Жанр: Философия
Страна Философия
...мерть (или память о смерти)
наполняет людей возвышенными чувствами и делает
жизнь ценной. Ощущая себя существами
недолговечными, люди и ведут себя соответственно; каждое
совершаемое деяние может оказаться последним; нет лица,
чьи черты не сотрутся, подобно лицам, являющимся во
сне. Все у смертных имеет ценность - невозвратимую и
роковую. У Бессмертных же, напротив, всякий поступок
(и всякая мысль) - лишь отголосок других, которые уже
случались в затерявшемся далеке прошлого или точное
предвестие тех, что а будущем станут повторяться и
повторяться до умопомрачения. Нет ничего, что бы не
казалось отражением, блуждающим меж никогда не
устающих зеркал. Ничто не случается однажды, ничто не
ценно своей невозвратностью. Печаль, грусть,
освященная обычаями скорбь не властны над
Бессмертными".
Город Бессмертных - это модель, которая нужна
Борхесу чтобы показать: бессмертие делает человеческую
жизнь бессмысленной, лишает ее целей, ценностей,
радостей. Это скука постоянных повторений, где все известно
наперед и не возможно ничто индивидальное и
ничто новое. Все наши порывы, все наши страсти связаны
с проблемами, порождаемыми смертностью. Именно
смертность делает жизнь трагичной, трудной, но и
осмысленной, в которой есть ради чего страдать, бороться,
рисковать. Величайший смысл в этом отношении
имеют и основные фазы жизни: детство, юность, зрелость,
старость. Каждая из них занимает свое особое
место в судьбе как целостности: от первого взгляда,
брошенного на мир, до последнего вздоха, исполненного
опыта и мудрости.
Но как же быть с религиозным и теософским, эзотерическим
идеалом бессмертия? Неужели стремясь к нему,
мечтая о нем как о высшем благе, человек лишь
обманывает себя и в результате страданий и усилий
получит лишь бессмысленное прозябание? Некий "Го323
род Бессмертных" на небесах, где все вершины вытягиваются
в ровную ниточку и "что счастье, что несчастье
- все равно"?
Что касается эзотерического утверждения о бессмертии
нашей души-монады, то пока мы воплощаемся на земле,
наше бессмертие скрыто присутствует за каждой
конкретной жизнью. Когда мы учим свой очередной
земной урок, бессмертное "я" помнит все прежние уроки,
но эта память до времени скрыта от нас, чтобы жизнь
не казалась лишь игрой, театром. И открывшаяся
глубинная память сохраняет не все, иначе люди
потонули бы в бесконечных перипетиях своих воплощений.
Остается только главное, концентрат, способствующий
укреплению индивидуальности, а не ее распылению.
А как быть с духовным бессмертием, о котором говорят
мировые религии и та же эзотерика, когда душа,
свободная от земной тяжелой материальности вырывается
на бескрайний простор вечности? Каков смысл ее бытия
тогда? Думаю, нам почти невозможно судить об этом.
Живя свою жизнь в теле, глядя на мир с определенной
частной точки зрения, пельзуясь логическим мышлением
и испытывая земные страсти, мы просто не знаем, как
воспринимает действительность такое совсем иное, в
сущности, ничем не похожее на нас существо.
Наверное, его смыслы - иные, так же как его возможности
и взгляд на мир. Полагаю, мировосприятие такой
монады несравненно богаче нашего и открывает истины и
смыслы, пока для нас недоступные.
Ну что же, поживем - увидим. Умрем - и тоже
увидим. Потому что смерть и бессмертие - две стороны
одной медали.
ОБЛИК СМЕРТИ В КУЛЬТУРЕ
На разных этапах своей истории человечество относится
к смерти и понимает ее по-разному. Взгляд людей
конца XX века не тождествен взгляду средневе-кевфго
рыцаря или буржуа XVI столетия. Конечно, есть и много
общего в этих взглядах. Смерть близкого, родного
человека, того, с кем связаны жизненные надежды, с кем
соединяют узы любви и дружбы, всегда была и остается
горем для понесших утрату, каким бы они ни видели
посмертный путь ушедшего. Известно, что даже
продвинутые индийские гуру порой искренне горюют и
324
,,,.дьют слезы, узнав о. смерти- своих любимых учителей
или друзей, И все же можно, установить культурно-исторические
различия между восприятием и переживанием
смерти в разные эпохи. На материале, европейской
истории это делает французский исследователь Филипп
Арьес. Проследим вслед за ним, какие изменения лретерпело
в ходе ряда столетий восприятие смерти евр.огейцами.
: . . . . . .
Первый период, особо выделяемый Ф. Арьесом, это
средневековое общество. Люди жили тогда общинно, их
повседневность зависела от сельскохозяйственных ритмов
и .Церковного календаря. Все важные дела в жизни
.человека так или иначе решались совместно с другими,
будь то рождение, свадьба или строительство дома. И в
феодальной, и в крестьянской среде строго соблюдались -
многочисленные ритуалы, обряды. Их влияние было
огромно и пронизывало собой все. Как и во все иные
времена, смерть косила многих, еще не достигших
высокого возраста, бывали войны, случались
опустошительные эпидемии. Но взгляд людей на смерть
.определялся в первую очередь христианскими
представлениями о бессмертии души, загробной жизни,
Страшном суде. Не было того ужаса перед уходом из
жизни, который, испытывает атеист, полагающий свой
конец или конец близких - абсолютным исчезновением.
В связи со всеми этими чертами средневекового уклада
можно выделить несколько существенных моментов,
характеризующих смерть в культуре того времени.
Прежде всего, это вписанность ее в повседневность,
некая "прирученность". Смерть не стоит особняком от
других событий круговорота жизни, не является экстраординарной,
миропотрясательной. Она - одно из явлений
обыденности, ей отведено свое место, серьезное и важное.
Человек того времени не живет, слепо надеясь на то, что
его земное существование будет вечным, не забывает о
смерти, напротив, он помнит о ней и отнот сйтся к ней как
к важному и ответственному делу. Каждый отвечает не
только за свою жизнь, но и за свою смерть, к которой надо
быть подготовленным внутренне и внешне, и которая не
должна быть случайной, безвестной, постыдной. Умереть
случайно или в одиночестве - совершенно неприлично.
Это нарушение всех норм. Именно поэтому к смерти
готовятся, перед нею говорят речи. Последнее слово
умирающего, его духовное завещание живущим - очень
важный момент.
,325
Смерть происходит публично, вокруг умирающего
собирается и сутками сидит вся его многочисленная
семья и родные. И в крестьянской, и в аристократической
среде вплоть до XVIII века было принято приходить прощаться
с умирающим. Это правило распространялось и
на людей, достаточно далеких. Тот, кто стеснялся явиться
к больному, когда тот был здоров, считал своим долгом
прийти и проститься с ним перед вратами смерти.
Смерть является не только публичной, но и ритуальной.
Она сопровождалась религиозными обрядами.
Умереть без таинства Соборования считалось совершенно
невозможным. Человек думал о том, как, покидая земной
мир, обеспечить себе не ад, а рай, наилучшее отношение
потусторонних сил, поэтому священник был непременной
фигурой возле тяжелобольного, собирающегося в свой
последний путь.
В эмоциональном отношении к смерти было гораздо
меньше темного, негативного, чем в наши дни. Вопервых,
люди минувших столетий были душевно привязаны
к гораздо большему кругу лиц, чем наши современники,
живущие в маленьких (нуклеарных) семьях и
имеющие двух-трех близких друзей. Поскольку в
прошлом семьи были велики, родни много, община жила
общими переживаниями, постольку скорбь по поводу
кончины одного человека оказалась гораздо менее интенсивной,
чем у нас. "Раскладываясь" на много лиц,
эмоции становились слабее. Во-вторых, полагалось, что
покойный уходит не навсегда. Собственно говоря, рождение
в мир - вот истинная смерть, а смерть - это
рождение для высшего бытия. Поэтому смерть - прекрасна,
покойный - красив. Его черты одухотворяются той
вечностью, к которой он прикоснулся самим фактом своей
кончины. Смерть эстетизировалась, возвышалась.
Наконец, когда человек умирал, то в последний путь его
тоже провожали всей общиной, всем селом. Принято было
долго носить траур, постоянно соотносясь со смертью,
вспоминая и напоминая о ней. С некоторого периода
стали делаться семейные захоронения, склепы.
Семейность продолжалась и после ухода умерших. Живые
и ушедшие, объединенные общим родовым именем,
фамилией, как бы постоянно общались, поскольку кладбище
было местом посещаемым, предполагавшим беседу,
воспоминание, обмен новостями.
Надо сказать, что этот общинно-ритуально-религиозный
подход к смерти, который Ф. Арьес возводит к
раннему средневековью, да и к более дальним -временам,
продержался вплоть до XIX века. Именно в прошлом
столетии начинаются бурные изменения в отношении к
смерти, хотя коренятся они еще в перых веках Нового
времени, когда все более стали пробивать себе дорогу и
материалистические и естественнонаучные идеи. Изменение
ситуации назревало с ростом городов, общей
урбанизацией Европы, с изменением стиля жизни, все
большей индивидуализацией быта, атеизацией сознания,
XIX век и период до 50-х годов нашего столетия -
это время, когда "смерть спряталась". Это не означает,
конечно, что люди перестали умирать. Они умирали и в
огромном количестве: гибли в войнах, в концентрационных
лагерях, погибали от болезней и от старости.
Однако, восприятие смерти в общественном сознании
сделалось совершенно иным. Если раньше смерть была
"прирученной", а жизнь тела продолжалась бессмертием
души, которая принимала эстафету, то теперь смерть
стала "дикой", чуждой, ужасной, той жестокой
катастрофой, которая губит все надежды и ввергает человека
в вечное небытие. Смерти стали панически бояться.
Еще раньше ее эстетизация сменилась отвращением,
акцентированием моментов разложения, уродства
мертвого тела, поэтому умирающий и мертвый больше
не казались прекрасными и возвышенными, а, напротив,
пугающими и отталкивающими.
Причастности к смерти и разговора о смерти стали
избегать, делать вид, будто ничего не происходит. Упоминать
о смерти стало неприлично. Если раньше человек
готовился к своему концу, то теперь смертельно
больному начали лгать, что .он непременно выздоровеет,
будет жить. Действительно, слишком жестоко и разрушительно
сообщать человеку о том, что он уводит в
полном смысле слова навсегда, уничтожается без надежд
на возрождение. Однако ложь у постели больного нередко
очевидна, многие умирающие понимают, что их
обманывают, и испытывают чувство глубокого одиночества,
потери доверия к своим близким. Ловко обмануть
больного так, чтобы он не понял предстоящей
смерти, сделалось своего рода доблестью для родных
умирающего.
Стало не принято посещать умирающего человека.
Если смерть страшна и грязна, ее лучше скрыть от чужих
глаз, не ранить чувства других людей. Больной
часто умирает в больничной палате, один, без близких
и родных. Вокруг него аппаратура, поддерживающая
организм, а не сочувствующие и сопереживающие лица.
Тезис "Каждый умирает в одиночку" реализовался в
КХ веке в прямом смысле слова.
!
Почти никто не соблюдает траура, напоминающего о
смерти. Большой город живет так, словно в нем никто и
никогда не умирает.
Умонастроение, связанное с желанием забыть о смерти,
отвергнуть ее как якобы не существующую, утвердить
жизнь как то единственное, с чем действительно имеет
дело человек, прекрасно выражено в стихах американского
поэта Уолта Уитмена:
"Пусть мертвые мертвым даруют
любовь И плачут у старых могил Мы
живы! Кипит наша алая кровь Огнем
нерастраченных сил!"
Эти жизнеутверждающие строки, столь оптимистичные и
наполненные гордостью живущих, если присмотреться к
ним поближе, оказываются полны также и внутренней
жестокости. Недаром, наверное, они полюбились И.
Сталину •-- человеку, лишенному сантиментов. Ушедшее и
уходящее отвергается напрочь, зачеркивается,
сбрасывается со счетов, отправляется на свалку памяти,
истории, переживания. Нить времени рвется. Живые
сверхчеловеки, попирающие ногами землю и достающие
макушкой до небес, громко утверждают свое "я", не
заботясь о родных мертвецах, да и о тех живых, которые
уже не в силах сражаться в жизненных битвах. Поэтому
другим полюсом восприятия смерти в XX веке выступают
стихи С. Маршака, полные пронзительной тоски перед
пропастью небытия, которая разверзлась впереди:
"Любите жизнь, покуда живы,
Меж ней и смертью только миг,
А там не будет ни крапивы,
Ни роз, ни пепельниц, ни книг.
И солнце даже не заметит, Что
в глубине каких-то глаз На этой
маленькой планете Навеки свет
его угас".
Одиночество умирающих и холодная жизнестойкость
живущих - типичный феномен XX столетия.
Дело, конечно, не в том, чтобы "мертвый хватал живого",
живые должны помышлять © жизни, но попытка
совсем забыть смерть - не более чем "страусиная
политика", когда из страха прячут Голову в песок. "Са328
лучшей смертью" в.XX веке была признана смерть во
сне, смерть внезапная, неожиданная, мгновенная, когда ни о
чем не успеваешь подумать и ничего сказать, смерть
без сознания - то, что считалось в былые времена
самым ужасным наказанием. Не малодушие ли это,
отказывающее человеку в праве знать, понимать,
переживать важнейший из переломов его бытия?
Однако в середине XX века, с 50-х годов начинается
новый переворот в отношении к теме смерти. На мой
взгляд, он выражен в двух противоречивых тенденциях,
дополняющих дру/ друга. С одной стороны, смерть воз*
вращается в обыденную жизнь через поток самой скверной
кинопродукции, через "желтую прессу", смакующую тему
убийств, через бесконечные телебоевики, показывающие
умирание крупным планом. То, где раньше искусство
применяло условности, фигуры, умолчания, символические
обозначения, где прежде физиология и психология
умирания оставались за кадром, теперь буйствует
натурализм, с жадным любопытством заглядывающий в
лицо смерти: "Ну, как там? Это место, пожалуйста, поподробнее...".
И если реальная смерть отдана специалистам:
врачам, медперсоналу, полиции - то смерть кинематографическая,
игровая и хроникальная, заполняет
экраны, как бы активно компенсируя "недостаток умирания
в быту". Раньше сидели у одра больного, теперь - у
телеэкрана, но приобщение к смерти, "контакт с ней"
продолжается. Совсем недавно избегавший разговора о
смерти народ, вновь принимает ее в свою повседневность,
живет с нею бок о бок, здоровается с ней по утрам и
вечерам. Смерть "приручается заново", хотя и в
несколько бесчеловечных формах: ее наблюдают за
чашкой чая, поглядвают на нее между делом: "Всех
убивают - никого не жало!" .
С другой стороны, в 50-х - 60-х годах нашего столетия
смерть становится в центр внимания ряда исследователей:
врачей психологов, физиологов. В 1959 году
выходит в свет коллективная работа под редакцией Г.
Фейфеля "Смысл смерти", в 1969 году - книга Элизабет
Кюблнр-Росс "О смерти и умирании". Смерть начинает
широко обсуждаться на страницах печати и в
телепередачах. Речь идет о том, как помочь человеку
преодолеть этот последний рубеж земной жизни, как
облегчить его неизбежную картину, каким образом
избавить умирающих от страха и страданий, связанных с
завершением жизненного пути. Ши329
роко обсуждается вопрос о праве человека на смерто,
прежде всего о праве тяжелобольного, которому предстоят
лишь невыносимые мучения. Имеет ли право врач
помочь человеку умереть, если тот настаивает на этом?
Как избежать корыстных злоупотрелений в вопросе о
добровольности смерти тяжелобольных? Вправе ли сам
больной принять решение о прерывании своей жизни,
дабы сохранить человеческий облик и достоинство? В
некоторых странах уже принято законодательство, предполагающее
возможность добровольного ухода из жизни
безнадежно больных.
Вторая линия гуманизации темы смерти состоит в
создании "хосписов" - специальных стационаров санаторного
типа, куда люди приходят умирать. Здесь создается
обстановка, резко отличная от больничной. Умирающему
помогают всеми известными медицинскими
средствами избавиться от страданий, но он не заперт в
одинокой стерильной палате наедине со своими мыслями
и переживаниями, напротив, больные свободно общаются
между собой и со своими родными и знакомыми, они
могут гулять в парке, развлекаться и, что особенно
важно, их психологически готовят к смерти как к важному
и торжественному событию, которое должно вызывать не
панический ужас, а прекрасные, возвышенные чувства.
Смерть предстает как расставанье со здешними людьми и
делами, но одновременно как начало нового путешествия,
смерть - иное продолжение жизни.
Такая традиция с давних времен и по сей день характерна
для Тибета, и сегодня Запад заимствует ее,
внося элементы восточной психологической подготовки в
обычную работу с больным и в христианские таинства.
Древняя Тибетская книга мертвых предназначалась
для чтения ее над умирающим, находящимся в сознании,
чтобы помочь ему спокойно и уверенно пересечь черту,
отделяющую грубый мир от тонкого. "Будь осторожен и
внимателен! - напутствует Книга мертвых. - Не
спеши! Не пугайся! Ты - умер. Пойми это и не цепляйся
за ушедшее, не береди чувств, не дай им разыграться
и поглотить тебя... Ничто не может тебе повредить, ибо
тебя - нет! Поэтому ты можешь стать, чем захочешь...
Пусть добросердечие твердости чистого, зеркального
стекла будет твоим главным ощущением!. Не правда ли,
хорошее напутствие? Пускай через много-много лет,
когда пробьет и наш час, такое напутствие пребывает с
нами. Твердое добросердечие откроет врата бесконечной
и полной смысла жизни.
ИСТОРИЯ? Необходимые
инструменты.
Эта глава посвящена важнейшему традиционному
разделу философского знания - философии истории.
Все вы, начиная с младших классов, так или иначе
прикасались к изучению истории нашей страны, других
стран, всего человечества. И чем занимается наука
"история", наверное, представляется вам ясным. "История"
- это наука, изучающая прошлое; ее задача -
реконструировать, воспроизвести дела давно минувших
дней", при этом весьма желательно отделить реально
происходившие события от "преданий старины глубокой".
История изучает, как жили люди раньше, какие деяния
они совершали, чего достигли. Она фактически создает
коллективную память о том, что происходило, помогает
сохранять целостным во времени самосознание народов и
человеческого рода как единства. Из реальной
протекшей истории "извлекают уроки" - она служит
настоящему и будущему людей, давая возможность
осмыслить ошибки прошлого. Именно поэтому задача
любого историка - воспроизводить обстоятельства
такими, как они были на самом деле, не допускать
искажений, лжи, обмана, субъективного истолкования.
Чем же занимается философия истории? Она изучает
многие проблемы, выходящие за рамки компетенции
самих историков, занятых исследованием следов прошлого.
Прежде всего философов интересует, подчиняется ли
объективный исторический процесс каким-либо законам
подобно тому как подчиняются законам явления
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
природы, или же он являет собой поток случайностей,
никак не связанных между собой и ничем не детерминированных*.
Что представляет собой история: упорядоченный
"космос" событий или же беззаконный харе?
Если законы истории существуют, то каковы они и возможно
ли их познать, чтобы не блуждать в потемках и
не совершать новых и новых оплошностей.
Следующая важная тема - целостность истории.
Вправе ли мы говорить об "истории человеческого рода"
или только об истории отдельных этносов, государств,
племен, культур? история-г это единое полотно или
лоскутное одеяло, где каждый лоскуток связан с другим
только мыслью самого исследователя?
Третий вопрос: куда идет история? Есть ли у исторического
процесса некая направленность, а если она
есть, то к добру она ведет человечество или ко злу?
Чего нам ждать от будущего? К чему готовиться грядущим
поколениям? И если впереди маячат тяжелые
испытания, то как облегчить собственную участь и вынести
их достойно?
Однако мало понимать вектор движения, необхо
димо еще выяснить, какие силы движут вперед исто
рические события, что является определяющим в раз
вертывании социальных и духовных процессов. Явля
ются ли такими "движителями" сами люди, и если "да",
то какие именно: вожди, короли, интеллектуалы, жре
цы религий? А, может быть, это сам многомиллионный
народ без, различия чинов и званий толкает общими
усилиями телегу истории? Впрочем, вполне возможно,
что не люди, а какие-то безличные отношения или
сверхъестественные существа "командуют парадом" на
историческом плацу. Было бы излишней самоуверенностью
заявлять, что ответы на эти вопросы уже най
дены. -
Важнейшей темой философии истории, прямо вытекающей
из предыдущего вопроса, является проблема
соотношения в истории субъективного и объективного,
свободы и необходимости. Каковы границы волевогв
человеческого вмешательства в вбъективные обстоятельства?
Достигнем ли мы своих целей, придем ли к
гармонии, если будем пытаться рационально влиять на
ход исторического процесса? Не обернется ли яаше
вмешательство против нас самих?
* Детерминировать - определять,
обусловливать. 332
Философия истории интересуется также, возможно ли
изучать чисто событийный ряд без учета того, как
осознавалась текущая жизнь самими людьми - участниками
исторических перипетий. Видимо, нет. Там, где
хроники пишутся объективистски, то есть социальная
действительность изображается по аналогии с безличными
природными процессами, не остается места сознанию,
хотя, именно оно и только оно способно одушевить
прошлое и сделать его понятным для современного
человека. Без понимания того, как мыслили наши
предшественники, что они чувствовали, какой смысл
вкладывали в то или иное действие, невозможно постигнуть
былые эпохи. Поэтому философия и историческая наука
создают своеобразный синтез, особую смысловую призму,
взгляд через которую способен оживить и возродить
минувшее.
Еще одна важная и непростая тема - смысл истории.
Существует ли он? Откуда он берется? Предза-дан
он или должен быть найден? А, быть может, история
бессмысленна, как и вся человеческая жизнь? Маячит ли
впереди некая высокая цель или история просто течет,
как большая река, чтобы в конце концов раствориться в
море забвения, в океане вечности?
И, наконец, многие вопросы философии истории соприкасаются
и граничат с проблематикой, которую
обычно называют "социологией познания". Здесь возникают
серьезные каверзы, важнейшая из которых звучит
так: "Можно ли вообще познавать историю^ Не
выступают ли исторические описания и тем более концепции
только произвольными конструкциями нашего ума?
Существует ли "историческая правда" или историческое
знание всегда глубоко субъективно, и каждый участвует в
"своей собственной истории"?
Все дело в том, что сама история есть сугубо человеческое
создание. Здесь не лишне вспомнить известное
высказанное К. Маркса, который писал в работе
"Святое семейство": "История не делает ничего, она "не
обладает никаким необъятным богатством", она "не
сражается ни в каких битвах!" Не "история", а именно
человек, действительный, живой человек - вот кто
делает все это, всем обладает и за все берется. История
не есть какая-то особая личность, которая пользуется
человеком как средством для достижения своих целей.
История не что иное, как деятельность преследующего
свои цели человека, являясь плодом челове333
ческих деяний, история является и результатом мнений,
пониманий, истолкований, где каждая очередная
интерпретация* становится источником новых действий и
событий, а грянувшие события совсем по-разному
осмысливаются их разными участниками. Поэтому
увидеть иторию "такой как она есть" чрезвычайно сложно.
Всякий раз возникает вопрос о том, чья точка зрения
выражена в историческом свидетельстве, через
Интерпретация - истолкование, разъяснение смысла.
призму каких интересов преломились описанные события.
Сама история - не субъект и ответить не может.
Историческую истину (и правду) совместно ищут люди
усилиями своего ограниченного ума, ошибаясь, заблуждаясь
и перетолковывая уже понятое.
Для того, чтобы исследовать вопросы, поднимаемые
философией истории, необходим интеллектуальный инструментарий,
который помог бы ученым пробраться через
гигантское нагромождение исторических фактов и выйти к
конструктивным смысловым решениям. И такой
инструментарий, конечно, есть. При всем различии
разнородности существующих философско-исто-ческих
подходов, можно выделить ряд крупных понятий,
которые так или иначе применяет всякий, кто берется
рассуждать о судьбах истории.
Прежде всего надо упомянуть понятие исторического
закона, вокруг которого по сей день продолжаются
споры. Европейская философия Нового времени полагала,
что общество так же, как природа, подчинено строгому
внутреннему порядку, и задача человеческого ума -
понять этот порядок, чтобы не действовать против
необходимости, не пытаться пробить лбом стену. Хаотичность
и суета внешних событий - лишь пелена, за
которой скрываются тайные пружины, предполагающие
внутреннюю логику, четкую, недвусмысленную и лишь до
времени сокрытую от пытливого человеческого взгляда.
Представление о глубинной упорядоченности
исторического процесса находит яркое выражение в
трудах Гегеля, видевшего за внешними зигзагами событий
могучий замысел Абсолютного Духа, преследующего
собственные цели. История движется по законам
диалектики, воспроизводит схему "тезис - его отрицание
(антитезис) - "синтез", в результате чего общество
развивается по спирали, время от времени возвращаясь к
якобы исходной ^форме, хотя историческое содержание
оказывается совершенно новым, впитавшим в себя опыт
предшествующих фаз.
Идея исторического закона активно разрабатывалась в
марксизме. Именно здесь возникло представление о том,
чт(r) познанные законы истории можно практически
применять для преобразования социальной жизни. Мало
знать закон, надо содействовать его реализации. Здесь
проявилось важнейшее противоречие марксизма,
породившее впоследствии разные его прак335
тические интерпретации: Ленинскую (революционаристскую)
и социал-демократическую
...Закладка в соц.сетях
