Страна Философия

сторінка №28

...е

360

понимания и непрнимания в обращении к культуре прошлого
интересно и оптимистично освещена в одной из
статей выдающегося русского историка и "культуролога,
нашего современника С. С. Аверинцева, которая называется
"Предварительные заметки к изучению средневековой
эстетики". Проследим ход его рассуждений.
С. С. Аверинцев задается вопросом, как вообще возможно
постижение довольно далеко отстоящей от нас
культуры, например, культуры средневековья? Факты и
события нашей духовной жизни напрямую не сопоставимы
с фактами и событиями духовной жизни ушедших
веков, существующие некогда представления очень
сильно отличаются от наших, в одни и те же слова вкладывается
совсем разный смысл, а целый ряд понятий
вообще отсутствует в прошлом. Люди видели мир иначе,
он преломлялся через другую модель, как бы поворачивался
к человеку иными сторонами. Возможно ли
для нас постигнуть духовные реалии прошлого в их подлинном
значении?
Здесь возможны две противоположные позиции. Первая
утверждает: истинно философский текст ушедшей
культуры закрыт для понимания, потому что мы не в
состоянии поднять из глубин прошлого все смыслы, из
которых только и скадывается его целостный смысл.
Вторая позиция гласит: все существенное в философии
происходит .по ту сторону различий в языке и куль-;
турных формах, главное - это идеи, а они - метаисторичны,
способны служить мостом между разными
эпохами. Самое главное, что оба утверждения справедливы.
Философские и вооще гуманитарные тексты проць
лого одновременно и открыты, и закрыты для нас. Они
открыты как несущие в себе мысль, логику, преодолевающую
все барьеры и единую для всего человечества на
любом этапе его развития. Но закрыты как выражения
конкретной, уникальной, в чем-то самозамкнутой культуры,
полной неповторимого своеобразия. Закрыты так
же, как чужая душа, которую мы никогда не можем постигнуть
до конца.
Именно отсюда происходит специфика исторического
понимания: не только научное уразумение, но и человеческое
проникновение, не только анализ, но и диалог. Не
просто мы смотрим на произведение далекой культуры, но
и оно как бы смотрит на нас из своей собстведаидаглубины,
из неразгаданной субъективности. Иг361


норировать эту субъективность, эту глубину - невозможно.
Пото.му перед лицом чужих знаков и символов
мы испытываем "непонимание-удивление", мы стремимся
понять, но понять всегда поверх "барьеров непонимания",
которые в принципе не устранимы. Взаимоупор
проницаемости и непроницаемости чужого "я" - важнейшее
условие диалога, ибо если все до дна проницаемо
и понятно, то где тот, с кем мы говорим? Определенная
"закрытость" текста, наличие в нем сокровенного
содержания, ускользающего от наших познающих усилий,
означает его объективность. Текст другой культуры
не зависит от нашего сознания, от нас, он создан
силами, которые нам неподвластны. Оттого символы
культурно-исторических ламятников не только прозрачны,
но и загадочны.
Есть два способа, лишет Аверинцев, отделаться от
этой сложности. Один - поверхностный рационализм,
когда "диалогический" субъектный уровень текста "отмысливается",
отбрасывается. Тогда напряженный диалог
заменяется интеллектуальной схемой, общезначимой, но
весьма далекой от истинного содержания. Другой путь
избежать реального взаимодействия с чужой культурой
- это иллюзия, что мы можем полностью
"вчувствоваться" в наш предмет и как бы психологически
слиться с ним. Но в этом случае мы всего лишь под.меняем
автора собой, чужие символы - своими, чужие
идеи - собственными измышлениями. Оба случая нехороши,
потому что не ведут к пониманию. Лишь диалог,
уважающий право исторического памятника на
"сокровенность", может дать нам некоторый момент
проникновения.

Но понимание исторических гуманитарных текстов
связано с еще одной сложностью, которую должен постоянно
иметь в виду историк, если он хочет приблизиться
к осмыслению изучаемого текста. Дело в том,
,что сама эпоха далеко не всегда проговаривает вслух
смысл собственных символов, которыми она пользуется
каждый день и каждый час. Там, где символ так или
иначе объяснен, растолкован самими современниками,
историк имеет достаточно твердую опору, ибо знает как
интерпретировать те или иные слова. Но некоторая часть
смыслов остается молчаливо подразумеваемой. Причем за
рамками рассмотрения нередко остается то, что для
современников самоочевидно, что не нуждается в
объяснениях. Но имено это и составляет главное
препятствие для историка, так как ему крайне трудно
восстановить по прошествии десятилетий и веков смысл
этих былых "очевидностей" (он же нигде не зафиксирован!)
"невыговоренное" оказывается главным внутренним
Аверинцев приводит пример, показывающий, что картина,
которую получает историк, никогда не может дойти до
"полной осязательности", стать совершенно ясной.
Например, мы можем установить, что в средневековом
трактате символ горы означает не саму гору как физическую
реалию, а духовное восхождение. Но говоря "духовное
восхождение", мы не должны впадать в иллюзию
самопонятности этого слова. Наше представление о
духовном восхождении может сильно отличаться от
взглядов и переживаний средневекового писателя и художника,
вкладывающих в этот образ совсем другой
смысл. Это "духовное восхождение" из чужого опыта, и
добросовестный историк никогда не должен забывать о
смысловом несовпадении эпох.
Чтобы получить более или менее адекватную картину
сознания былых времен, нужно не только уметь слушать
"слово" чужой культуры, не и улавливать порой по
косвенным данным, что стоит за словом, обращаться не
только к тому, что эпоха говорит^ но и что она скрывает.
Разумеется, здесь нельзя основывать свои выводы только
на том, что мы "подслушали", потому что тогда
открывается возможность для произвольных толкований,
собственных фантазий и приписывания. ЕСЛИ только
слушать слова или только "подслушивать" и
"подсматривать", то понимания не будет. Оба вида объективации
смысла - выговаривающий -и невыгрваривающий
- взаимно корректируют и дополняют друг
друга. Символы, характерные для былых эпох, являют
собой равновесие выговаривания и умалчивания.
Итак, культуру былого, реальную картину прежней
жизни можно относительно точно восстановить только
тогда, когда погружаешься с головой в глубины чужого
повседневного быта, начинаешь улавливать его тонкости,
интуитивно чувствовать и переживать те самые моменты
бытия, которые чувствовали, переживали люди прошлого.
Однако еще совсем недавно, в начале нынешнего века
историки ни о чем таком и не задумывались. Они
исследовали деяния великих личностей, вождей, королей,
воспроизводили официально существующие в прошлом
оценки, опирались на тексты и памятники. Очень долго не
возникало сомнений в том, насколько объективную
картину дают такие источники. А между тем,
официальные тексты, летописи, исторические документы
всегда сугубо избирательно отражают общественную и
культурную жизнь, на одно обращают внимание, дду364


roe, - быть может, очень важное! - умалчивают. Собственно,
здесь возможны два рода умолчаний.
Первый вид умолчаний имеет идеологические причины.
К. Маркс в свое время определил идеологию как
"иллюзорное", "ложное" сознание. Идеология в этом
смысле - взгляд на вещи исключительно с позиции некоторой
социальной группы, ее интересов и представлений.
Так, например, монах-историк из богатого монастыря будет
живописать современные ему события как события
жизни духовенства, отмечать влияние церкви на его
приближенных. С его точки зрения жизнь крестьянства
или ремесленников просто не заслуживает исторического
описания, она не важна. Надо зафиксировать для
потомков, что сказал великий полководец, какую истину
изрек Римский Папа, но совершенно не стоят внимания
привычки и обычаи простолюдинов, "черни", социальных
низов.

Второй вид умолчаний связан с тем, что люди, оставляющие
письменные свидетельства о своем времени,
просто не находят нужным разъяснять, потомкам то, что с
их точки зрения "и так всем известно". Они излагают в
тексте некие события, не описывая той системы
представлений, в рамках которых эти события совершаются.
Таким образом, новые поколения получают от
предков весьма загадочные послания и испытывают постоянное
искушение заполнить смысловые "белые пятна"
собственными домыслами: приписать цели, мотивы,
оценки на современный лад.
На все эти важные тонкости историки начинают
активно обращать внимание в двадцатые годы нашего
столетия, когда возникает французская историческая
школа "Анналов". Она создается вокруг журнала "Анналы.
Экономики. Цивилизации. Общества", который
возглавили Марк Блок и Люсьен Февр. Эти исследователи
поставили перед собой задачу создать новую историческую
науку, способную заглянуть за историческую
"витрину" односторонних летописей и проникнуть в обыденную
жизнь, какой она была у широких масс, а не
только у правящих элит. Сподвижниками и последователями
М. Блока и Л. Февра стали их коллеги Фернан
Бродель, Жорж Дюби. Эммануэль Леруа Ладюри, Жак ле
Гофф - философствующие историки, глубоко размышляющие
над проникновением сознания во все поры культуры.
В нашей стране по пути методологии "Анналов"
двинулся такой интересный исследователь истории и

365

духовной жизни средневековья, как А. Я. Гуревич.
Очень близко к методу "анналистов" независимо от них
подошел крупный русский филолог и культуролог М.
М. Бахтин, написавший исследование о Франсуа Рабле
и карнавально?! народной культуре.
Каковы же ведущие идеи "новой исторической науки"?

Первое фундаментальное положение "Анналов" связано
с тем, что историку необходимо избежать "идеологиэащр"
материала, устранить те субъективные (осознанные
или неосознанные) искажения и односторонности,
которые внесены в историческую картину самими
современниками. Явные "исторические следы" оставлены
лишь теми, кто имел для этого возможности и кто
осуществлял "селекцию информации", выбирал, что достойно
памяти потомков, а что должно быть предано
забвению. "Летописец" решает: "Это я увековечу!", но
историк должен как бы перехитрить летописца и суметь
усмотреть то, на что он, быть может, вовсе не обращал
внимания. Так, по остаткам материальной культуры,
по косвенным свидетельствам, по документам
эпохи историк выясняет состояние сознания простых
людей, не властелинов и не героев. Кроме того, задача
историка найти за явными высказываниями летописца
тот культурный "каркас", на который они нанизаны, и
который не осознавался самим автором. Необходимо
раскрыть и описать менгалъность минувшей эпохи.
Понятие "ментальность" весьма расплывчато, так
как включает в себя очень многое. Его смысл можно
передать выражением "способ видения". Ментальность
- совокупность неявных установок, мировоззренческих
принципов, умственных привычек, стереотипов
восприятия, суждения, оценки. Сюда входит все то, что
срабатывает в сознании автоматически, не доходя до
уровня размышления, рефлексии. Настоящий историк
должен докопаться до этого пласта, хранящего
"коллективное бессознательное" эпохи и понять
прошлое , исходя из него самого. Но для этого нужно
провести гигантскую работу: изучить образ жизни
людей минувшей культуры, их привычки, обряды и
ритуалы, те слова, которыми они выражали свои
чувства и мысли, систему обще-употребимой
символики. Что означал для средневекового человека
символ голубя? А пятиконечная звезда? А полумесяц?
Уж наверное, не то, что для совремешю-го человека!

366

Уяснение того, что представляла собой ментальное! ь
прошлого, позволяет историку избежать непростительных
"ляпов", когда об Августине Блаженном или о Наполеоне
начинают рассуждать так, будто это наш современник,
обладающий нынешними представлениями и лишь
перенесенный на несколько веков назад. Это для кино
разрешено и простительно изображать исторических
персонажей как наших современников. Но в кино
исторический сюжет часто служит лишь способом поговорить
JQ проблемах сегодняшнего дня, оттого дочь
русского князя ведет себя совеем как современная эмансипированная
девчонка, а какой-нибудь сподвижник Петра
I, кажется, вот-вот заговорит о компьютерах или начнет
насвистывать песню Аллы Пугачевой. Но задача историка
принципиально иная. Понять чужую эпоху. Конечно, мы
все равно сами конструируем ее облик, но нужно
стремиться к тому, чтобы конструкция как можно больше
напоминала оригинал и давала нам возможность вступить
в диалог с ним. Историк должен сознательно избегать
приписывания деятелям прошлого современных мыслей,
ценностей, представлений, Так, в исследовательской
литературе некоторое время шел спор о том, был ли
Франсуа Рабле - французский писатель XVI века -
атеистом? Ряд авторов утверждали, что поскольку Рабле
нередко богохульствует и допускает весьма вольные
выражения, можно говорить о его неверии, атеизме.
Однако сравнительный анализ структур сознания человека
XVI и XX веков показывает, что во времена Рабле не
могло быть "атеизма" в смысле нашего времени. Стиль
мышления эпохи мог включать разное отношение к Богу
- строго-официальное, суровое или же более вольное,
простонародное, включающее элементы юмора, но
"полного безбожия", которое породил научно-технический
прогресс XX столетия, тогда просто не существовало.
Подмена мыслей минувших эпох современными идеями
называется модернизацией, и добросовестный историк
тщательно избегает ее.
Второе фундаментальное положение "Анналов" - это
стремление отразить "тотальную историю" но не в
смысле "всемирной истории", а в смысле истории как
неразрывной целостности, где все разнообразные жизненные
моменты сплетены воедино. Историк берет для
изучения какую-то небольшую группу людей: семью,
сельскую общину, церковный приход, артель ремеслен367


ников и изучает подробно и дотошно все стороны, все
аспекты ее повседневной жизни. В реальности многообразные
моменты повседневного бытия сплетены между
собой и взаимопроникают. Труд и религиозные представления,
межличностные отношения и отдых, быт и политика
представляют собой неразрывную связь, единое
полотно. Надо изучить их в этом синтетическом единстве,
в целостности, так, как они существуют в жизни
конкретных людей. Только тогда можно преодолеть со"данный
учеными разрыв между сферами жизни: политика,
экономика, дипломатия, религия, быт выступают
как отдельные, рядоположные, параллельные друг другу
реальности. Историк, изучающий политику, может

даже не задумываться о бытовой стороне, о том практическом
фоне, на котором развертывались события, а
исследователь религии впадает в иллюзию, что все только
молились Богу, сражались в религиозных войнах и

368

больше ничего. Кто пахал? Кто детей рожал? Как при
всем при этом человечество не выродилось? Все это остается
за рамками интересов "узкого специалиста".
Ученые школы "Анналов" приложили много усилий, чтобы
преодолеть этот искусствгнный разрыв и увидеть жизнь и
сознание масс такими, какими они были на самом деле.
Конечно, особенно сложную проблему представляет
собой уяснение человеком сегодняшнего дня неосознаваемых
предпосылок мышления прошлых эпох. Мировоззренческие
установки прошлого могут очень сильно
отличаться от сегодняшних, которые мы тоже "не всегда
осознаем, поскольку смотрим через них на мир как через
стекло, которого не видим. Представьте себе, мои юные
друзья, что вы попали в средневековую деревню. На руке
у вас электронные часы и вы уверяете крестьян, что
очень спешите, что "время - деньги", что вы "в
страшном цейтноте" и ничего Не успеваете. В современном
мире эти заполошные высказывания были бы прекрасно
поняты и приняты как норма: все спешат и вы тоже! Но
средневековый крестьянин решил бы, что вы тронулись
умом. Ибо время - совсем не деньги! Разве можно так
кощунствовать?! Время - Божье достояние, и никто не
вправе сам торопить его, регулировать да еще и
приравнивать к бренным деньгам! Прикасаться ко
времени может только церковь, которая назначает дни
праздников и выходных, определяет, когда можно
совершать определенные деяния, а когда нельзя. И,
кроме того, куда вы можете спешить? Богом определены
строки сельскохозяйственных работ, у жизни есть свой
ритм, которого не может изменить простой смертный!

Есть лишь один повод для спешки: нельзя опоздать
спасти свою бессмертную душу, а все остальное -
непонятная и бессмысленная суета, разбазаривание
божьих даров - дня и ночи.
Из этого небольшого примера видно, что наше представление
о времени как об объективной характеристике
мира, которую нужно выгодно использовать, в корне
отличается от представления средневекового человека,
для которого время было размеренным и сакрализованным
(священным). Не зная этого, нельзя понять и
психологию наших предков, невозможно правильно
воспроизвести их взгляд на действительность.
Чтобы верно распознать смыслы, которые вкладывали
в свои высказывания и действия люди прошлого, ис369


торику-культурологу порой приходится провести огромную
и скрупулезную работу. Приведу вам лишь один
пример: исследование Ю. Лотманом романа в стихах А. С.
Пушкина "Евгений Онегин". Да-да, Онегин, хо" рошо
знакомый вам по школьной программе, нуждается в
специальном анализе для того, чтобы быть правильно и
точно понятым именно так, как понимали его
современники Пушкина. Дело в том, что всякий литературный
текст находится в окружении духовной атмосферы,
которую принято называть "культурным контекстом".
Это общеизвестные мысли своего времени;
широко читаемые литературные произведения, цитаты из
которых у всех на слуху; имена людей, знакомые
определенному кругу; это предрассудки, сплетни, слухи,
обычаи, привычки, воспоминания - тот мир, который
непосредственно знаком сорвеменникам автора, но
абсолютно не известен читателю последующих десятилетий
и тем более столетий. Ю. Лотман постарался показать нам
Онегина так, как видели его современники, понимавшие
все намеки, всю иронию, весь юмор, который вкладывал в
свое произведение Пушкин, но для этого надо было
объяснить смысл многих и многих фрагментов, мимо
которых глаз нынешнего читетеля лроскаки-вает без
задержки: зачем же задерживаться, если ничего не понятно
и сплошные старинные имена? Истинный историк
оживляет "старинные имена", дает второе дыхание
забытым "ассоциациям* и реминисценциям", расшифровывает
смыслы, которые друзьями Пушкина понимались
слету, и таким образом воссоздает для людей
конца XX века все богатство Пушкинского чувства и
мысли.
Постижение культуры прошлого - сложное и многотрудное
дело, но без него было бы невозможным историческое
единство самосознания человечества.
Наши последующие главы будут посвящены уже не
возможности познания истории, а тем философским концепциям,
которые пытаются теоретически выразить ход и
пути исторического процесса.
* "Ассоциация" - связь между представлениями; "Реминисценция"
- смутное воспоминание, отзвук чего-то иного,

370

Модели исторического процесса.
Всякая попытка осмыслить исторический процесс
включает в себя ряд вопросов, на которые ученые ущут
ответ.
Вопросы "Почему и куда идет история?" ставят
проблему глубинного источника развития общества, а
также той цели, к которой оно движется.
Вопрос "Как, каким образом осуществляется хед истории?"
требет осмысления конкретного механизма, посредством
которого идет развертывание событий. В рамках
этой постановки можно выделить две крупных
подпроблемы:
1. Стихийно или сознательно действуют люди в истории?
2. Кто играет главную роль в событиях: широкие слои
населения, элитарные группы или отдельные личности?
Еще один тематический пласт, входящий во всякую
модель истории, связан с единством и многообразием
культур и цивилизаций на нашей планете, с тем, как
связаны между собой их судьбы.

Рассмотрим эти вопросы один за другим, выявляя альтернативные
позиции, характерные для философов.
ПРИЧИНЫ И ЦЕЛИ ИСТОРИЧЕСКОГО ДВИЖЕНИЯ
Всякое ли обществе развивается? Исследования современных
этнографов и социологов показывают, что нет.
На нашей планете по сей день существует целый ряд так
называемых "холодных обществ", обитающих в дебрях
джунглей или на островах. Эти общества находятся на
уровне родоплеменного строя, тысячелетиями
воспроизводят один и тот же образ жизни, одну и ту же
технологию охоты или обработки земли, все те же
верования, родившиеся в незапамятные времена. Истории в
нашем понимании у них нет, поскольку нет качественных
изменений социальной действительности. Но для того, чтобы
обнаружить такие "внеисторические народы", еще в
прошлом веке совсем не обязательно было ездить в дебри
Амазонки или на острова Океании. Вся огромная ЮгоВосточная
Азия была типичным "традиционным
обществом", неподатливым для изменений, бережно
хранящим издревле сформировавшийся уклад.

371

Историческая пружка, тугая и звонкая, начала раскручиваться
в Европе в период античности и, эллинизма.
Христианство принесло с собою идею исторической
"стрелы времени", направленности общественных процессов,
провиденциальной* цели, маячащей впереди. К
нашим дням динамически развивающаяся, глубоко
историчная Западная цивилизация вовлекла в свое могучее
движение практически весь мир, и абсолютное
большинство народов оказалось вольно или невольно
втянутым в стремительно несущийся и бурлящий водоворот
всемирной истории.
Почему, зачем, куда несутся народы Земли? Какой
неутомимый мотор заставляет их совершать новые и новые
усилия, меняя привычное, нарушая и разрушая сложившиеся
порядки?
В XIX и XX веках на сей счет сложились по крайней
мере три крупные точки зрения.
Великий немецкий мыслитель Герг Вильгельм Фридрих
Гегель полагал, что источником исторического развития
выступает Абсолютный Дух. Абсолютный Дух -
единственная и исходная реальность, вечная, преданная.
Однажды Дух начинает как бы испытывать беспокойство,
смутную тревогу - он хочет познать себя,
понять, кто он. Дух - деятельное начало, полное активности,
поэтому он рьяно принимается за работу самопознания.
Но познать себя можно только одним единственным
способом - воплотив, опредметив себя в чемто,
на что можно взглянуть, что можно самому себе
противопоставить. Нужны зеркала, чтобы в них отразиться.
Являясь исходно тождеством субъекта и объекта,
Дух выделяет из себя объекты и познает их, желая
понять, выражают ли они его во всей полноте. Создав
природу, Дух не находит в ней своего подлинного лица.
Природа не развивается, она воспроизводит все время
одни и те же формы и законы, крутится все в том же
привычном колесе, именно поэтому Дух уповает на
человеческую историю: она с ее динамикой, живым
движением, гораздо лучше выражает суть Абсолютного
Духа. По самому своему существу Абсолютный Дух
свободен, поэтому движение человечской истории
выступает как "прогресс в сознании свободы".
"Сознание свободы" выступает для Гегеля критерием
развития человечества, характеристикой этапов его
* Провиденциальный •- предопределенный,
роковой. 372

духовного восхождения. Духи конкретных народов составляют
как бы ступени лестницы, вехи пути. Древние
восточные народы не сознавали, что все духовное -
свободно, они полагали, что свободен лишь один - тиран,
властелин, а удел остальных - рабство, оттого свобода
превращается здесь в произвол, дикость, насилие.
Древние греки делают шаг вперед и начинают
сознавать, что свобода - не прерогатива одного лишь
деспота, но они считали, что свбодны лишь некоторые, а
не все. Только христианство приводит, по Гегелю, к
пониманию того, что свобода духа лежит в самом основании
человеческой природы.

Впрочем, Гегель полагает, что свобода индивида -
это осознанная необходимость. Индивиды должны принять,
что в их сознании выражается логика саморазвития
Абсолютного Духа, что они - лишь частицы его
могучего и неудержимого самодвижения. Собственно, история
человечства начинается для Гегеля только с возникновения
государства и идет к созданию идеального,
государственного устройства, в философском сознании
которого Дух и находит свое адекватное выражение. В
поисках этой идеальной для себя формы проявления
Мировой Дух "делает чудовищные затраты возникающих и
гибнущих человеческих сил; он достаточно богат для
такой затраты, он ведет свое дело en grand, у него
достаточно народов и .индивидов для такой траты".
Повышая сознание свободы от супени к ступени, Дух
равнодушен и беспощаден по отношению к отдельным
индивидам, которые представляют собой лишь "сырой
материал" для его поисков, безжалостно отбрасываемых в
случае ненадобности.
Не только индивиды, но и народы в философии ис
тории Гегеля восходят и заходят, рождаются и умира
ют, хоть гибель их не является зряшной: всякий на.
родный Дух, так же как Абсолют, стремится познать
собственную суть, он узнает, каков он, видит свои преде
лы, собственную ограниченность, и, уступая дорогу дру
гим народам, передает им свой драгоценный опыт -
опыт сознавания. Так идет исторический прогресс: воз
вращение Духа к самому себе, но возвращение на но
вой ступени - по всей полноте самосознания и само
осмысления. . .,
Стоит отметить, что Гегель полагал: его философия и
есть конечный пункт самоосознания Абсолютного духа.
Прусская монархия - это идеальное государство,

373

а мировая история , по сути дела, завершена, потому
что именно сейчас, в гегелевской философии Дух обрел
самого себя.
Итак, для Гегеля самодостаточное духовное начало
лежит в основе истории, является ее источником, ее
"мотором", и дает человечеству сверхзадачу: сослужить
Мировому духу службу, стать его зеркалом, позволяющим
Абсолюту подняться для самого себя на новую
ступень.
Принципиально иную картину целей и причин исторического
движения дает критик, и последователь Гегеля
Карл Маркс. Маркс - материалист, и для него
неприемлемо представление о Духе, определяющем судьбы
мира. Все ранние работы Маркса посвящены едкой
критике гегелевского идеализма, которьш является по
Марксу сугубо идеологической позицией, затемняющей
суть вещей в угоду господствующим классам. История -
это продолжение естественного, природ-но-материального
развития, но на...

Список сторінок

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 21
• 22
• 23
• 24
• 25
• 26
• 27
• 28
• 29
• 30
• 31
• 32
• 33
• 34
• 35
• ...
• 39
• 40
• 41

Поділитися у соцмережах