершал некоторые дела, которые необходимы для приведения
его в состояние, ничего общего не имеющее с этими надеждами,
но очень гармоничное, ясно необходимое в общем строе
всемирной истории. Наши "проекты", наши расчеты и "программы",
наши мечты суть нужные рычаги и блоки, с помощью
которых некоторые тяжести поднимаются от земли, другие опускаются
на землю для возведения здания, в плане которого вовсе
не содержится чертежа этих рычагов и блоков. Мысль, что
человек в самом деле делает историю,- вот самая яркая нелепость;
он в ней живет, блуждает без всякого ведения - для чего,
к чему? Мы можем только надеяться, что это блуждание не
"Борьба века", стр. 16-17.
напрасно; что оно нужно; что, оставаясь покорны ведущей нас
руке, мы не погибнем, или погибнем не ранее, чем когда станет
это необходимо, и мы все равно от того не уклонились бы.
Вот почему, не закрывая глаз на действительно великие страдания
огромных масс людей, в умиротворении которых предполагается
задача и сущность социализма, мы ни на минуту не
сомневаемся, что его корень и будущий исход лежат далеко
в стороне от подобного умиротворения. Оно так же мало входит
в раскрывающиеся планы всемирной истории, как мало в Ренессанс
входило действительное возвращение к античному миру,
в Реформацию - возрождение апостольских времен и сокрушение
"Римской блудницы", в революцию - осуществление "естественного
братства" людей. Во всех названных нами случаях
люди надеялись не менее горячо, верили, по-видимому, также
основательно, как теоретики "нового строя" в наши дни, и самые
движения тех столетий так же широко раскидывались, так же
безбрежны были по содержанию и по массам людей, волнуемых
ими, как и социальное брожение, нами переживаемое. И между
тем Возрождение перешло неуловимо в "споры этих несносных
монахов"; Лютер и Меланхтон сменили Эразма и Ульриха фонГутена
- но и из их веры, порывов, силы вытекли вовсе не
апостольские времена, но бюрократизм, ученость, поверхностность
и сухость нового протестантства. Революция, безличная,
неясная, массовая до Наполеона,- в нем получила себе сосредоточение
и лицо, уста говорящие и руку действующую, которые
высказали миру ее смысл, очень далеко разошедшийся с тем,
какой предполагали в ней мечтатели от Руссо до Кондорсэ. И так
же точно, когда социализм тревожит теоретиков экономической
науки, пугает правительства, волнует улицу,- историк может
спокойно смотреть на эти страхи и завывания, ища далеко вне
точек общего сосредоточения место, куда упадет всеми в страхе
ожидаемый факт.
О СИМВОЛИСТАХ И ДЕКАДЕНТАХ
Под именем символизма и декадентства разумеется новый
(род не столько поэзии, сколько стихотворческого искусства, чрезвычайно
резко отделяющийся по форме и содержанию от всех
уогда-либо возникавших видов литературного творчества. Явив|шись
всего 10-12 лет назад, он с чрезвычайной быстротой
^распространился во всех странах образованного мира, очевидно
е всюду-находя для себя хорошо подготовленную почву, какие-то
;-общие предрасполагающие условия. Как образчики этого рода
.искусства приведем два-три стихотворения:
Мертвецы, освещенные газом!
Алая лента на грешной невесте!
О, мы пойдем целоваться к окну!
Видишь, как бледны лица умерших?
Это - больница, где в трауре дети...
Это-на льду олеандры...
Это - обложка романсов без слов.
Милая, в окна не видно луны.
Наши души - цветок у тебя в бутоньерке (В. Даров).
В несколько более оживленном размере:
Тень несозданных созданий
Колыхается во сне,
Словно лопасти латаний
На эмалевой стене.
Фиолетовые руки
На эмалевой стене v
Полусонно чертят звуки
В звонко-звучной глубине,
Вырастают точно блестки
При лазоревой луне;
Всходит месяц обнаженный
При лазоревой луне;
Звуки реют полусонно,
Звуки ластятся ко мне.
Тайны созданных созданий
С лаской ластятся ко мне.
И трепещет тень латаний
На эмалевой стене (Русские символисты, кн. II).
Два приведенных стихотворения - наши русские; вот стихотворение,
принадлежащее Метерлинку:
Моя душа больна весь день,
Моя душа больна прощаньем,
Моя душа в борьбе с молчаньем,
были удивлены им в такой мере, что не могли пройти его
молчанием, и не только в разговоре, на площади, но и в книгах;
теперь христианский писатель падает воображением до низин
подобной же животности, и даже глубже - до низин неодухотворенной
природы, но он не только падает сюда, но и обобщает,
узаконяет свое падение, облекая его в красоту литературных
форм; он, наконец, ему поет гимн при внимательно-чутком прислушивании
"критиков" всех стран, к удовольствию необозримой
толпы слушателей-читателей - и только, к сожалению, не без
ущерба для своего здоровья. Главное, однако, не в этом.
Приведенные отрывки из Дневника, в двух отделах своих -
человекообразном и'животном, представляют ярко выраженный
каданс человека и его воображения. Прежде чем его автор дошел
до цветов с мясистыми, вывернутыми губами, "осыпанными
зародышами жизни", пока он сохранял еще некоторый облик
человека и не убегал из людского общества, его воображение так
же действовало, тому же закону повиновалось, какому повиновалось
воображение и тех "художников" кисти, которые привезли
показать свои произведения московским Кит Китычам; то же
отсутствие подробностей, аксессуаров, отсутствие в рисуемом
человеке - лица; молчание - истории, неведение - природы;
нет ни городского шума, ни домашней сцены; ни прошлого ее, ни
ее - нужд, надежд, например на детей. Умерло строгое римское:
"Matrimonium liberorum quaerendorum causa"; библейское: "Плодитесь,
размножайтесь, наполняйте землю и обладайте ею"; евангельское:
"Что Бог сочетал - человек да не разлучает". Умер
человек, и остались только панталоны. Ступень падения еще
ниже тотчас следует за этим: в живописи мы видели этот каданс
в изображении раковины-женщины, поглощающей в себя солнечный
луч, в беллетристике - "мистического самца", порхающего
над женоподобными цветами. Там и здесь уродливое впало
в бессмысленное, и мы не чувствуем никакого удивления, не
видим ничего нового, читая после той прозы эти стихи:
Всходит месяц обнаженный
При лазоревой луне;
Звуки реют полусонно,
Звуки ластятся ко мне...
или еще:
Мертвецы, освещенные газом!
Алая лента на грешной невесте!
О, мы пойдем целоваться к окну!
и, наконец:
Это все лишь -
точно собираются
Моя душа больна весь день,
Моя душа больна прощаньем,
Моя душа в борьбе с молчаньем,
Глаза мои встречают тень.
- "орхидеи", трепещущие на стебельках своих,
улететь. "Прилетят ли они ко мне? Нет, душа
лоя полетит к ним, будет витать над ними, душа мистического
мца, истерзанного любовью".
Таким образом, символизм и декадентство не есть особая
вал школа, появившаяся во Франции и распространившаяся на
ю Европу: это есть окончание, вершина, голова некоторой
ругой школы, звенья которой были очень длинны и корни
ходят за начальную грань нашего века. Выводимый без труда из
1опассана, он выводится, далее, из Золя, Флобера, Бальзака, из
ультрареализма, как антитезы ранее развившемуся ультраидеализму
(романтизм и "возрожденный" классицизм). Именно этот
элемент ultra, раз замешавшийся в литературу и никогда потом
?из нее не вытесненный, как результат ultra в самой жизни, в ее
^Нравах, в ее идеях, ее влечениях, ее позывах, и сказался в конце
?хонцов таким уродливым явлением, как декадентство и сим,|юлизм.
Декадентство - это ultra без того, к чему оно относилось
бы; это - утрировка без утрируемого; вычурность в форме
|.'при исчезнувшем содержании; без рифм, без размера, однако же
;и без смысла "поэзия" - вот decadence.
Ill
Великое, самоограничение человека, тянувшееся десять веков,
дало между XIV и XVI веком нашей эры весь цвет так на|
сзываемого "Возрождения"; корень и обычно не бывает по виду
| похож на плод, но между силой и сочностью корня и красотой
: и вкусом плода есть несомненная связь. Средние века, кажется,
'ничего общего не имеют с Возрождением, во всем ему противоположны:
между тем вся пышность, все трепетание сил
"человеческих в эпоху Возрождения имеет основание свое вовсе
;не в мнимо "возрождавшемся" классическом мире, не в под.
ражаемых Виргилии и Платоне, не в отрываемых из подвалов
|старых монастырей манускриптах, но именно в этих монастырях,
IP этих суровых францисканцах, жестоких доминиканцах,
i& св. Бонавентуре, Анзельме Кентерберийском, Бернарде Кле1-рвосском.
Средние века были великим кладохранилищем сил
^человеческих; в их аскетизме, в их отречении человека от себя;
|в презрении его к красоте своей, к силам своим, к уму своему -
|.Эти силы, это сердце, этот ум были сбережены до времени.
ЕЭпоха Возрождения была эпохой открытия этого клада: тонкий
^слой прикрывавшей почвы был отброшен, и, к изумлению ряда
^последующих веков, из-под него засверкали ослепительные, неЦеметные
сокровища; вчерашний бедняк, убогий нищий, который
|умел только на перекрестках орать нескладным голосом пса|ймы,-
зацветился вокруг поэзией, силой, красотой, умом. От|куда
все это? Из истощившегося ли в себе самом античного
|мира? Из заплесневелых ли пергаментов? Но разве Платон писал
]свои диалоги с тем живым восхищением, с каким Марсилио
Цфичино их комментировал? или римляне, читая греков, разве
. переживали то же, что переживал Петрарка, когда, за незнанием
греческого языка, только перекладывал с места на место драгоценные
рукописи, по временам целовал их и с тоской смотрел на
непонятный текст? Все эти манускрипты, в удобных и точных
изданиях, лежат и перед нами: отчего же нас они не "возрождают?"
отчего греки не "возродили" Рима? или греко-римская
литература не произвела в Галлии и Африке II-IV века ничего
подобного итальянскому Ренессансу? Тайна Возрождения XIVXV
веков лежит не в древней литературе: эта "литература была
только заступом, сбросившим землю с зарытых в нее сокровищ;
тайна лежит в самих сокровищах; в том, что между IV и XIV
веками, под влиянием сурового аскетического идеала умерщвления
плоти в себе и ограничения порывов своего духа, человек
только сберегал и ничего не умел тратить. В этом великом
тысячелетнем молчании его душа созрела для Divina Comedia;
в этом насильственном закрывании глаз на мир, все-таки интересный,
хотя и греховный, вызрели Галилей, Коперник и школа
обдуманного опыта, которую создал Бэкон, борьбой с маврами
- выковались Веласкес, Мурильо; и в тысячелетних молитвах,
ранее XVI века, вырисовались образы Мадонн этого века, которым
мы умеем молиться и которым никто не умеет подражать.
С XIV и до XIX века мы только тратим несметные сокровища,
тогда открывшиеся, расходуем великий запас сил, к этому времени
собранный. Отсюда - но
...Поділитися у соцмережах
