Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
...я
и могущественная, и не только физическая, но и духовная вещь;
и каково бы ни было содержимое "сосуда" - он значащ и в себе,
в себе духовен и может пробудить духовное же - напр., данное
стихотворение, которое вовсе не будет "предъявлением заведомо
ложных сведений", как это показалось не очень проницательному
"философу". Второе обвинение: приняв вызов Геккерна, поэт
нарушил слово императору, которому обещал довести до его
сведения, если вызов последует. Но это понятно, и психологически
это опять невольно: ведь император именно не допустил бы дуэли
и измученный поэт, жену коего позорили, и глубину, боль, язву
этого позора только он один в настоящей силе чувствовал, был бы
лишен единственного оставшегося у него средства прекратить эту
боль. "Attendez, je veux tirer mon coup!" - и только, и опять
никакой лжи. И как было не войти в мир той взволнованности,
того смятения чувств, которое пережил поэт; того необыкновенно
сложного круга воспоминаний, взгляда на себя и свою историческую
миссию, оторвав от которой его вдруг и неудержимо погнала
до порога дома, до спальни жены стая ужасных гончих; лев
обернулся... и все-таки был затравлен. Но уже раненньш насмерть,
однако же еще дыша, творец "Моцарта и Сальери" и этих слов:
Когда бы все так чувствовали силу
Гармонии! Но нет; тогда б не мог
И мир существовать; никто б не стал
Заботиться о нуждах низкой жизни -
Все предались бы вольному искусству!
Нас мало избранных, счастливцев праздных,
Пренебрегающих презренной пользой,
Единого прекрасного жрецов.
Не правда ль? Но я нынче нездоров,
Мне что-то тяжело; пойду, засну...
- приподнялся и, с гневными словами секундантам отойти
в сторону, "недрожащей рукой выстрелил в противника и слегка
его ранил". Да, так вот вопрос: зачем он выстрелил, а не читал
молитву? "Это крайнее душевное напряжение и сломило окончательно
силы Пушкина и решило его земную участь" ("судьбу"
его), им "он и убит, а не пулей Геккерна" ("Судьба Пушкина",
стр. 151).
Ты заснешь
Надолго, Моцарт!.. Но ужель он прав,
И я не гений? Гений и злодейство -
Две вещи несовместные...
Так в "райской песне" этого таинственного своего "реквиема",
поэт пророчески предугадал и объяснил, во всех ее подробностях,
истинную, а не выдуманную "судьбу Пушкина":
Он несколько занес нам песен райских,
Чтоб, возмутив бескрылое желанье
В нас, чадах праха, после улететь!
Так улетай же!..
152
Страшны эти слова о "бескрылом желанье", и они страшны
не для одной той минуты, когда были сказаны, как и весь
этот Requiem в психологической части своей есть вековечное
создание.
"Мы знаем, что дуэль Пушкина была не внешней случайностью,
от него не зависевшей, а прямым следствием той
внутренней бури, которая его охватила и которой он отдался
сознательно, несмотря ни на какие провиденциальные препятствия
и предостережения. Он сознательно принял свою личную
страсть за основание своих действий, сознательно решил довести
свою вражду до конца, до дна исчерпать свой гнев. Один
из его ближайших друзей, князь Вяземский, в том самом письме,
в котором он описывал его христианскую кончину, обращаясь
назад к истории дуэли, замечает: "Ему нужен был кровавый
исход". Мы не можем говорить о тайных состояниях его души,
но два явные факта достаточно доказывают, что его личная
воля бесповоротно определилась в этом отношении и уже не
была доступна никаким житейским воздействиям,- я разумею:
нарушенное слово императору и последний выстрел в противника!"
(стр. 153).
- "Так улетай же!.."
КРОТКИЙ ДЕМОНИЗМ
Нежным, бледно-розовым задачам "Книжек Недели" удивительно
отвечает г. Меньшиков, писатель юной мысли и юного
языка, а главное - который никогда не обещает состариться.
Это - писатель-мелодист; не богата и проста его мелодия:
Чижик, чижик, где ты был? -
но она льется, не утомляя и убаюкивая слух читателя, из страницы
в страницу, из книжки в книжку журнала, переливается
с одной темы на другую, и, кажется, сгинь все сотрудники
"Книжек Недели", г. Меньшиков без всякого напряжения ума
и утомления слова мог бы заместить их всех. Если вы не подвержены
чувству умственной скуки,, вы никогда не устанете его
читать; равно как, если в вас есть этот скверный червяк, вы
никогда его читать не начнете. Он мелодист, я сказал, и действительно,
раз он наклонился над пустым листом писчей бумаги,
уже какая-то волшебная музыка, наигрывающая в голове, готова
принять и нанизать какие угодно слова на мотивы этой музыки.
Я уверен, что труд писания ему ничего не стоит, и, как для
настоящих поэтов, он есть для него наслаждение. Скверный
червяк умственной скуки открывает только один недостаток в его
писаниях: именно - в них нет мысли, т. е. мысли растущей,
развивающейся, движущейся; как и нет, собственно, мысли доказанной,
и мы убеждены - очень дорогой, "возлюбленной".
Счастливая авторская способность, и в наши практические времена
- дар неба, совершенно равняющийся чудесной Аладиновой
лампе, которая все добывала своему маленькому и, казалось бы,
немудрому обладателю. Г. Меньшиков идет к "Книжкам Недели",
как флердоранж к улыбающемуся лицу 16-летней девушки,
спешащей в церковь, спешащей об руку с возлюбленным...
Се, жених грядет в полунощи...
Но словом "жених" мы, вероятно, ужасно раздражаем г. Меньшикова:
ен против "брака", против "любви" и всех этих
"плотских" ужасов - совершенно 16-летняя девушка, но на степени
опытности 11-летней. В сентябрьской, октябрьской и ноябрьской
"Книжках Недели" за 1897 год он разбирает факт так
называемой плотской любви, и как мы внимательно ни читали
эти статьи, заглушая всякого в себе "червяка", мы не открьгли ни
одного мотива в них, кроме этого: "Любовь есть грех". Конечно,
'Г. Меньшиков не пишет "грех", ибо это напоминало бы семина!
рию, но он пишет "пошлость", склоняет во всех падежах "пошлость",-
и вся статья его есть музыкальный речитатив на
'известные и первично в "Крейцеровой сонате" сказанные слова
Позднышева. Совершенно непостижимо, зачем изобретен он
г. Меньшиковым после "Крейцеровой сонаты", решительно ни
одним изгибом мысли ее не дополняя и даже не излагая ее явных
и особенно скрытых мотивов, но беря из нее одну строчку и на
мотив этой строчки, вот уже три месяца -
Чижик, чижик, где ты был...
"Крейцерова соната" есть мучительное и мрачное, хотя, как мы
убеждены, совершенно ложное явление; это - кроткий демонизм,
демонизм "братчиков" и "сестричек", из-за которого так
и слышится ария г. Яковлева в опере Рубинштейна, на известные
слова Лермонтова, открывающая эту оперу:
Проклятый мир...
Презренный мир...
Поэзия поблекших цветов, померкшей весны, заслоненного солнца;
слепое вырывание из цветов их благоуханных "пестиков"
и "тычинок", и, в последнем анализе,- слепое вырывание из
мира его всеоживляющего, всерасцвечивающего нерва. Конечно
- это ария демона, хотя бы и прикрывшегося самыми кроткими
словами; ибо сущность демонизма есть сущность отрицания;
"дух небытия и отрицания, страшный и умный дух пустыни
говорил мне", как проникновенно определил его Достоевский
в "Братьях Карамазовых" (Легенда об инквизиторе). В чем же
это "отрицание", это "небытие" столь полно и столь коренным
образом выражается, как не в идее бескровных "братчиков"
и "сестричек", этой особенной "святости" поблекших щек и увядщих
мускулов,- идее мира, но с вырванным из него хребтом,
потухшим взором, необозримой словесной любовью и без любви
реальной, радостной и свободной? В легендах о многих святых
передается один и тот же рассказ, как к разным
Отцам пустынникам и женам непорочным
демон являлся, но не в привычном и отталкивающем или грозном
своем виде, но в "ангельском" или "божеском", так что
слабейших из них и соблазнял себе поклониться. Бог же есть Бог
благословляющий, и мы опять спрашиваем: в чем еще сущность
благословения могла бы быть выражена так полно и коренным
образом, как не в благословении этому тонкому и нежному
аромату, которым благоухает мир "Божий", "сад" Божий,-
этому нектару цветов его, "тычинок" и "пестиков", откуда, если
рассмотреть внимательно, течет всякая поэзия, растет гений,
теплится молитва, и, наконец, из вечности и в вечность льется
бытие мира? Но мы заговорили серьезно, как соответствовало бы
"умному духу пустыни", духу "небытия", заговорившему
в "Крейцеровой сонате", и вовсе не соответствует "элементам
романа", которые пишет г. Меньшиков в "Книжках Недели".
Итак, оставляя серьезность, мы предпочитаем шутить о любви;
кстати, она льется и обычно среди веселья и шуток:
Нежны стопы у нее; не касается ими
Праха земного; она по главам человеческим ходит -
так определил ее Гомер, а Платон заметил у него этот стих
и привел в своем "Пире", этом глубокомысленном и до известной
степени страшном рассуждении о чувственной любви. Но г. Меньшиков
- музыкант; он, например, заметил у "Платона разделение
любви на "земную" и "небесную" - "Афродиту земную"
и "Афродиту небесную" и, закрыв глаза на то, что написал
об этом Платон,- под заглавием "О любви святой", написал
о любви монастырских "старцев" и старых филантропических
барынь, утверждая (см. конец октябрьской статьи), что так именно
и учил Платон. Между тем, как совершенно ясно можно
читать на соответствующих страницах "Пира", Платон называл
любовью "земной" любовь к другому полу, а "небесной" любовью
называет вовсе не филантропическую, но чувственную любовь
и только к одинаковому с собой полу. Он называет при этом
и цитирует поэтессу Сафо, и вообще это так бесспорно, что
в этом невозможно сомневаться. Это составляет ту сторону
знаменитого диалога, которую мы назвали страшной, и о ней
можно десятилетия размышлять, ничего не понимая. Но, раз
пишешь статью, избрал тему, к которой никто не нудил,- нужно
писать о том, что есть действительно, и, цитируя авторов, нужно
брать, видеть и понимать то, что они говорят, а не приписывать
им свои, хотя бы и очень "музыкальные" мысли. Не менее
своевольно автор обращается с Библией: она, от первой главы
"Бытия", и далее в "Исходе", "Второзаконии", наконец, у пророков
и в многострадальной "Книге Иова", льется благословениями
святой, но опять именно чувственной, рождающей "в роды
и роды" любви. Никакой тени в Библии нет бесплотной, филантропической
и, в последнем анализе, притворной словесной любви.
Да, Библия есть книга факта и тех твердынь, на коих тысячелетия
держится факт всемирного бытия. Но что до этого за дело
г. Меньшикову: он Библии не читал, в частности не читал чувственных
образов и сравнений у Иезекиля, и пишет:
Чижик, чижик...-
т. е. не это, а следующую прямую и беззастенчивую ложь: "Древние
пророки и вероучители едва удостаивали половую любовь
своего презрения; они не останавливались даже на анализе этой
страсти, не отличая ее от порока" (стр. 191). "Выяснениями",
правда. Библия не занимается, но она ими не занимается и относительно
всяких других тем: это не философская, не размышляющая,
но именно благословляющая и проклинающая книга,
"отделяющая свет от тьмы", почему для" всех народов она и сде156
алась "священной". Ну, вот там есть книга "Руфь" - одно из
^лагоуханнейших созданий семитического гения. Свекровь говорит
невестке после смерти своего сына, а ее мужа, т. е. настоящего
мужа, а не братчика: "Он умер, а я бедна - вернись же
в свою землю и к своему племени. Я стара и уже не могу родить
^гебе еще мужа",- наивно поясняет она. Но та отвечает: "Куда
Яы пойдешь, туда и я пойду, и где ты будешь жить, там и я с то!:.бой;
твой народ будет моим народом, и земля твоя будет моей
|'землей". Вот степень привязанности, которой не знают филант:
ропы; но, однако, к кому же привязанности - к свекрови-стару:
хе? Конечно нет, но к памяти мужа, и по ней - к этой ненужной
^старухе, его матери. Любовь, именно чувственная любовь, несмотря
на ее грозовые и разрушительные иногда явления, драгоцен|
на, велика и загадочна тем, что она пронизывает все человечество
какими-то жгучими лучами, но одновременно и нитями такой
:; прочности, которые "в огне не горят, в воде не тонут". Без этой
; "любви" человечество рассыпалось бы ненужным и холодным
мусором, да и рассыпается по грозному обетованию Спасителя:
"И в конце времен охладеет любовь". Г. Меньшиков не наблю|,
дал, по-видимому, или, точнее, занимаясь своей словесной музы:
кой и освещая тесный уголок своей редакции драгоценной "Алаt
диновой лампой", не заметил, что мутные и грязные явления
любви, каких, например, множество мы читаем в "Bel ami"
Мопассана,- все' развиваются именно на почве "хладеющей"
любви, не жгущей более и потому именно манящей к грязному
и "холодному", как инстинктивно верно определило его человечество,
"разврату". Кто же не знает, что старик всегда развратен
более, чем юноша. И уже г. Меньшиков не спорит, что он и "холоднее",
чувственно холоднее юноши. Вот наблюдение, которое
могло бы дать начало множеству размышлений: "Bel ami", например,
решительно не в силах любить долее двух недель; он
идет из-под венца с молоденькой шестнадцатилетней девушкой
и уже думает о другой женщине - истинное проклятие, которым
некогда Давид проклял потомство Иоава. Но как горячо любит
этого отвратительного юношу-старика его невеста, которая ради
него в шестнадцать лет оставила отца и мать свою. О, эта не
| j будет думать о другом возлюбленном и не изменит всю жизнь,
1 по крайней мере так скоро не изменит. В нашу пору и в условиях
нашей жизни, слава Богу, девушки хранят еще целомудрие; и вопреки
тысячи клевет на них, все-таки очевидно, что из них выходят
более верные жены, чем из наших преждевременно погасающих,
"холодеющих" юношей - верные мужья. Таким образом, целомудрие,
т. е. сосредоточенная, нерастерянная чувственность, есть
(условие великой прочности семьи, долгого горения в ней очага
Весты, семейной верности, теплоты. И именно в этих великих
зиждительных целях она хранится,, а не для нелепого "сидения
в старцах" и не для занятий филантропией. Да, этот жгучий
и таинственный огонек неистощимых, и задача сохранить его,
т. е. сохранить как драгоценность, а вовсе не как "пошлость",
которую непонятно для чего было бы и хранить в себе,- есть
великая задача религиозного и социального строительства. Рассуждения
г. Меньшикова о "пошлости" и "ненужности" любви
разбивают последние крохи, которыми еще питается и согревается
человечество,- конечно, если бы эти рассуждения имели какую-нибудь
силу. Но как ходячий взгляд, и особенно в помощь
могущественной "Крейцеровой сонате", как ее иногда понимают,-
они могут принести свою долю вреда, отводя внимание,
уважение и религиозное отношение к тому, что именно требует
такого отношения к себе. Но мы заговорили о Библии и отвлеклись
от нее. Там, кроме книги "Руфь" есть "Книга Товии, сына
Товита". Это - истинный апофеоз плотской, но понятной целомудренно
и религиозно любви. Едва спутник этого благородного
юноши сказал, что вот "мы подходим к дому, где есть девушка
- и она предназначена тебе в жены, и будут у тебя от нее
дети", как уже по одному имени и известию "Товия полюбил ее
и душа его крепко привязалась к ней". Здесь мы имеем то же, что
и у Руфи: там любовь, не угасающая по воспоминанию, здесь
любовь, вспыхивающая по ожиданию. Утренняя и вечерняя заря,
но именно плотского чувства. Заметим, что Товия еще не видел
лица невесты, и он "полюбил и привязался" к чисто женственному
ее началу и, очевидно, чисто мужским началом в себе, без
примеси эстетических и этических элементов. Но будем следить
дальше. Придя в дом Рагуила, он так нетерпелив, что отказывается
есть и пить, пока не будет сделан брачный договор. И вот
ночь и они одни. "Товия встал с постели и сказал: "Встань,
сестра, и помолимся, чтобы Господь помиловал нас". И начал
Товия говорить: "Благословен Ты, Боже отцов наших, и благословенно
имя Твое святое. Ты сотворил Адама и дал ему помощницей
Еву, подпорой - жену его. От них произошел род человеческий.
Ты сказал: не хорошо быть человеку одному: сотворим
помощника, подобного ему. И ныне. Господи, я беру сию сестру
мою не для удовлетворения похоти, но по истине: благоволи же
помиловать меня и дай мне состариться с ней. И она сказала
с ним: "Аминь".
Конечно, слово "сестра" сейчас же увлечет г. Меньшикова,
как и "небесная Афродита" Платона. Но Една, мать Сарры,
говорит на брачном пире сыну и зятю: "Возлюбленный брат, да
восставит тебя Господь Небесный и дарует мне видеть детей от
Сарры, дочери моей. И вот я отдаю тебе дочь на сохранение: не
огорчай ее".
Вы живо чувствуете, что все пошлости "братчиков" и "сестричек"
есть истинно "хладный разврат" мысли перед этой любовью,
чувственной и плотской. "В роды и роды" любовью, но под
углом святого созерцания, на нее брошенного. В этом созерцании
все и дело. Оно в том, чтобы не почувствовать миг и миги
"любви" как наконец-то "разрешенный грех", до которого "дорвался";
не взглянуть на эти таинственные "миги" как на бессодержательное
и почему-то приятное удовольствие (наша "хлад158
я" точка зрения); напротив, их нужно понять как радостный
злг и вместе невыразимое счастье бытия, исполненное таинстяшого
содержания и религиозной высоты. Вот совершенно
эвая точка зрения, но именно на то, на те самые подробности,
1 которые "грозно" ополчается г. Меньшиков. Тут в нерве
Бытия человеческого, в сладком "нектаре" бытия, в сущности,
Дюлеблется ось мира, и то, что мы сегодня называем враждебным
Г-ксевером",- можем завтра назвать благодатным "югом".
|"Грех" - в грешном нашем созерцании; "грязь" - в той "грязи"
(, мысли, с которой мы сюда подходим ("Элементы романа"
t г. Меньшикова): факт один, и как только мы вольем положительное
содержание в него вместо отрицательного, мало-помалу
изменится наша мысль, а наконец, изменится и самочувствие
|наше в "факте". Неудержимая радость, благословение "в роды.
| и роды" польется из нас, вместо -
Презренный мир...
Проклятый мир...
Вот где истинное "узаконение" брака, коему церковь только
последовала, но не создала его и которое субъективно каждый из
нас носит в себе. И как часто - о, почти всегда! - глубоким
непониманием "таинства сего великого" мы самый брак преобразуем
в "узаконенный" разврат. Брак - и "законный" - есть
в нас, в нашем созерцании: или "по молитве", или "разрешенный
трех". Библия, Евангелие взяли естественный, в природе и от
Бога существующий процесс - "того ради оставить отца и матерь",-
ту сильную, непреодолимую и уже, конечно, не риторическую
и не филантропическую, но именно чувственную, однако
со всем окружением поэзии, любовь - "огонек" любви.
И взяв,- в словах: "тайна сия велика есть", объяснили ее смысл.
Наша же ошибка состояла в том, что мы взяли словесную
формулу и, не догадываясь, что вовсе не в ней "таинство",-
стали вносить внутрь этой формулы все виды "хладного разврата",
предполагая, что она их "узаконяет". Но "не жертвенник
святит, а жертва". Понятно, однако, что, смешав слово с делом,
объяснение с объясняемым, мы перестали "домаливаться" до
брака, возрастать и развиваться в "сию великую тайну" - к ее
религиозной высоте мы не теплимся более, как Товия. И факт
любви нас покидает, а ее мысль ускользает от наших умов.
СЕМЯ И ЖИЗНЬ
Наружно погружаясь в их блеск и суету,
Ласкаю я в душе старинную мечту...
Лермонтов
Существует в географической литературе легенда о том, как
произошли кофейные плантации в Новом Свете: вскоре после его
открытия один матрос нашел в кармане своей куртки завалявшееся
зерно и, вместо того чтобы его бросить как ненужное, посадил
в землю. От деревца, выросшего из зерна, и произошли все
прочие в Америке. Можно представить в положении этого матроса
рассеянного ученого, как Паганель в "Детях капитана Гранта",
который ежедневно пил кофе, но мог не заметить, как и из
каких зернышек оно смалывается; можно предположить, наконец,
менее известное и даже вовсе неизвестное зерно. Во всяком
случае, чтобы познать его природу - блага она или зла ab origine
et in se, "в себе и искони",- нужно повторить поступок благоразумного
матроса. То, что от семени поднимается, особенно
в начальную пору своего существования, пока еще ветер и стихии
не наложили на поднявшееся своей затемняющей печати,- выяснить
истинную природу семени. Все предикаты "деревца" суть
предикаты неизвестного "зернышка".
Способ познания, на который нет апелляции. Он невольно
представляется уму, как самый простой и естественный, при
прислушивании к странному спору, который, здесь и там завязываясь,
как-то не хочет замолкнуть в нашей литературе. Мы
говорим о плотской любви, о половом влечении мужчины и женщины
- да извинят нам термины, уже всюду начавшие повторяться.
Это - "низменный инстинкт", определяет его г. Вл.
Соловьев в статье "Судьба Пушкина" ("Вестн. Евр.", сентябрь
1897 г.); "животное и грязное чувство, лживо изукрашенное поэтами",
определяет г. Меньшиков ("Элементы романа", в "Книжках
Недели" за сентябрь - октябрь, 1897 г.); "преступление,
сообща творимое мужчиной и женщиной", как формулировал
уже давно, но памятно гр. Л. Толстой в "Крейцеровой сонате".
В защиту его робкие голоса подымают г. Евг. Марков в "Нов.
вр." ("В защиту молодости") и наш известный ученый
Б. Н. Чичерин в статье "О началах этики", напечатанной в "Вопросах
философии и психологии".
Последний возражает на учение о стыде как источнике нравственного
в человеке чувства, которое развил г. Вл. Соловьев в его
"Оправдании добра". "Постыдна отдача себя половому влечению",-
говорит знаменитый наш философ ("Оправд. добра",
стр. 54); возражая на возражение г. Чичерина, он говорит еще,
Иго этот "безнравственный инстинкт" ("Вопр. филос. и психол.",
стр. 675) в своих могучих порывах если и содержит какое-нибудь
положительное, благое начало, то лишь как косвенное средство
'Для человека выявить "воздержание, нравственную победу: при
^отсутствии таких порывов целомудрие было бы пустым словом"
;;:(стр. 676). Итак, это - черная тень, нужная, чтобы сиял свет
воздержания. Возражение г. Чичерина, правда не очень глубоко"мысленное,
состоит в следующем: "Мужчины, можно сказать,
|1ючти без исключения, кроме разве некоторых изуверов, не сты'дятся
избытка материальной силы, а стыдятся ее недостатка. Не
победы, а неудачи составляют предмет стыда. Лишение способности
считается для мужчины позором. Хорошо или дурно такое
воззрение - это другой вопрос; мы имеем здесь дело с фактом,
и факты показывают, что человек вовсе не стыдится быть животным,
а, напротив, этим гордится. Аскеты, с точки зрения отвлеченных
нравственных начал, могут говорить, что им угодно,
( психологический факт остается непоколебим" ("Вопр. философии
и психологии", кн. 39,стр. 596).
И вот, читая все это - и эти защиты в фривольных и грубых
словах, и потоки грязнящих порицаний,- хочется плакать. Г-н
Е. Марков правильно потянулся обнаружить то "милое и благое,
скромное и прекрасное", что есть в этой любви; он же отметил
тонко, что именно телесное, чувственное влечение лежит в основе
этого благого. Но он не доканчивает, и одушевленная аргументация
его не достигает дна вопроса, не затрагивает скрытого
зерна спора. Есть загадочный стих в "Фаусте" Гёте:
Wer darf das Kind beim rechten Namen nennen?
Die wenigen, die was davon erkannt,
Die thoricht g'nug ihr voiles Herz nicht wahrten,
Dem Pobel ihr Gefuhl, ihr Schauen offenbarten,
Hat man von je gekreuzigt und verbrannt.-
т. е. "кто дерзнет назвать дитя его настоящим именем? Немногие,
знавшие об этом что-нибудь, которые не остереглись безумно
раскрыть перед чернью свое переполненное сердце, обнаружить
свой взгляд,- тех распинали и сжигали".
И вот нам хочется дать комментарий на эти таинственные
слова веймарского многодумного старца. Метод кофейного деревца
поможет в этом.
Передо мной младенец. Совершенно очевидно, что его
предикаты суть предикаты... "кофейного зернышка". Проходит
час, идут часы, и, не отрываясь, я пронизываю его взглядом:
это - не только сияние жизни, в той свежести и чистоте,
которую мы утратили "под затемняющими ветром и стихиями",
но и совершенно ясно, что это - безгрешность, и, собственно,-
это единственная и бесспорная безгрешность, какую на земле
знает и испытывает человек. Граф Толстой, в "Смерти Ивана
Ильича", еще не предвидя написания "Крейцеровой сонаты"
и не догадываясь, какой аргумент он против нее построит,
говорит, что лишь детство, лишь одно детство в своей
ВВ. Розанов
незапятнанности вырисовывалось, как чистая и беспримесная
радость в воспоминании смертельно заболевшего чиновника.
Да что мы будем говорить о его героях: начиная литературную
деятельность, он сам прежде всего, ранее всего торопливо
заговорил в чудных рассказах о "детстве и отрочестве". "Невинность"
- мы говорим о младенце; но только ли это
одно? Не виновен ни в чем и камень, и есть разница
в содержании этих предикатов у него и у младенца: младенец
имеет положительное в себе, г. е. в нем есть не только
отсутствие греха, но и присутствие святости. И в самом
деле, не замечали ли вы, что дом, в который вы входите,-
когда он не имеет детей,- мрачен и темен, именно духовно
темен; а с играющими в нем детьми как будто чем-то
светится, именно духовно светится. Да, аскеты фиваиды, эти
90-летние старцы, наполовину закопавшиеся в землю или
ночующие в гробах, как пишут историки, все-таки не досягнули
до детей по бесспорному слову Спасителя: "Истинно, истинно
говорю вам: если не станете такими - не войдете в Царство
Небесное". Итак, дом потому светится детьми, что, в сущности,
он ими освящается, санкционируется в бытии своем, в труде
своем, в своих заботах. Этот возящийся около ящика с игрушками
мир, двух- и трехгодовалый мир, есть уже осуществленное
"царство небесное". Около него, как земля и подножие,
раскидывается вся остальная жизнь.
Но "деревцо" было не всегда так велико, и, отступая назад,
мы следим за его умалениями:
Душу Божьего творенья
Радость вечная поит,
Тайной силою броженья
Кубок жизни пламенит;
Травку выманила к свету,
Хаос в солнце развила
И в пространствах, звездочету
Неподвластных, разлила...
У груди
...Поділитися у соцмережах
