Жанр: Философия
Декарт. Его жизнь, сочинения и учение.
... упомянутом письме) привык учиться у
всех, даже у муравьев и червей.
Как в Париже, так и в Бреде Декарт живет своими идеями, и
его мало заботят бурные явления, происходящие вокруг него. В то
время, когда в Нидерландах прекратились вследствие перемирия
внешние войны, внутри страны разгорелась роковая партийная
вражда церковного и политического характера. Церковная вражда,
раздвоившая протестантизм в Нидерландах, началась в Лейденском
университете между двумя профессорами теологии - Яковом Арминием
и Францем Гомарусом; она касалась вопроса о безусловности
Божественного предопределения, которое Гомарус признавал
в строго кальвинистическом духе, а Арминий опровергал, отстаивая
свободу человека. Оба эти лица воплощают собой противоположные
учения - ортодоксального кальвинизма и рационализма.
Спорный вопрос с университетских кафедр переносится на церковные
и вскоре приобретает значение и силу, разбивающую церковную
жизнь Нидерландов на партии арминиан и гомаристов. С
1610 года, когда арминиане выступили в качестве общины и предСветская
жизнь и годы войны
ставили государственным чинам Голландии и западной Фрисландии
свое вероисповедание ("ремонстранция") с притязанием на
терпимость, обе партии - ремонстрантов и контрремонстрантов
- находятся в открытой вражде между собой.
К этим церковным партиям примыкают политические: одна
- монархическая, во главе которой стоит штатгальтер Мориц
Нассауский (с февраля 1618 года принц Оранский), другая - республиканская,
с Яном ван Олвденбарнефелвдгом, великим пенсионарием
Голландии, и Гуго Гроцием (Grotius), синдиком Роттердама,
во главе. Оранская партия стоит на стороне строгих кальвинистов,
требующих созыва всеобщего собора для осуждения противников,
республиканская же примыкает к партии религиозной свободы
и настаивает на церковном самоуправлении отдельных штатов,
на праве, которое они защищают своей собственной милицией
от покушений фанатических противников. Штатгальтер делает распоряжение
об аресте главарей противной партии и обвинении их
в государственной измене. Ольденбарнефельдта обезглавливают
(13 мая 1619 года), постановления Дордрехтского собора (1618)
дают победу ортодоксальному кальвинизму, арминиане подвергаются
осуждению и отлучению от церковной общины. В числе самых
ярых и непримиримых их противников на упомянутом соборе был
Гисберт Воэций, которого мы встретим впоследствии в качестве
профессора в Утрехте. Когда Декарт покинул Бреду, он не мог
даже предчувствовать, в какой степени его пребывание в Нидерландах
будет отравлено победителями Дордрехта.
Ш. ВОЕННЫЕ ГОДЫ В ГЕРМАНИИ (1619-1621)
1. Походы
Два первых года военной жизни Декарта носили мирный
характер; в Бреде он находился не во время войны, а в период
перемирия, и самым интересным событием его жизни было знакомство
с упомянутым математиком. Но однажды избранная военная
дорога не могла кончиться так невоинственно; как раз в это
время открывался новый театр военных действий в Германии.
Куно Фишер
Известия о богемских волнениях, послуживших началом Тридцатилетней
войны, уже успели распространиться по Нидерландам. Протестантские
чины страны были охвачены желанием защищать с
оружием свои права, открыто восстать против императорского авторитета
и оказать сопротивление наследованию престола Фердинандом,
который должен был получить богемскую корону от своего
двоюродного брата Матвея и поставил себе задачей искоренить
протестантизм сперва в наследственных землях, а потом, если возможно,
и в империи. Во главе вооруженного восстания в Богемии
стояли граф Турн и Мансфельд, во главе императорских войск -
Букой.
Император Матвей умер 20 марта 1619 года. Несмотря на протесты
богемских чинов, Фердинанд в качестве курфюрста Богемии
едет во Франкфурт, где его избирают 28 августа 1619 года римским
королем, и 9 сентября коронуется, как император, под именем
Фердинанда II. Еще раньше его коронования богемские чины избрали
своим королем протестантского князя, курфюрста Фридриха
V Пфальцского, главу унии. Так война из-за богемской короны
между императором и этим королем, избранным богемцами, стала
неизбежной. Однако здесь крылся только исходный пункт борьбы,
которая должна была, судя по положению вещей, тотчас же принять
более широкий размах. Дело шло не только о владении Богемией,
а более того - о существовании протестантизма, о борьбе
протестантских и католических интересов в империи, защитниками
которых являлись с одной стороны уния, с другой - лига. Во
главе последней стояла Бавария с герцогом Максимилианом, армией
которого командовал Тилли. Таким образом, был готов горючий
материал для того, чтобы взорвалась общеевропейская война, опустошавшая
немецкие земли в течение 30 лет.
Декарт меняет Нидерланды на эту арену действий. В июле
1619 года он прибывает во Франкфурт-на-Майне, застает здесь
приготовления к выборам императора и видит своими глазами его
коронацию - это великолепнейшее из зрелищ тогдашнего времени.
Спустя некоторое время он вступает в баварское войско, и,
таким образом, в начале Тридцатилетней войны мы находим его
добровольцем в войсках главы лиги. Сначала баварская армия двинулась
на Вюртемберг, герцог которого стоял на стороне унии; она
Светская жизнь и годы войны
направилась к Донауверту, но поход был остановлен дипломатическими
переговорами; начали располагаться на зимних квартирах, и
Декарт провел зиму 161&-1620 года в полнейшем и для своих мыслей
полезнейшем одиночестве в Нейбурге на Дунае.
Инициатива дипломатического вмешательства исходила от
Франции. Император искал союза с Францией; австрийской партии
удалось склонить на свою сторону влиятельнейшее лицо при
даоре Людовика XIII, любимца короля герцога де Люиня, и было
отправлено блестящее посольство во главе с герцогом Ангулемским
из Франции в Германию, чтобы примирить враждующие партии в
интересах императора. Посольство избрало сперва местом своего
пребывания швабский имперский город Ульм, призвало туда враждебные
партии империи и добилось в июле 1620 года договора, по
которому война на первых порах была локализирована в Богемии
как дело, исключительно касающееся Фердинанда и Фридриха
Пфальцского, а протестантские князья Германии не должны были
принимать в ней участия. Из Ульма посольство переехало в Вену.
Герцог Баварский в качестве союзника императора ведет войска в
верхнюю Австрию, покоряет восставших протестантов, соединяется
в Богемии с императорской армией, предродимой Букоем, и эта
соединенная армия наносит поражение в битве при Праге 8 ноября
1620 года богемскому восстанию и королю-сопернику Фридриху
Пфальцекому, который в тот самый день, когда победоносные войска
вступали в Прагу, бежал в Силезию.
В этот период Декарт все время был при армии, в которой он
служил. После зимнего пребывания в Нейбурге он едет в июне
1620 года в Ульм, где находит своих соотечественников и где остается
на несколько месяцев ради своих научных занятий; в сентябре
он едет в Вену, где было в то время французское посольство, и
возвращается в баварскую армию, находившуюся в Богемии, вероятно,
незадолго до битвы при Праге. В Праге он остается до конца
года; после этого на зимних квартирах на южной границе Богемии
он проводит снова несколько месяцев в одиночестве, посвящая их
размышлению, и так как баварская армия окончила свой поход, а
ему хотелось продолжать еще некоторое время жизнь солдата, которая
как раз теперь давала ему возможность освоиться с воинским
делом, то он и поступает в начале 1621 года в императорскую арКуно
Фишер
мию, предводимую Букоем в Моравии. Вызванное богемскими
волнениями восстание в Венгрии под предводительством Бетлена
Габора еще продолжалось; поход императорской армии, в котором
Декарт принимает участие, был направлен против этого врага. Панегиристы
Декарта говорят, что он отличился в этом походе, но
сам он об этом не говорит ни слова. Букой берет Пресбург, Тирнау,
другие укрепленные города и погибает, сраженный в героической
битве у Нейгейзеля 10 июня 1621 года. 27 июля снимается
осада этого города, вскоре после чего Декарт покидает службу у
императора. Военный период его жизни заканчивается. То, в чем
он участвовал за эти три года (161&-1621), было: стоянка во время
перемирия в Нидерландах, затем на зимних квартирах в Нейбурге,
наконец, богемский и баварский походы. Кажется, еще в Нейбурге
он намеревался оставить военную службу и хотел из Вены отправиться
в Венецию, чтобы оттуда пройти пешком в Лоретто. Тогда
его отвлек от этого поход в Богемию.
2. НЕЙБУРГСКОЕ УЕДИНЕНИЕ. ВНУТРЕННИЙ КРИЗИС
Нужно глубоко вгладеться во внутреннюю жизнь Декарта,
чтобы понять его самого; самое важное из того, что он пережил,
следует искать не в походах и битвах, а на зимних квартирах на
Дунае и в Богемии, где он всецело предавался своим мыслям. Он
всюду преследует научные интересы. В Ульме он знакомится с
математиком Фаульгабером и остается там несколько месяцев; в
Праге его ничто не интересует так живо, как все то, что напоминает
о Тихо Браге; но наибольшее значение для его внутреннего
развития имело зимнее пребывание в Нейбурге, где в глубоком
одиночестве, предоставленный всецело самому себе, он находит
путь, ведущий его постепенно к созданию новой философии.
Это - время кризиса и перелома. Уже со времени La Fleche
охватившие его сомнения не давали ему покоя; они преследовали
его в парижском обществе, загнали его в уединение Сен-Жерменского
предместья и не оставляли во время гарнизонной жизни в
Бреде. Ему казалось, что только математика дает достоверные знания;
она завладела им всецело и стала связующей нитью между
ним и друзьями. Однако она не разрешила тревоживших его соСветская
жизнь и годы войны
мнении; ее ясность не делает ясными другие науки, достоверность
математических воззрений не помогает против недостоверности
философских. Если бы можно было и их (делать столь же достоверными,
как первые, если бы можно было, мысля с математической
ясностью, проникнуть в природу вещей и создать философию
по геометрическому методу, тогда можно было бы создать систему
истинного познания, правда, очень медленно, но с величайшей
уверенностью в ее прочности! Такова задача, зреющая в этой настолько
же скептической, насколько и математической голове.
Философия простирается перед ним, как темный хаос; математика
светит ему с полной ясностью. Если бы можно было внести этот
свет в тот хаос! Но как это возможно? Над этим вопросом раздумывает
Декарт; он чувствует, что он у ворот истины, но не может
войти в них; в каждую минуту уединения его влечет к себе эта
задача, от которой он не может избавиться и которую не может
решить. Чувствуя свое бессилие, он молит о просветлении свыше
и дает обет совершить паломничество в Лоретто.
Не будучи в состоянии найти в себе самом источник помощи,
он ищет его вне себя; ему кажется, что кто-то может подсказать
ему слово разгадки или что оно скрыто где-нибудь, как тайное
сокровище, подобно философскому камню, которым обладают только
адепты. Среди сомнений в нем пробуждается стремление к таинственному
и магическому. В этом настроении он слышит, что
говорят о каком-то "братстве розенкрейцеров", которое, возникнув
мистическим образом и будучи посвящено в истинное познание
вещей, имеет целью просветить мир и освободить науку от ее
заблуждений; члены его внешне не узнаваемы и не должны ничем
себя выдавать. Тем более привлекают они воображение людей;
баснословнейшие слухи переходят из уст в уста, появляются сочинения
за и против. Интерес нашего философа возбуждается в высшей
степени, он всячески старается познакомиться с одним из
посвященных, быть может, с помошмо сочинения, заглавие которого
сохранилось и которое он имел в виду посвятить розенкрейцерам;
но все его старания оказались напрасными, он в своей жизни
так и не смог отыскать ни одного члена этого тайного союза. И по
очень простой причине - потому что таких не было.
Куно Фишер
Декарт стал их искать, когда слух о таком обществе только
что возник и появились печатные сочинения (с 1614 года), сообщавшие
басню о розенкрейцерах, об их реформаторских планах, о
чудесной истории основателя общества и ордена. Вся история не
имела под собой никакой почвы, это была чистая фикция, роман,
вымышленный швабским теологом Валентином Андре (1586-1654)
с благой целью отбить у людей охоту к магии и ее псевдореформаторам
посредством доведенной до крайности сатиры и указать им
на истинную реформацию с помощью библейского и практического
христианства. Он хотел высмеять глупость времени, но вынужден
был убедиться, что весьма способствовал ее распространению, дав
ей новую пищу, которую все поглощали с жадностью. Всюду искали
розенкрейцеров, которых нигде не было. Никогда еще сатира не
была так неудачна в смысле предполагаемого воздействия на общество,
и никогда она не достигала результатов столь противоположных.
Она стала общей мистификацией, впервые распространившей
ложное убеждение в существовании розенкрейцерства, обманувшей
даже такого человека, как Декарт, и спустя пятьдесят лет
после своего возникновения возбудившей любопытство Лейбница.
Но что сказать на это, если и в наши дни новейший французский
биограф Декарта принимает за чистую монету басню о розенкрейцерах
и даже предполагает, что Декарт был членом этого братства,
а основателем и тогдашним главой его был Авдре! Конечно, Декарт
всегда отрицал и то, что он был розенкрейцером, и то, что он знал
некоторых из них; но это-де ничего не доказывает, ибо он этих
сведений не имел права сообщать'.
Состояние беспомощности, в котором Декарт дал обет паломничества
и жаждал знакомства с розенкрейцерами, прошло; истину
нельзя воспринять извне, ее надо искать на самостоятельно
открытом и проложенном пути; этим правильным и верным путем
служит метод, уже существующий в математике и логике; теперь
надлежит сделать его универсальным, т. е. философским, упростить
и освободить от всех недостатков и односторонности. Декарт
уже начинает постигать известные правила, указующие путь ищущему
истину духу: познание простирается лишь настолько, насколько
простирается ясное и отчетливое мышление; темные пред1.
Millet. Histoire de Descartes, I, pg. 93.
184
Светская жизнь и годы войны
ставления следует разлагать на их составные части и прояснять их
медленно, шаг за шагом; ясные представления надо так систематизировать
и сочетать, чтобы их связь была не менее ясна, чем они
сами. Сначала все темно. Поэтому нужен сплошной и основательный
анализ наших представлений, разложение их на их простейшие
элементы, неразложимость которых тождественна абсолютной
ясности и достоверности. Недостаточно только знать эти правила,
нужно и следовать им; они требуют внутреннего самопознания,
которое освещает человека и которому должны быть посвящены
все духовные силы, а значит, вся жизнь, которое указывает на
самообучение как на единственную цель. Всякая зависимость от
чужих мнений есть отклонение от этой цели, есть ложный шаг в
жизни, которая должна сохранять полнейшую самостоятельность в
мышлении и суждении; но эта самостоятельность не идет дальше,
чем мысли. Дальше она не должна и не может идти.
Здесь находится граница, несоблюдение которой было бы
также ложным шагом; поэтому самообучение требует вместе с тем
и величайшего самоограничения. Мышление идет своим собственным
путем, для открытия и прокладывания которого достаточно
одной головы, причем одна сделает это лучше, чем несколько. Во
внешнем мире, напротив, царствует хаос человеческих интересов, с
трудом соединяемых в больших социальных корпорациях, медленно
сложившихся и не поддающихся влиянию каждой навязываемой
теории, каждому методическому устроению, которое мышление
могло бы дать им, сообразуясь с собственным направлением. Тут
теоретическая жизнь совершенно расходится с практической; первая
требует систематического, руководствующегося одной основной
мыслью порядка, между тем как последняя не переносит такого
порядка; поэтому реформа мысли - нечто совсем другое, чем реформа
общества, и стремящееся к истине самообразование не имеет
ни сил, ни возможностей для исправления мира. Непосредственное
перенесение теории в общественную и практическую
область является в глазах Декарта неправильнейшим применением
метода и потому неметодичным приемом самого худшего рода,
отвергаемым им принципиально. Самообучение для него становится
задачей всей жизни, задачей чисто личной, частной, не могущей
быть никогда теоретическим примером для другого. Слова ФаКуно
Фишер
уста: "Я не воображаю, что могу научить чему-нибуда, исправить
людей и обратить на путь истины" - для Декарта не выражение
душевной горечи, а благодушное и скромное выражение его жизненного
направления; эта невозможность здесь вместе с тем и
принципиальное нежелание. То, что установилось в общественной
жизни, может быть изменено и реформировано только постепенно;
лучше, чтобы оно оставалось таким, как есть, чем если оно внезапно
ниспровергнется какой-нибудь абстрактной теорией: последнее
приводит к еще большим бедствиям.
На таком рассуждении основывает Декарт свой консервативный
образ мыслей. В своем мышлении он хочет быть свободным,
поэтому ищет одиночества, избегает всякого официального положения
в обществе и относится к суете мира не столько как соучастник,
сколько как наблюдатель. В строе своей жизни он не изменяет
ничего, из благочестия и по принципу остается верным законам
своей страны, религии отцов, обычаям своего сословия, и где
его мысли противоречат общественным авторитетам, там он заранее
решает лучше не высказывать этих мыслей, чем смущать ими
умы и колебать сросшиеся с церковью и государством представления.
Этот образ мыслей, которому можно отказать во внешней
активности, в реформаторском мужестве, но за которым следует
признать мудрую осторожность, зрелое и проверенное жизненным
опытом суждение и большое знание человека, укрепился у Декарта
в качестве метода уже в то время, когда он двадцатипятилетним
молодым человеком покидал военную службу. Его признания относительно
этого пункта столь просты и прямы, что надо специально
не прочесть их, чтобы принимать осторожное, порой боязливое
поведение Декарта за бесхарактерность.
"Я был тогда, - пишет он в своем "Рассуждении о методе",
- в Германии, куда повлекла меня война, которая там еще не
окончилась, и когда я с коронования императора вернулся опять к
войску, то пробыл начало зимы в таком месте, где без всяких рассеивающих
бесед, а также, к счастью, без всяких забот и треволнений
сидел целыми днями взаперти в своей квартире и имел полный
досуг для того, чтобы заниматься своими мыслями. Одна из
первых же привела меня к тому воззрению, что творения, составленные
из разнородных кусков, часто не так совершенны, как соСветская
жизнь и годы войны
зданные одним человеком. Так, мы видим, что те здания, которые
были начаты и окончены одним и тем же архитектором, обыкновенно
красивее и лучше построены, чем те, над усовершенствованием
которых трудились многие, пользуясь для этого старыми стенами,
возведенными в иных целях. ...Конечно, мы не видим того,
чтобы люди разрушали все дома какого-нибуда города с исключительной
целью восстановить их в другом виде и сделать улицы
более красивыми, но часто бывает, что многие сносят свои дома,
чтобы построить их заново, а иной раз и бывают вынуждены к
этому, если дома угрожают падением и их фундамент недостаточно
прочен. Подобно этому я убедился, что поистине совершенно неразумно
желание отдельного человека реформировать государство
или хотя бы лишь обычные науки и их установленную школьную
систему, и притом так, чтобы изменить в ней все коренным образом
и разрушить целое для того, чтобы вновь все воссоздать. Относительно
моих личных воззрений я, напротив того, полагал, что не
могу (делать ничего лучшего, чем решительно отказаться от них,
чтобы потом постепенно либо заменить их новыми, либо вернуться
к ним после того, как разум оправдает их. И я был убежден, что
мне таким образом удастся устроить мою жизнь гораздо лучше,
чем если бы я стал строить только на старых основаниях и сохранил
бы принципы, принятые в юности без проверки их истинности.
Хотя и тут я встретил некоторые затруднения, но они не были
неразрешимы и во всяком случае не могут быть сравнимы с теми,
которые влекут за собой самые ничтожные реформы общественной
жизни. Великие общественные организации могут быть восстановлены
лишь с большим трудом, если они ниспровергнуты; их также
трудно поддержать, если они колеблются, и их падение всегда
очень тяжело. Что же касается их недостатков, то с течением времени
они всегда смягчаются, и даже многие из тех, которым
нельзя помочь никакими разумными средствами, незаметно устраняются
или улучшаются; наконец, такие недостатки в конце концов
сносней, чем их преобразование. С этим дело обстоит так же,
как и с большими дорогами, извивающимися зигзагами между
горами и благодаря ежедневному пользованию ими постепенно
делающимися настолько удобными, что лучше следовать по ним,
чем избирать прямой путь, карабкаясь на скалы и спускаясь на дно
Куно Фишер
обрывистых пропастей. Поэтому я никогда не отнесусь с одобрением
к тем беспокойным и сумбурным головам, которые, не будучи
ни рождением, ни судьбой призваны к руководству общественными
явлениями, все-таки желают производить реформы в этой сфере
сообразно своим идеям; и если бы я думал, что это сочинение
содержит нечто такое, что могло бы дать повод заподозрить меня в
такой глупости, то мне было бы очень неприятно, что я допустил
его выход в свет. Мое намерение не простирается дальше попытки
реформировать свои собственные мысли и построить их на основании,
которое заключено всецело во мне самом. Если же я показываю
вам здесь образчик моего труда, так как я им доволен, то
это происходит не потому, что я хочу кому-нибудь советовать подражать
мне. Другие, лучше наделенные Богом дарованиями, могли
бы иметь в виду, быть может, и гораздо большее; однако я боюсь,
что мое намерение уже слишком смело для многих. Уже решимость
освободиться от всяких мнений, которые когда-то были приняты
на веру, не пригодна для всякого". Развив свой метод и его
принципы с теоретической и практической стороны и изложив их
как максимы, которыми он руководствуется в жизни, Декарт продолжает:
"Так как я постиг эти жизненные принципы и обосновал
их вместе с предписаниями веры, которые для меня постоянно
играли первостепенное значение, то я полагал, что к остальной
части моих воззрений я имею право отнестись и ее исследовать с
полнейшей свободой. Последнее же, думалось мне, можно успешнее
сделать с помощью живого общения с людьми всех состояний,
чем если бы я и далее продолжал пребывать взаперти в своей
келье, где я уже продумал эти мысли. Поэтому еще до окончания
зимы я отправился путешествовать. И в продолжение девяти последующих
лет я ничего другого не делал, как колесил по свету, потому
что в его комедиях мне больше хотелось быть зрителем, чем
актером; в каждой вещи я тщательно выделял то, что могло делать
ее сомнительной и давать повод к обману, и таким образом с течением
времени я вырвал с корнем все заблуждения, которые когдалибо
вкрались. Но я не подражал в этом отношении скептикам,
которые сомневаются только для того, чтобы сомневаться, и остаются
постоянно в нерешительности; скорее я стремился к противоположному:
я хотел приобрести уверенность, устранить зыбкий грунт
Светская жизнь и годы войны
и песок, чтобы дойти до камня или сланца. ...Так жил я внешне
подобно людям, занятым единственно тем, чтобы вести приятный
и беззаботный образ жизни, старающимся отделить свои удовольг
ствия от пороков и предающимся благопристойным развлечениям,
чтобы, не скучая, наслаждаться своим досугом. Тем не менее под
этой внешней оболочкой я не переставал двигаться вперед в разработке
моего плана и приобретать в познании истины, быть может,
более, чем если бы даже я только и делал, что читал книги и вел
беседы с учеными"*^.
3. ЭПОХА ПЕРЕЛОМА
Мы привели в этом месте так подробно свидетельства самого
Декарта ради их биографического значения. Хотя они и освещают
период его жизни, отделенный от их выхода в свет восемнадцатью
годами, все-таки при любви Декарта к истине и при его точном
знании самого себя, исключающем всякую ошибку в воспоминании
о ходе своего собственного развития, не может быть ни малейшего
сомнения в исторической верности этого описания, которое
является для уразумения эпохи перелома единственным, совершенно
чистым и достоверным источником.
Таким образом, достоверно, что Декарт покидал школу скептиком,
ищущим истину, не ведавшим пути к ней и жаждавшим
его найти, что путеводная звезда явилась ему в одиночестве его
зимнего пребывания в Нейбурге в 1619 году, что здесь впервые он
узрел необходимость и возможность применения аналитического
метода к человеческому духу и его познавательным средствам с той
же достоверностью и тем же успехом, с какими он сам применил
его в геометрии. Основная мысль аналитической геометрии была
для него уже вполне ясна, когда он пришел к великому решению
подставить на место величин самого себя, проанализировать собственный
дух и его познавательные силы, чтобы рассеять мрак и
достигнуть ясности, направить в соответствии с этим свою жизнь
и (делать ее плодотворной, чтобы она стала постоянным и достойным
объектом этого трудного и беспримерного эксперимента. В
Discours de la methode. Part. II et III.
Кую Фишер
этом намерении заключены все те правила, которые уже тогда
сделались его путеводной нитью. Он чувствует себя еще далеко от
цели, к которой хочет идти медленно и верно, но чувствует, что
находится на пути к ней. В 23 года человек еще не знаток людей,
он еще не обладает своим собственным опытом, который должен
предшествовать основательному и методическому самоисследованию.
Поэтому Декарт откладывает последнее до окончания своих
странствий и с этого времени старается использовать путешествия
для решения задачи своей жизни
...Поділитися у соцмережах
