Жанр: Философия
Страна Философия
... Хосе-Аркадио очнулся лишь в поезде и
обнаружил, что лежит на трупах. Гигантский поезд без
огней, полный мертвых тел, шел к морю, чтобы сбросить
там под покровом ночи свой страшнцй груз. Сам не зная
как, Хосе-Аркадио выбрался из поезда и под проливным
дождем добрался до Макондо. Здесь, обогревшись у огня в
доме приютивших его людей, он попытался поделиться
впечатлениями. В.от как пишет об этом Маркес: "Там
было, наверное, тысячи три, - прошептал он. "Чего?"
"Мертвых, - объяснил он, - Наверное, все люди,
которые собрались на станции". Женщина посмотрела на
негр с жалостью. "Здесь не было мертвых, - сказала она.
- Со времени твоего родича полковника Аурелиано
Буэндиа в, Макондо ничего не случалось". В трех кухнях
где побывал Хосе-Аркадио Второй, прежде чем добраться
до своего дома, ему сказали то же самое: "Не было мертвых".
Он прошел через привокзальную площадь, увидел
нагроможденные" один на другой столы для фри-танги и
не обнаружил никаких следов бойни. Улицы под
непрекращающимся дождем были пустынны, в на348
глухо закрытых домах не было заметно даже признаков
жизни. Единственным свидетельством того, что здесь есть
люди, был звон колоколов, призывающих к утренней
мессе".
Вернувшемуся Хосе-Аркадио никто не верит, тем
более, что поступило официальное сообщение о мирном
разрешении конфликта и согласии профсоюзов сократить
свои требования.
Последние несколько лет жизни нашей собственной
страны показали, что эпизод, описанный Маркесом, отнюдь
не преувеличение, не гротеск, он достаточно типичен.
Не в Макондо а в центре Москвы происходят
события, о которых никто ничего не может сказать достоверно.
Грохочут пушки, стреляют снайперы, погибают
люди. Кто стреляет по кому и зачем? Сколько людей
погибло? Куда делись тела? Страна полна слухами,
домыслами, паническими фантазиями и свидетельствами,
противоречащими друг другу. Об одних и тех же
эпизодах одни люди говорят "было", а другие - "не
было".
Хорошо эзотерикам, которые обладают способностью
считывать информацию с так называемой "хроники
Акаши". "Хроника Акаши" это нечто вроде вселенского
эфира, на котором раз и навсегда отпечатываются все
происходящие события. Это хранилище "настоящей
истории" по крайней мере в смысле "экзистенциальных
фактов", потому что оно хранит следы событий, такими,
как они были на самом деле, а не теми, что виделись с
тех или иных частных позиций. Однако приобщение к
информационному банку Вселенной - прерогатива
Посвященных, Адептов, Учителей, а светский историк и
философ, не обладающие паранормальными
способностями, должны исходить из тех возможностей,
которыми они располагают в рамках обыденной жизни.
Исторические факты являются достаточно зыбкими
не только в том смысле, что по поводу произошедшего
можно сделать вид, будто его вовсе не было. Возможен и
обратный процесс. Все та же русская литература рассказывает
нам о поручике Киже - фантоме, возникшем
из описки чиновника и приобретшего статус онтологической
реалии. Киже "как бы есть", в связи с ним
принимаются решения, которые можно применить только к
реальному человеку, хотя на самом деле он не существует,
он - лишь порождение неряшливо оформленного
документа.
349
Возникновение Киже - случайность, а наша современность
буквально творит факты, которых на самом
деле нет и не было, иногда творит их практически из
ничего. (Здесь сразу возникают ассоциации со слоном,
которого старательно раздувают из мухи. Как сказал
сатирик: "Он~ делал из мухи слона и торговал слоновой
костью"),
"Сотворение фактов" в наши дни стало делом средств
массовой информации. Действительно, о том, что где-то
совершилось какое-то событие, тем более
претендующее на статус "исторического", мы узнаем из
передач радио и телевидения. Порой возникновение "события"
готовится заранее, массовое сознание "рыхлится"
для того, чтобы семена информации быстро взошли. В
философии и методологии есть такой термин "эффект
Эдипа" или самосбывающееся пророчество. Если днями и
неделями по всем каналам телевидения на разные голоса
рассказывать, что в определенном регионе страны со дня
на день должна начаться война или массовые волнения,
если красноречиво размышлять вслух, какие силы и по
каким причинам готовят сие событие, то ско-реее всего в
ближайшее время что-нибудь действительно разразится.
На уровне бытового жаргона это называется
"подначивать". Одни обидятся, другие возмутятся, третьи
поймут, что их поощряют, и беды не миновать. События
и факты возникнут словно по заказу, намеренно или
бессознательно вызванные самой ворожбой вокруг темы,
ее муссированием, которое разжигает страсти и
порождает проекты.
Впрочем, возможен и другой способ "создания фактов".
Когда что-то случилось, можно выхватить одну
сторону случившегося, опустив все остальные, и сделать из
этой одной стороны "полнокровный факт". Например,
человека ударили а он дал сдачи. Момент удара
спускается, зато "сдачу", отснятую на кинопленку, многократно
крутят на экране, сопровождая причитанями о
том, как ужасны ЭТИ (дальше можно перечислять и
подставлять любое слово: коммунисты, анархисты,
монархисты и т. д.) Для массового сознания становится
фактом, что такая-то группа людей плоха и аморальна,
потому что ее члены "дерутся". У французов есть
ироничная поговорка: "О, это такое злое животное! Когда
его бьют, оно кусается!" "Создатели фактов" обычно
игнорируют эту иронию, потому что их задачи "сделать
такой факт, который нужен".
Описанная ситуация совсем не безобидна. Мы живем
в мире, где многие события не "случились", не
"произошли", а в полном смысле слова созданы, организованы,
построены и подстроены. Они становятся фактами
нашего сознания, фактами истории и культуры,
они формируют настоящие и будущие оценки и способы
видения. Если в историю культуры вошло имея Шекспира
(и чья-то мистификация удалась!), то потомкам, в
общем-то все равно, откроют ли узкие специалисты
истинного автора. Шексипр останется для них Шекспиром.
Если имя Сальери стало синонимом зависти и таким
вошло в культуру, тем хуже для бедного Сальерл,
который ни сном ни духом не желал смерти Моцарта. В
качестве "символа зависти" он вписан в историю, хотя
этот грех лежит на совести литераторов. Мы часто
помним не то, что "было на самом деле", а то, как оно
предстало в глазах общества.
Наш разговор, по сути дела уже переместился в область
рассмотрения "квалификационных фактов", по тому
что, когда мы говорим о том, что "нечто было", (или
не было), мы сразу же даем квалификацию "что": о каком
конкретно событии идет речь, а описание события уже
включает его оценку.
Квалификационные факты делятся методологами истории
на "феноменологические", то есть те, что просто
описывают явление, и "эссенциальные", которые указывают
на сущность происходящих событий, дают им
одновременно наименование и оценку. Очень часто описания
сразу включают в себя сущностную оценку, в
противном случае они оказываются бессвязными и лишенными
смысла. Приведем три примера характеристики
одних и тех же событий, где в первом случае дается
"чистое описание", а в двух других - прямо противоположные
сущностные оценки, включенные в описание.
1. Три недели люди в городе собирались на площади,
где одни выступали, а другие слушали. Потом все громко
кричали. По улицам ходили группы мужчин с винтовками.
На базарной площади повесили большой транспарант
красного цвета, призывающий к смене власти.
2. Прошло три недели с того дня, как бунтовщики
начали свои провокационные митинги, которые завершались
ревом возбужденной толпы. По улицам рыскали
вооруженные банды. Базарная площадь была обезображена
кумачом с призывами расправиться с законной
властью.
3. Уже три недели восставшие рабочие вели на базарной
площади агитацию, которая находила отклик а в
сердце народа и отзывалась сотнями сочувствующих
голосов. Передовые отряды революционных бойцов маршировали
по городу, готовясь к решительному сражению.
Алое полотнище на базарной площади звало трудящихся
освбодить собратьев от гнета и эксплуатации.
Первый пункт - чисто описательный - является
безэмоциональным и безоценочным. Он просто фиксирует
ситуацию: люди ходили, говорили, слушали, кричали,
несли оружие и т. д. Вопросы о том, хорошо это
или плохо, кто прав и кто виноват, каково значение речей
и лозунгов, остается в данном случае за кадром.
Призывали к смене власти - ну и что? Может, и надо ее
убрать, а может, и не надо.
Во втором пункте события описываются как бунт, дело
противоправное и скверное, разбой и безобразие.
В третьем пункте представлена прямо противоположная
позиция, воссоздающая ситуацию как героическую
попытку восставших масс установить справедливость
путем смены изжившей себя жестокой власти.
Подчеркиваю, что во всех случаях речь идет об одном
и том же. Надо честно признать, что исторических
описаний типа первого варианта - как если бы писал
объективный марсианин, не включенный в земные проблемы
- бывает очень мало. Современники непосредственно
участвуют в событиях и излагают их, как правило,
с собственной "заинтересованной" точки зрения.
Даже исследователи, отъединенные от событий десятками,
а то и сотнями, лет, нередко симпатизируют в силу
разных конкретных причин одной какой-то стороне и как
бы отстаивают ее интересы. Интерпретация сразу же
закладывается в речь через употребляемые термины,
через слова, окрашенные позитивным или негативным
чувством: разведчик - шпион, демократия - анархия,
твердая власть - тирания, вооруженный народ - банды
уголовников, забота о повседневной жизни -
обывательщина, жизнелюбие - разнузданность нравов
и т. д.
Нет "квалификации" исторических событий без их
интерпретации, которая выражена уже в самом назывании
события; "битва" или "бойня", "восстание" или "мятеж",
"цивилизаторские усилия" или "измена национальным
интересам". Самое интересное, что при попытке хотя бы
на мгновенье стать на "объективистскую
позицию, нередко в какой-то мере справедливым оказывается
и то, и другое из противоположных суждений.
Весь вопрос в том, какое посчитать ведущим в оценке
событий.
Интерпретативный характер исторических описанийоценок
связан с целым рядом причин, из которых назовем
хотя бы три, наиболее очевидные.
Во-первых, человек смотрит на любое событие с точки
зрения собственной личной судьбы, своего жизненного
благополучия и благополучия своих близких. Его
12 Страна Философия
позиция - неизбежно частная, односторонняя. Она является
односторонней и в прямом смысле слова, просто
потому, что, наблюдая, к примеру, поле битвы, я вижу
только один его небольшой фрагмент, тот, что непосредственно
находится передо мной. Этот прием, кстати, часто
используется кинематографистами и писателями,
желающими показать, как из частных, индивидуальных,
единственных в своем роде точек зрения складывается
полотно исторических событий.
Во-вторых, кроме личных интересов, всегда связанных
с родственными отношениями и отношениями избирательной
личной приязни, есть социальная и этническая
канва поведения, представления об интересах группы. Мы
- дворяне, мы - крестьяне, мы - русские, мы - татары
и т. д. Все события видятся через призму потребностей и
стремлений таких коллективностеи, и то, что
противоречит их интересам, автоматически получает
негативную оценку даже тогда, когда автор старается
показать себя нейтральным наблюдателем".
В-третьих, кроме непосредственных гупповых интересов,
свойственных социальным и этническим образованиям,
существует еще собственно идейная точка зрения, которая
может быть светской или религиозной, но всегда включает
представление о путях истории, целях и идеалах
человечества. Поэтому историк может интерпретировать
события и давать им оценку не с точки зрения внутренних
проблем конкретного народа или общественного класса, а
с позиций того, "возобладал ли в мире христианский
идеал" или "продвинулись ли народы по пути
пролетарской революции". Там, где "не возобладал" и "не
продвинулись", историк будет давать критическое
описание в терминах "застой", "регресс", "прозябание",
"историческая отсталость", "ложный путь",
"вырождение", "упадок", "засилье дьявола" и все в этом
духе.
В реальном историческом описании все три отмеченные
точки зрения переплетены и слиты, так же как слиты
они в душе человека, взявшегося реконструировать для
нас пути истории.
Не проще обстоит дело с количественными, темпоральными
и пространственными фактами. В ходе реальных
событий далеко не всегда есть возможность сразу же
зафиксировать, сколько именно людей в них участвовало,
каковы количественные показатели, касающиеся разных
сторон жизни. Да что там отдаленная исто354
рия! В наши дни, с началом реформ, когда экономика
России начала "падать", разные газеты и журналы стали
приводить экономические выкладки, прямо противоречащие
друг другу. В одних излагались одни цифры,
которые расценивались как обнадеживающие данные, а
в- других - другие, оцениваемые как симптомы
близящейся катастрофы. Исчисления проводились по
разным методикам, и нарисованные разными экономистами
"картинки" настолько не совпадали, словно речь
шла о двух совершенно разных странах. А ведь и те и
другие аналитики были люди ученые и, хоть в какой-то
мере (несмотря на политическую ангажированность) всетаки
желали увидеть объективное положение дел.
Даже, там, где количественные данные бесспорны и
точны, нередко трудно понять, что они обозначают на
самом деле. Здесь вспоминается старая шутка о том,
что один волос на голове - это мало, а один волос в
супе - это много. Все зависит от системы отсчета. Тысяча
рублей - это мало или много? Раньше было много,
потому что на эти деньги было можно приобрести
много вещей. Теперь это в лучшем случае цена одной
булки хлеба, а к тому моменту, когда эта книга выйдет в
свет, возможно, это будет цена одной четверти булки.
Сама по себе цифра исторически - слепа.
Не стоит забывать и о том, что народ не сложил бы
зря шутки: "Есть ложь малая, есть ложь большая и есть
статистика". Деятельность профессионалов, специально
занимающихся количественной стороной социальной
жизни, часто подчинена конъюнктуре, политическому
заказу. Одни данные утаиваются, другие рекламируются,
третьи приуменьшаются, четвертые преувеличиваются. А
наивный историк листает себе статистические
справочники, надеясь извлечь из этих лукавых столбцов и
схем числовое выражение исторической истины! О
настоящих количественных данных во многих, случаях
приходится судить, лишь сопоставив многие косвенные
характеристики общества, проведя сложный и
многоступенчатый анализ.
Факты, связанные с пространством и временем, более
или менее достоверны применительно к недавним
историческим срокам, но чем дальше мы уходим назад
по шкале веков, тем эфемернее и размытей они .оказываются.
Знание становится все более приблизительным,
неточным: "примерно там...", "примерно тогда..."
Порой это "примерно" относится к десяткам лет и да355
же к векам. Что же делать, если археологических НЕХОДОК
нет, рассказать поточнее давно уж никто не может!
Наконец, откровенно субъективными выступают соображения
историков по поводу мотивов поведения исторических
лиц и последствий определенных событий.
Здесь вновь вступает в силу личность самого исследователя,
его убеждения, взгляды, симпатии и антипатии,
его представления о путях истории и линии прогресса.
"Но как же быть"? - спросите вы меня, мои юные
друзья. - Неужели вся история - это лишь испарение
многих фантазий, наложившихся друг на друга и создавших
"облако исторического знания"? Фантазия, порожденная
точкой зрения очевидца (говорят: "врет как
очевидец"), становится фундаментом для фантазии летописца,
их совместная выдумка толкуется последующим
историком, который может еще и приврать , и так растет
ком искажений и нелепостей, баек и анекдотов, обманов
и сплетен, которые потом называют "историей"?
Плетется велеречивая литературная нить, немногим
отличающаяся от "романа с приключениями"? Неужели?
Не хочу вас обманывать, но спешу утешить. Отчасти
это так, хотя и не совсем. Оценка писаной истории как
выдумки также была бы субъективным искажением, не
соответствующим действительности. На самом деле наука
"история" столь же "субъективно-объективна", как и сама
реальная социальная действительность, в которой
огромную роль играют идеи, чувства и мысли людей, их
ценности и оценки. При всех погрешностях, связанных с
личностными позициями людей и частными интересами,
историкам всего мира удается совместными усилиями
изобразить подлинную картину истории, которая
складывается из многих и многих взаимодополнительных
точек зрения. Но именно общими усилиями. Даже в
самой лучшей отдельно взятой книге вы не прочтете
"истории как она есть", для постижения "целостной
исторической истины" нужны все исторические
исследования планеты, которые, тем не менее, должны
быть помножены на ваш личный опыт.
"Ну вот, - скажете вы, - кто ж это может все на
свете-прочитать? Это же абсурд!" Еще раз хочу успокоить
вас. Люди умеют понимать друг друга и договариваться
о том, что считать истиной, действительностью,
исторической правдой. Когда в одной точке сходятся
объективные вещественные (или археологические) свидетельства,
письменные источники, освещающие предмет
с разных сторон и созданные разными людьми, устные
впечатления (если речь идет о недавней истории),
разнообразные косвенные данные, то формируется общезначимая
картина, с которой согласны как ученые, владеющие
историческими методиками, так и "обычные
граждане", бывшие участниками и свидетелями событий
(опять-таки, когда предмет исследования не отстоит на
века). Историческая истина рождается как интерсубъективная.
Она полагается объективной, соответствующей
действительности, когда все заинтересованные в
познании лица согласны, что проделанная реконструкция
верна.
Это не означает, конечно, что новые поколения не
могут подвергнуть сомнению исторические истины минувших
лет. Могут. И тем не менее, историки вырабатывают
ту бесспорную основу для понимания прошлого,
без которой невозможно понять судьбы человечества.
Завершая эту главу, я хочу педчеркнуть, что специально
старалась показать вам сложность и неоднозначность
складывания исторических знаний. Юные философы
не должны быть наивны.
Можем ли мы понять культуру прошлого?
Анализируя проблему исторического факта, мы убедились,
что познание даже фактической стороны истории
— дело чрезвычайно сложное. Но кроме того, любые
события, любая история развертывается в некоем
"культурном пространстве", состоящем из смыслов, символов,
понятий, намеков,.аналогий и ассоциаций, не
всегда внятных и понятных нашему современнику. Это
относится и к истории обыденной жизни, в которую погружен
человек, и к выдающимся моментам в развитии
страны, и - в наибольшей степени - к прошлому самих
идей, взглядов, верований, эстетических представлений.
Вот перед нами книга античного автора, написанная
два с лишним тысячелетия тому назад. Вот трактат
средневекового теолога, толкующего Священное писание.
Вот скульптуры и картины, изображающие мифологические
и реалистические сюжеты минувших веков.
Как нам правильно понять их, как избежать под-. ;мены
взглядов предшественников нашими собственны357.
ми взглядами? Очень легко впасть в то, что историки
называют "анахронизм", когда другой эпохе приписываются
черты, вовсе ей не присущие.
В литературном тексте, в художественном произведении,
в философском трактате эпоха всегда выражает
себя через сознание конкретного автора, она говори г его
голосом, проявляет себя в его сужедениях и мнениях,
сквозит в каждой строке. Поэтому, желая понять эпоху,
мы должны попытаться понять автора, ибо иначе наше
понимание будет неточным и неполным. Все эти
проблемы в конце XVIH начале XIX века волновали
немецкого протестантского теолога и философа Фридриха
Шлейермахера, которого называют порой "отцом"
современной герменевтики - науки истолкования
культурно-исторических текстов.
Шлейермахер, во-первых, формулирует представление о
"герменевтическом круге". Это означает, что понять целое
произведение мы можем, только зная его части, однако
понять части вне целого - невозможно, надо непременно
иметь представление о целом. Поэтому познание
исследователя-историка, желающего установить .смыслы
старинных текстов (да и любых текстов вообще!) должно
непрерывно совершать челночное движение от частей к
целому и обратно, иначе голос автора и минувшей эпохи
не будет услышан. Во-первых, Шлейермахер считал, что
выявить полноту смысла культурного текста мы можем
только поняв индивидуальность автора. Историк должен
как бы перевоплотиться в писателя, создавшего
произведение, уподобить свое психическое состояние -
его состоянию. Впрочем, задача исследователя еще
сложнее: он обязан понять автора лучше, чем тот сам себя
понимал, осознать те бессознательные побуждения,
которые владели писателем во время творчества, и тогда
цель культурно-исторического исследования будет
достигнута, мы получим всю полноту смысла.
На рубеже XIX-XX веков идеи Шлейермахера были
подхвачены Вильгельмом Дильтеем, который говорил о
принципиальном различии наук о природе, основанных на
внешнем опыте, и наук о человеке, вырастающих из опыта
внутреннего. В науках о человеке сконцентрирован дух,
который можно постичь не путем рационального
причинного объяснения, а лишь путем понимания. Только
понимание - процедура в своей основе иррациональная
- дает нам возможность проник"
нуть в смыслы чужой- культуры. Понимание - это реконструкция
духовной жизни прошлого, закодированной в
текстах. Она включает в себя логические моменты, но
никогда не сводится к ним. "Мы всегда понимаем больше,
чем знаем". Для Дильтея понимание не равно
чисто психологическому вчувствованию, это схватывание
смысловых обобщений, но схватывание интуитивное, созерцательное.
И для Шлейермахера, и для Двльтея понимание
прошлых эпох и культур возможно. Они полагают, что
мы способны проникнуть в те смыслы, которые вкладывали
авторы былых веков в свои произведения, ибо эти
смыслы как бы существуют объективно. Важно уметь
отозваться на них, настроиться на их волну, попасть в
унисон, и ушедшие культуры откроют нам свои духовные
сокровищницы. Время не является абсолютным препятствием
для понимания.
Прямо противопокожной позиции придерживается
выдающийся герменевт XX века Ганс-Георг Гадамер. Он
считает, что из прошлого с нами говорит не автор, а
сам текст, поэтому мы должны не столько "настраиваться
на духовный резонанс" с мыслителем прошлого,
сколько ".открываться самому тексту" и давать говорить
ему. Автор мог замысливать свое произведение в одном
ключе, а реально написать что-то совершенно другое.
Например, он желает быть проповедником морали, но
его текст объективно рассказывает о нравах, царящих
вокруг него. Или желает,, как то было со знаменитым
Спинозой, продемонстрировать преимущества геометрического
метода в этике, а демонстрирует обратное: то,
что размышление о нравственности не нуждается в геометрии.
Именно поэтому герменевт должен понять, на
какой вопрос отвечает сам текст - то, что получилось в
результате трудов. Исследователь позволяет историческому
тексту говорить и внимательно прислушивается к
немуг стремясь распознать истинные смыслы.
Однако это н-икогда. не удается до конца, ибо таких
"истинных", раз и навсегда данных, объективных
смыслов не существует.
Дело совсем не в том, считает Гадамер, что мы дол"
жны понимать мнение конкретного автора. Мы хотим
понять не частное мнение, а узнать саму суть дела,
усдыщать эпоху. Но чтобы понять суть дела, следует заранее
относится к тексту как осмысленной целостности, а
для этого надо принадлежать к единой с автором тра369
диции. Когда мы принадлежим к единой традиции, у нас
формируется "пред-понимание", "пред-рассудок" - то есть
интуитивное восприятие исторического текста. как
осмысленного, где смыслы представляются нам понятными.
Например, нам, как представителям христианской
культуры, гораздо легче "открыться" тексту христианского
автора, потому что наша с ним традиция едина, и мы
заранее представляем себе, как примерно может
строиться текст и о чем он способен нам поведать. В то
же время нам крайне трудно или вовсе невозможно иметь
"пред-понимание" в отношении текстов китайской или
индийской культуры, если мы не были к ней прича-стны.
Традиции различны, и целостность смысла заранее не
просматривается. Однако, даже с нашей собственной
культурной традицией мы находимся в состоянии
противоречивого, прерывистого единства. Здесь наблюдается,
как пишет Гадамер, "полярность близости и
чуждости".
В чем же состоит эта чуждость? Прежде всего в самом
историческом расстоянии, когда смы,слы прошлого с
неизбежностью "проскакивают" мимо нас. "Каждая
эпоха, - пишет Гадамер, - понимает дошедший до нее
текст по-своему, поскольку он принадлежит целостности
исторического предания, к которому она проявляет
фактический интерес и в котором стремится понять самое
себя". "Самое себя" - это очень важно. Интерпретатор
неизбежно смотрит на прошлое из современности,
он как бы глядится в зеркало прошлого, вольно
или Невольно видя в текстах былых эпох возможность
осмыслить и глубже понять сегодняшние проблемы. По*
этому он бессознательно замещает прежние, неведомые
ему смыслы - своими, не столько понимает, сколько
интерпретирует, не проникает в глубь чужой мысли, подает
ей собственное толкование. Понимание культурно^
исторических памятников оказывается не столько реконструкцией,
сколько конструкцией. "Достаточно сказать,
что мы понимаем иначе - если мы вообще понимаем".
По Гадамеру ми не столько проникаем в чужие
культурные миры, сколько создаем свои, откликающиеся
на запросы дня. Нет никакого "объективного смысла",
смысл всегда создается и пересоздается заново. Q точки
зрения задач постижения прошлого это звучит довольно
пессимистично.
Сложная диалектика, противерчивое взаимодействи
...Поділитися у соцмережах
