Жанр: Философия
Страна Философия
...его переживаниях.
Абсолютное большинство заурядных людей по•прежнему
хотят плакать над стихами и любоваться
•реалистическими пейзажами. Но "дело в том, что художественное
творение является таковым лишь в той
степени, в какой оно не реально". Искусство - это
стекло, через -которое человек смотрит на мир, и если ты
хочешь быть в эстетической реальности, то должен видеть
само стекло и дарапйны на нем, а не сад за окном. Массы
хотят видеть сад, для художников ценность - само стекло,
то есть специфическое субъективное восприятие.
Художник рисует женщину с квадратной головой и ушами
на ногах и говорит: "Я так вижу.", а невежественные
профаны его не понимают. Новое искусство,
пренебрегающее "живой реальностью", разрушающее ее
формы, это искусство для художника, для касты, элиты.
Оно построено на рациональном, отстраненном от эмоций
эстетическом любовании, а не на грубых страстях
простолюдинов. "Личность, - .пишет Ортега, - будучи
самым человеческим, отвергается новым искусством
решительнее всего".
Не во всем Ортега прав, но кое-что он определил и
спропгозировал верно. На мой взгляд, его неправота
состоит в утверждении, что новое искусство: экспрессионизм,
абстракционизм, сюрреализм - это отвержение
личности. Это пока всего лишь посягательство на форму,
отказ от привычных реалистических форм как
фальшивых, лгущих, лаширующих разорванный
451
внутренний мир личности и сущностный абсурд внешней
реальности. Это побег от натуральности, побег больного,
нервного, противоречивого, но еще вполне живого
человека. Субъекта. Личности, хотя и пожелавшей
созерцать одни лишь цветовые пятна или представить
человека в виде большого, безмолвного кричащего уха.
Человек пока не покинул искусства, он лишь весь
исказился, перекорежился, закрыл глаза на самого себя или
осознал себя, эклектичным, сложносое-тавным, с
частями, плохо пригнанными друг к другу.
Исчезновение личности еще впереди. Идет эпоха "модернизма"
- современности, и до "постмодернизма" с его
утратой субъекта надо еще дожить. Специфика XX века
- в его художественном пренебрежении целостностью
человеческой души, ее смыслонаполнения, в разбойном
разбивании человеческих форм.
Иногда это может казаться просто игрой, веселым
эпатажем, желанием дразнить скучную солидную публику.
Абстракционизм вызывающ, сюрреализм затейлив,
сонорная* музыка интригует - интересно же играть на
пиле или скоблить щеткой брюхо концертного рояля!
Хеппенинги - это свободное действо, отчего не позабавиться
вволю? И все же, и все же! Когда этого становится
слишком много, то разрушается то, что делает
искусство искусством, способом человеческого проявления:
смысл, форма, стиль-
В литературе наше столетие порождает романы
"потока сознания", "и пожалуй, именно литература является
тем каналом, по которому "модерн" становится
"постмодерном" и утратой человека. Еще в 1932 году
известный психоаналитик К. -Г. Юнг писал о
нашумевшем в 20-х годах романе Джеймса Джойса
"Улисс": "Что же касается разрушения до сих пор
принятых критериев выражения красоты и смысла, то
здесь "Улисс" зан-имает выдающееся место. Он оскорбляет
утвердившиеся привычки чувствовать, он
совершает насилие над тем, что принято ожидать от
книги по части ее смысла и содержания, он издевается
над любыми попытками свести воедино возникающие
при чтении мысли... ...только модернисты сумели
сотворить искусство, повернутое к публике спиной..."
Правда, комментируя "Улисса", Юнг все время хвалит
его автора за творческое разрушение" "и главным
* Сонорная музыка - иузыка, где важна не высота звука, а
тембр,
достоинством романа считает выражение им духа времени.
Роман Джойса скоро становится не одинок, и
темные воды "потока сознания" продолжают нести в
пустоту опечаленного читателя.
Вообще странный термин "постмодернизм" (постсовременность)
входит в философскую и художественную
жизнь с конца 60-х годов нашего века и укрепляется в
80-х. Речь идет о том, что противопоставление человека
как субъекта и носителя активности пассивному, хотя и
полному сопротивления миру - исчерпало себя. Мир
самоволен и хаотичен, он не поддается никаким
человеческим усилиям, он шумит, галдит, сыплет именами,
бессмысленно-властно гоняет усталого и измотанного
человека по кругу уже известного. Ничего нельзя
осмыслить. Все уродливо, дурно, нелепо. И скучно.
Событие опережает теорию, традиционное мышление не
справляется с диким смешением всего со всем. Еслн
прежде считалось, что литературный текст от начала до
конца создается автором, то теперь философы говорят о
"деконструкции": не собака помахивает хвостом, а хвост
собакой - не писатель пишет текст, а текст живет без
писателя, сам по себе, клочковатый, рассыпающийся на
части, бессмысленный в самой своей основе. Личность
растворилась в этих кусках и довесках. Между высоким
искусством, которым в начале века так гордился Ортета,
и примитивными бульварными поделками больше ;нет
никакого различия, так же как нет различия между
искусством и неискусством. Развивается поп-арт, где в
качестве произведения выставляются разбитые
автомобили, облитые краской, обрывки газет и афиш,
рваные ботинки, лопата, висящая на цепочке. Возникает
феномен "саморазрушающегося искусства", когда
картина выцветает и исчезает прямо на глазах у
•зрителей, а сложное механическое сооружение вроде
скульптуры, выкатившись, тут же взрывается, ошарашивая
публику множеством катящихся во все стороны
частей. Появляются картины, на которых .ничего не
изображено, и музыка, лишенная звучания: просто белый
лист и тишина. К чему и зачем все это? В том-то и соль,
что с позиций Современного постмодернизма вопрос
таким образом вообще нельзя поставить. Сам вопрос
невозможен. В мире нет смысла, и напрасный труд
искать этот смысл в искусстве.
Постмодернистский человек лишен желаний. Он
бредет наугад, сам не зная куда, удовлетворяя по ходу
дела примитивные физиологические нужды и тут же
обнаруживая, что не хочет даже этого. У повествования
нет ни начала, ни конца, у поведения --• ни целей, ни
мотивов. Все хорошее немедленно оборачивается
грязью. Единственная реальность - это реальность
цитат из художественных и философских произведений
прошлого, коллаж чужих мыслей. Цитаты. впрочем,
тоже не принимаются всерьез, они - что-то
вроде игры, нелепой как все остальное, но знакомой и
привычной. Оппозиция "серьезность - игра" отсутствует.
Не знаю как у западных авторов, а у родных российских
писателей весь этот дурной, бессмысленный и
бессубъектный мир выражается ко всему прочему на
матерном наречии, что непосредственно сближает
нынешнюю "художественную элиту" с китчем.
Китч - разновидность современной массовой культуры,
существующей благодаря электронным средствам
массовой информации. Он характерен тем, что
обращается к самым примитивным чувствам и страстям,
намеренно снижает всякий возвышенный смысл,
насмехается над добром и красотой, шокирует, эпатирует,
ерничает, из всего делает безобразную карикатуру и
хлопает в ладоши, восторгаясь уродством. В настоящее
время откровенным китчем заполнены не только наши
теле- и киноэкраны, но и газетные страницы.
У китча есть несколько основным тем, хотя, в принципе,
он всепроникающ. Первая тема - убийство и
насилие. Она вполне выражена в популярных жанрах
детектива и боевика, где господствуют кулак и пистолет,
грубость, примитивизм, а зрителю никого не жалко- Пусть
хоть все друг дружку перестреляют!
Вторая тема - секс. Она ^представлена эротическими
и порнофильмами, грань между которыми часто
оказывается весьма зыбкой. Если эротику можно принять
как момент реальной человеческой жизни, отображенной
искусством, то порноиндустр.ия создает, конструирует
специфический обездуховленный мир, где господствуют
механические отношения, лишенные любви и тепла.
Человек, который взялся бы судить по этим фильмам о
реальных отношениях полов, получил бы весьма
извращенное представление.
Третья "китчевая" сфера - это не имеющая границ
насмешка. Хорошо, когда человек весел, когда он смеется,
но если он смеется над чужим горем, над болью, над
унижением другого, если он потешается над святынями,
то его смех становится разрушительным. Это все то же
постмодернистское стирание всех различий, циничное
глумление над верой, чувствами, идеалами. В нынешних
газетах мы часто встречаем "веселенькие" заголовки над
статьями о смертях и семейных трагедиях, издевательское
гоготанье по поводу чьей-то нищеты, беззащитности,
страдания. По
телевидению идет комическое обыгрывание отечественной
истории, популярные лирические песни переделываются на
залихватские мотивчики и сопровождают рекламу зубной
пасты и таблеток от кашля.
На мой взгляд, довольно-таки китчевый характер носят
некоторые телешоу, которые вполне могут считаться
разновидностью телеискусства. Когда умирающему от
спида человеку задают вопрос о том, -что он в
настоящий момент переживает, и он вынужден
отвечать об этом для миллионов зрителей, это тоже
посягательство на культурно-нравственную границу,
которая отделяет всеобщее от индивидуального. По сути,
это бесцеремонное вторжение в чужой внутренний мир,
агрессивное любопытство, чуждое всякой морали.
Собственно-эстетическим явлением в китче является
эстетизация безобразного и разрушение человеческой
формы. Кумиры молодежной .культуры часто сознательно
созидаются по канону "чем хуже, тем лучше".
Обыгрывается паталогическая полнота или худоба,
размытость пола, переодевание женщин в муж" ское, а
мужчин в женское платье- Здесь мы снова видим
стирание границ. Одежда оказывается нарочито
неряшливой или сочетает в себе разностильные элементы:
кавалерийские сапоги, туристские шорты, черный
фрак и дамская шляпа. Чем парадоксальней и
отвратительней облик - тем больше успеха. Но китч
выражается и в уже упомянутом нами на предыдущих
страницах расхождении формы и содержания:
серьезность содержания перечеркивается издевательской
формой.
Эстетизации безобразного помогает электронная
графика, способная изобразить трансформацию человеческого
тела в иное тело, в звериный облик или
предмет, мгновенно уменьшить или увеличить нормальные
размеры, изобразить наглядно жизненный путь
от пеленок до смерти. Сама зрительная явлен-ность
этих трансформаций производит потрясающее
впечатление. Она показывает зыбкость человеческого
мира, его онтологическую неукорененность, легкую
разрушимость. Не скрою, иногда посмотреть на это
интересно и познавательно, но когда трансформации
человеческого облика становятся ©кранной обыденностью,
и безобразные мультипликационные существа
поселяются в наших квартирах как члены семьи, то
это, несомненно, влияет на психику, не способствуя
ее оздоровлению.
Так что же получается? Эпоха кризиса породила
эстетических монстров, и современное искусство - это
только череда бессмысленных метаний, агрессивных
уродов, разрушения субъекта и прочей "деконструкции"?
Думаю, что все-таки нет. Между эстетски-элитарной
разрушительностью и коммерческим китчем всетаки
продолжает жить искусство "собственно-человеческое",
такое, Каким оно было всегда. То искусство,
которое дает нам возможность любоваться красотой
и высокими переживаниями, беседует с нами о
нашей жизни, помогает обретать ценности и смысл.
Иногда оно нравоучительно, иногда простовато, но
всегда задевает душу, и, приобщаясь к нему, не надо
преодолевать ни скуки ни тошноты.
За последние десятилетия телеэкраны всего МИра
завоевали так называемые "мыльные оперы", от которых
тонкие эстеты презрительно воротят нос. Это известные
всем нам "Розы", "Марии", "Санта-Барбары" и
другие нескончаемые сериалы душещипательных историй.
Отчего же они оказались столь популярны, не
обладая эстетской изысканностью и глубокомысленным
претендуя на геростратовское разрушение морали и
культуры.
Красота и искусство продолжают существовать и
развиваться, несмотря на все деструктивные процессы,
совершающиеся на нашей планете. Хочется надеяться, что
все нынешние болезни человечества, которые
немедленно отражает в себе искусство, это только
болезни роста, и они будут преодолены. Мы перерастем
и оставим позади, в воспоминаниях и атомные бомбы, и
экологический кризис, и радикальную деконструкцию
вместе с бесчеловечной машинерией, поставленной на
месте человеческого духа и чувства. Трудно сказать, каким
именно станет искусство будущего, самое главное,
чтобы оно оставалось истинно-гуманным, порождало
надежДу и позволяло любоваться МИром как со стороны
его содержания, так и со стороны его бесчисленных
форм. Мир прекрасен, он этого заслуживает.
ПРОБЛЕМЫ
ФИЛОСОФИИ
Итак, мои читатели, мы прошли с вами уже большой
путь по философским дорогам и приблизились к необъятной
долине, имя которой "Экзистенциальные проблемы
философии". В самом начале книги я говорила вам
о том, что значит слово "экзистенциальный" -
относящийся к существованию человека. В течение многих
веков философы настойчиао некали сущность, глубинную
основу человеческого бытия и нередко пренебрегали
изменчивыми и текучими формами повседневной жизни,
упоминали о них вскользь, как о чем-то второстепенном,
не самом важном. Но экзистенциальные проблемы росли
как трава, как полевые упрямые цветы и пробивались к
сознанию через каменную почву логики и зыбучие пески
гносеологических изысканий. Они заявляли о себе в этике
и эстетике, в жанре исповеди и философской эсееиетике, в
максимах, афоризмах, глубоко личностных трактатах
посвященных судьбам мира и человеческой
индивидуальности. В XIX веке имена Ф. Ницше и С.
Къеркегора знаменуют начало "эпохи экзистенциализма"
- периода пристального внимания к тому, как живет и
что переживает едини-ная душа. В нашем столетии эту
тему подхватывают М. Хайдеггер и Ж.-П. Capiip,
религиозные философы, исследователи
психоа"алйтическото направления.
Экзистенциальная проблематика обращена к нашим
эмоциям, переживаниям, состояниям. Ее интересуют
тоска и скука, радость и героический порыв, осознание
свободы и стремление бежать от нее. Надежды, страхи,
беззаботная игра, балансировка на грани сознательного и
бессоанательЕого, спонтанные интуитивные
прозрения все это темы для философского размышления
над существованием. Многих экзистенциальных
мотивов мы уже касались на предыдущих страницах
!(как не касаться их, если пишешь о жизненном пути
или о вере?), а сейчас рассмотрим еще несколько, выхваченных
из океана возможного: "Страх", "Лень",
"Влюбленность", "Сознательность", Тайна"...
Страх.
ЛИКИ СТРАХА
Чувство страха знакомо каждому человеку, и вряд
ли найдется на земле взрослый или ребенок, мужчина
или женщина, никогда не переживавшие прикосновение
его леденящей руки. От страха воют звери и как
обезумевшие бьются птицы. Страха не знают лишь самые
примитивные твари с простой и неразвитой нервной
системой: насекомые, микробы... Все, что сложнее, что
выше стоит на лестнице эволюции, хорошо знает это
гнетущее состояние. Однако человек, наделенный
сознанием и волей, особенно тяжело и остро переносит
чувство страха, приобретающее в культуре новые
могучие корни, вырастающие до беспредельности, становящееся
целым миром, в котором живут тысячи и
миллионы, именующие себя "homo sapiens". Страх,
страхи, боязнь, опасения - это атрибуты повседневного
мира, нашей обыденной жизни, это эмоциональная
среда, в которой нередко человек вырастает и развивается,
которой он пытается противостоять, то побеждая,
то терпя поражение.
Страх можно определить как разновидность страдания.
Это элемент темного мировосприятия, негативное
эмоциональное состояние, тягостное, давящее, связанное
с ощущением уязвимости и беспомощности перед лицом
некоей грядущей опасности. Страх - страдание
досрочное, опережающее грозные события, расположенные
пока в области будущего. Есть такое выражение
"умирать до смерти". Это сказано о страхе.
Исторически, очевидно, страх появился у живых существ
как приспособительный механизм, помогающий
предвидеть и упредить моменты, способные разрушить
индивида, как эмоциональное прогнозирование приближающейся
опасности, позроляющее заранее собрать460
у deb-buff*
ся с силами. Впрочем, появившись как сигнал тревоги,
страх, особенно в человеческом обществе, вскоре стал
самостоятельным явлением, которое способно отражать
опасности мнимые, а то и вообще возникать без ярко
выраженных причин (невротический страх).
Страх может быть различным по форме выражения и
интенсивности: опасение, боязнь, испуг, ужас.
С достаточной степенью условности можно выде461
лить несколько видов страха, освещенных в философ-кой
и стихологической литературе. В жизни они нередко
оказываются связаны и переплетены между собой.
Первое, о чем необходимо сказать - страх смерти. Он
выражает категорический протест личности против
перспективы ее разрушения, жажду самосохранения,
выживания: быть, длиться, никогда не исчезать! Смерть
ассоциируется с полной темнотой, с глубоким и вечным
одиночеством, с тоской разлуки. Кроме того, смерть таит
в себе неизвестность, так как она выходит за рамки
повседневного опыта (именно это дает основание
говорить, что смерть не имеет к нам никакого
отношения: когда она есть, нас уже нет). Неизвестность,
могучая таинственная угроза, усиливает страх перед
смертью. Вспомним знаменитый монолог Гамлета:
...Умереть, уснуть. - Уснуть!
И видеть сны, быть может? Вот в чем трудность,;
Какие сны приснятся в смертном сне,
Когда мы сбросим этот бренный шум, -
Вот что сбивает нас, вот где причина
Того, что бедствия так долговечны..,
Одни психологи и философы считают, что страх
смерти - врожденное свойство человека и рано или
поздно проявляется с необходимостью, вырывается на
поверхность сознания, как прежде скрытая могучая сила.
Другие полагают, что страх смерти неестественен что
он - результат определенных условий воспитания,
младенческого успуга, подавления жизненных импульсов
ребенка со стороны родителей. Однако, как бы то ни
было, важнее то, овладевает страх смерти человеком или
остается на периферии сознания; мешает повседневной
деятельности и мировосприятию, подавляя личность,
или активизируется лишь временами, при
непосредственной встрече со смертью других людей.
Как правило, мы живем повседневной жизнью, не думая
о смерти и не испытывая страха. Люди воюют, болеют и
выздоравливают, рискуют жизнью, имея опасные
профессии, проявляют беспечность и удальство, и при
этом совершенно забывают о смерти, так, будто ее вовсе
не существует. Всякая активная обращенность к внешней
жизни, целеустремленность, занятость мирской суетой, т.
е. экстравертность удаляют смерть из нашего внутреннего
кругозора, делают собственный конец абстрактным и
потому не пугающим, И, верояг462
но, в этом есть глубокая мудрость, ибо в противном
случае вся жизнь превратилась бы в сплошной тоскливый
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
Другой вид страха, тесно связанный с первым, это
страх боли - физической и душевной. Если страх смерти
основан на беспомощности перед неизведанным, незнакомым,
загадочным, то сграх боли, как правило, есть
проекция прошлых переживаний на будущее. Что такое
боль, мы узнаем уже в процессе рождения, сталкиваемся
с ней на каждом шагу и способны предвидеть аналог
испытанного или усилить его в своем воображении.
Страх боли выступает в чем-то как ограничитель лишнего
риска (говорят, кто каждый "должен обжечься о свою
свечку", т. е. усвоить запрет на недолжное поведение из
собственного "болевого" опыта). Одно из первых
воспитательных средств - предупреждение ребенка:
"Нельзя! Больно!" Нередко говоря о страхе смерти, люди
на самом деле боятся сопровождающей ее боли, мучений,
страданий. Смерть без боли страшит куда меньше, о чем
говорит все более растущее в наши дни движение за
право человека (прежде всего тяжело больного) на
добровольную безболезненную смерть.
В то же время в различных культурах во все времена
считалось особой доблестью и героизмом преодолевать
страх перед болью, выдерживать страдания, подавлять
душевным и духовным усилием и ужас смерти, и ужас
боли. В христианстве мученичество за Бога делает
человека святым.
Если страх перед физической болью указывает человеку
на сферу физической опасности, страх перед душевной
болью становится мощным тормозом его отношений
с окружающими и самим собой: не любить, чтобы
не страдать от потери; не претендовать на многое, чтобы
не разочароваться в себе; не привязываться, не
пытаться, не, не, не... В конечном счете, это оборачивается
страхом перед жизнью вообще, ибо жизнь -
непрерывное приключение, где все время что-то приобретается
и теряется.
Третий вид страха можно назвать социальным страхом.
Большое внимание этому виду страха уделили в своих
работах 3. Фрейд и Э. Фромм. Для Фрейда социальный
страх - ядро человеческой совести, это страх перед Суперэго,
внутренней моральной инстанцией, диктующей нормы
социального поведения и контроли463
рующей индивида. Человек постоянно виновен перед
Супер-эго, ибо в его душе теснятся запретные побуждения
и желания, он совершает поступки, несовместимые
с моральными предписаниями, и даже если совершает их
мысленно, все равно боится осуждения со стороны
могучего внутреннего контролера. Именно страх заставляет
человека вытеснять недопустимые мысли в под-созание,
что оборачивается неврозами, расстройством здоровья.
Э. Фромм размышляет о другом типе соцального
страха - страх перед свободой. Человек боится всякой
изоляции, полагает он, избегает одиночества, но рост
уровня свободы в современном обществе делает его
самостоятельным, одиноким, независимым, а, стало
быть, и полностью ответственным за все, что он совершает.
Вот этот груз ответственности, тесно связанный со
свободой, и пугает, страшит современного человека,
заставляет его бежать от свободы в любые формы "симбиозов"
от садо-мазохистских пар* до тоталитарного
государства, отнимающего свободу, но берущего на себя и
ответственность, Социальный страх - это фактически
страх наказания, которое не обязательно выносят судебные
власти, но которое следует из самого хода событий: потеря
работы, потеря жилья, разорение, ухудшение положения
дел и т. д. Гораздо безопаснее жить в условиях, где все
решают за тебя.
Вообще противоречие между безопасностью и развитием
- одна из важных причин страха. Некие ставшие,
уравновешенные, многократно проверенные, регулярно
повторяющиеся отношения безопасны. Здесь нечего
бояться. Все известно наперед. Так обстоит дело и при
стабильном функционировании общества, и в
межличностных отношениях. Однако любая стабильность
неизбежно нарушается под давлением внешней и
внутренней необходимости: в обществе возникает застой в
отношениях - скука. Острая необходимость развития
несет в себе нарушение привычного, безопасного, ставит
нас перед лицом неизведанного и потому страшного: а
вдруг будет плохо, больно, грустно? Но развития
избежать нельзя, и страх перед "новым" так или иначе
преодолевается.
Бытийный страх, тесно связанный со смертью, но не
* Для Э. Фромма "садизм" - это желание полностью владеть
другим человеком, как предметом; "мазохизм" - стремление полностью
подчиняться воле другого.
тождественный обыденной человеческой боязни "старухи с
косой", рассматривается у таких авторов, как ,С.
Къеркегор и М. Хайдеггер. Для Къеркегора страх -
один из важнейших экзистенциалов, описывающих человеческую
жизнь, наряду со "свободой", "виной",
"грехом". Страх неустраним, это не конкретные опасения
и даже не ужас, способный появиться в результате
реальной угрозы. Къеркегоровский страх пронизывает все
человеческое существование (думается, 3. Фрейд признал
бы его типично невротическим проявлением, когда
конкретная причина просто скрыта от сознания индивида
в области бессознательного). В конечном счете, это страх
грешного существа перед Богом, перед смертью, которая
грозит живущему каждую минуту, причем самым
драматичным является то, что минута грядущей смерти не
известна. Такой страх неустраним, бытиен. как и
одиночество.
М. Хайдеггер приписывает бытийному страху, немотивированной
тревоге роль той благородной силы, которая
одна способна вырвать человека из обезличенного
современного мира, привести его через осознание собственной
кончины к необходимости поиска своего "я",
погребенного под стереотипами машинизированного общества.
Бытие - это "бытие к смерти", время "временится"
из будущего, а а будущем нас поджидает смерть.
Прочувствовать ее со всей возможной силой, - значит
попытаться обрести собственное лицо и индивидуальную
судьбу. Однако остается непонятным, не парализует ли
бытийный страх саму волю человека, не получится ли
вместо поиска судьбы невротическое прозябание,
депрессивное безделье с раздумьями о червях. Может
быть, все-таки лучше обретать собственное "я" в рамках
смысловых контекстов повседневной жизни, без
непременно апелляции к страху, началу более подавляющему,
чем вдохновляющему, тем более когда он -
устойчивое переживание?
Многоликость страха, его проникновение во все поры
обыденной жизни всегад делала его мощнейшим способом
воздействия на поведение людей и их сознание.
ВЛАСТЬ СТРАХА
Рассматривая человеческий мир в определенном ракурсе
, его можно было бы назвать миром страха. У 3.
Фрейда устрашение и ответная боязнь - важней465
ший механизм отношений в обществе, а сама культура
- имеет репрессивный характер. "Если развитие
культуры, - пишет он, - имеет столь-значительное
сходство с развитием индивида и работает с помощью
тех же орудий, то не вправе ли мы поставить диагноз,
согласно которому многие культуры или целые культурные
эпохи (а возможно, и все человечество) сделались
"невротическими" под влиянием культуры? Невротический
страх для Фрейда - массовое явление (религию
он именует, например, неврозом навязчивости).
Однако людьми в повседневной социальной жизни
владеет отнюдь не только невротический страх, но и ст
...Поділитися у соцмережах
