Жанр: Философия
Декарт. Его жизнь, сочинения и учение.
... выше, труды, посвященные Декарту, с трудом
поддаются учету, а если принять во внимание их дискуссионный
заряд и интерпретационные интенции, это должно показаться
странным по меньшей мере в двойном отношении. Одна из главных
тем публикаций - феномен Декарта. В нем закончена какаято
интригующая загадка. Действительно, какой интерес может
представлять человек, стремившийся в жизни следовать максиме
скептико-стоического счастья - прожить ее незаметно? А он этот
принцип упорно претворяет в реальность. В его жизни царит рассудочная
предусмотрительность - и только ради того, чтобы пользоваться
досугом, также очень напоминающим античную формулу
otium, как возможностью предаться свободному размышлению и
созерцанию. Насколько в такой жизненной позиции выразились
буржуазный индивидуализм и новое понимание свободы, прикрытые,
как это часто случалось в те времена, античным образцом
поведения, - судить не нам. Интересно другое. Знакомства с этим
замкнутым, чуждающимся славы и известности человеком ищут
многие. Еще до публикации своих сочинений он становится признанным
научным и философским авторитетом. Его совета в делах
познания и жизни хотят сильные мира сего. Это несомненное свидетельство
проявления новой формулы организации культуры, в
которой интеллект и порождаемое им общее состояние умов начинают
играть ведущую роль. Это начало того общественного порядка,
прежде всего во Франции, при котором приобрело характер
безусловной догмы старое и довольно бессодержательное по своей
прямой сути суждение - "Мнения правят миром". Тот, кто их создает,
в каком-то смысле становится господином. Это время становления
и расцвета салонов; начинают цениться меткое слово,
острый анекдот, запечатлевающий нравы общества; возникает мемуаристика
как субъективный жанр, построенный на самовыражении
и свободном суждении об окружающих. Не случайно Людовик
XIV будет озабочен тем, чтобы все наиболее известные люди
его царствования были связаны с его двором и зависели от него.
Ю. ff. Солонин
Известен анекдот о том, как в присутствии герцога Сен-Симона, о
котором было известно, что он ведет дневники и пишет мемуары,
все стремились говорить умно и вести себя значительно. Конечно,
это факты истории тривиализирующегося ума в структуре чопорной
повседневности. Декарт мало ответственен за вульгарную утилитаризацию
человеческого рацио, но он, несомненно, не только
стоял в начале умственной революции, приведшей к возникновению
инструментального разума, но и сам был се движителем. Его
авторитет и влияние непосредственно сказывались в довольно узком
кругу ученого сообщества. При жизни прямых сторонников
его теории и философии было немного. Внешне этому способствовали
подозрения в его католической неортодоксальности, равно
как и внесение его сочинений в знаменитый Index prohibitorum
запрещенных книг. Но слава ученого и учителя жизни за ним уже
утвердилась. На последний момент, кажется, недостаточно обращают
внимания. Секуляризация мысли, достигшая решительного успеха
именно в условиях умственной революции XVII века, породила
любопытное явление. Вековечную христианскую традицию
иметь личного духовника, наставника в делах веры и совести, владетельные
и знатные особы начинают дополнять общением со светилами
науки, внимая их суждениям о делах естественных и мирских.
Появляется как бы двойник стандартной фигуры духовника,
человек вполне светский и общественно признанный. В этом качестве
мы знаем Лейбница, Эйлера, большинство энциклопедистов,
из англичан - Локка. Не смог уклониться от этой роли и Декарт,
несмотря на явную тягостность ее для его натуры. Интересно,
что большое воздействие на становление типа светского духовника
оказали женщины. Они проявляют необыкновенную предприимчивость
и настойчивость, стремясь привлечь избранный объект к выполнению
этих обязанностей. В мире, потерявшем духовное единство
и вынужденном распределять личность между двумя центрами
жизни - новым светским и традиционным сакральным, значимые
стили поведения и организации новой жизни формируются по образцу
и формам старой, более привычной. Каприз шведской королевы
Христины оказался роковым в жизни Декарта. Такова жертва,
принесенная наукой на ее путях к общественному признанию,
первоначально вынужденному пройти этап наставничества.
Еще одно замечание о характере картезианы. Публикации, составляющие
ее, несколько "странны" также своим содержанием и
характером, а именно своей, так сказать, научно- и философскогерменевтической
установкой. Эту установку мы бы не восприняли
Декарт: образ философа в образе эпохи
как странность, если бы речь шла о "темном" писателе, философе
мистического склада, натурфилософе, не вполне отвыкшем от эзотеризма
эпохи средневековья и Возрождения; таких можно было в
изобилии встретить и в позднейшие времена - вспомним о натурфилософах
Германии конца XVIII - первой трети XIX века. Но
ведь следует помнить, что имеется в виду мыслитель, заложивший
фундамент строгого научного стиля мышления, рационализма, на
основы естественного света ума, ясных отчетливых представлений,
лишенных двусмысленности и неопределенности. Сочинения Декарта,
в чем может убедиться каждый даже по переводам, представляют
собой образцы ясности и четкости выражений. Если
иметь в виду языковую культуру, то следует напомнить, что к Декарту
авторитетно возводят начало прославленного прозрачного
французского литературного языка и особенно французской научной
прозы, получивших развитие в классицизме, и в литературе
XVIII века. Что же подлежало выяснению в том, что собой свидетельствовало
эту ясность? Ответить на этот вопрос не так-то
просто.
Вернадский, которого мы уже цитировали, видел неудачи
естествознания XVII века - в силу которых, главным образом,
последующая физика пошла по иному пути, проложенному Ньютоном
и наукой XVIII века, - в том, что оно покоилось не столько
на действительном опыте, верность которому провозглашалась, а
на "построениях пансофического, пангеометрического или иного
характера", оказавшихся слишком узкими и односторонними, чтобы
вместить в себя все богатство и сложность природного объекта.
Итак, фиксируется противоречие между философскими постулатами
и тем материалом, который предоставляет живой научный опыт.
Следовательно, требует выяснения соотношение теоретического
принципа и факта, а в пределах теории - выяснение философских
предпосылок, особенно неявных, и рациональных компонентов
собственно научного происхождения. Это постоянные темы
методологии и философии науки всего последующего времени,
особенно развившейся в XX веке. В отношении учения Декарта
они стоят так же остро, как и в отношении любого другого значащего
теоретика науки. Давно отмечено, что рационалистические
предубеждения Декарта, связанные с его верой в естественную силу
разума, не раз побуждали его к дедуцированию там, где требовалось
обращение к опыту, т. е. к наблюдению, эксперименту. Да и
сама рационалистически трактуемая интуиция нередко оказывала
скверную услугу и плохо оправдывала возлагавшиеся на нее наЮ.
Н. Солонин
дежды. Перечень заблуждений Декарта относительно фундаментальных
физических вопросов,равно как и обсуждение этих заблуждений,
приводится довольно часто'. Их начали перечислять
еще при его жизни. В числе регистраторов Фонтенель и Вольтер,
Мопертюи, Лейбниц и сам Ньютон, нередко в неявной форме,
и др. Укоры справедливы по большей части: не делал или слишком
мало делал опытов; не открыл с помощью своего естественного
света разума ни одного важного закона природы, в противоположность
Галилею, Гюйгенсу, Ньютону. Выяснению сути дела посвящены
приводимые нами работы о Декарте, поэтому мы оставляем
в стороне обсуждение этих претензий. Ясно одно - что Декарт
сформулировал физическую теорию, развивающую концепцию природы
(картину мира), альтернативную ньютоновской натурфилософии.
Она оказалась более спекулятивной, более отягощенной метафизическими
предпосылками, чем того требовал предмет и тем
более дух нового естествознания. Ньютон опирался на более развитую
теорию эксперимента; хотя прошло немного времени, но он
жил уже в несколько ином научном климате, успевшем существенно
критически осмыслить картезианскую натурфилософию. Правда
и то, что, не придав математически четкую формулировку основным
физическим принципам, так прославившим Ньютона, Декарт,
однако, знал их или подразумевал (принцип инерции, принцип
относительных), что доказывается современными знатоками вопроса.
Владея тем, что сделал Декарт, можно было идти вперед смелее,
мыслить точнее.
Но спор не закончен. Один из выводов относительно развития
научного знания заключается в том, что оно всегда альтернативно.
В тени господствующей, победившей и утвердившей себя
научной парадигмы прозябает одна, но чаще несколько программ,
обычно третируемых как ненаучные, но только в силу того, что они
строятся на иных принципах, иных интерпретациях и на иной совокупности
фактов. Научное движение идет вперед не только как
реализация потенциала господствующей научной традиции (вспомним
парадигму Т. Куна), но и как неявная дискуссия с оппонентами
за ее пределами. Теневые программы нередко хранят третируемые
положения, в критический момент затребуемые и составляющие
материал, из которого в научной революции формируется новая
концепция науки. Едва ли можно безоговорочно согласиться с
В. И. Вернадским в том, что ньютонианство победило картезиаА.
Койре. Ньютон и Декарт. - В кн.: он же. Очерки истории философской
мысли. М., 1985.
Декарт: образ философа в образе эпохи
низм окончательно или что Кант безусловно принял и философски
освоил Ньютона. Это так и не так'. Современные исследования
показывают, что концепция Декарта, его космология чреваты идеями,
которые отнюдь не беспочвенны с точки зрения современных
проблем физики и астрофизики. Фундаментальные теории никогда
не опровергаются окончательно и не теряют своего значения в абсолютном
смысле. В таком понимании сути дела заключен мотив,
побуждающий вновь и вновь обращаться к теоретическому наследию
Декарта и как к поучительному опыту истории мысли, и как к
резервуару научных идей и догадок. А если присовокупить к этому
изменения научного и культурного контекста, порождающего все
новые аспекты картезианской мысли и интерпретационные подходы,
то становится понятным, что устойчивый интерес к Декарту
вполне естественен и закономерен.
Но вернемся к тому, что мы заметили в начале: к мысли о Декарте
как человеке XVII века. Эта эпоха - одна из самых примечательных
в культурной истории Европы. Едва ли возможно охарактеризовать
ее кратко. Приведем только некоторые факты, свидетельствующие
о ее исключительности. В важнейшей для того
времени сфере общественной жизни - религиозной - произошел
важный сдвиг. После замечательных успехов протестантизма в
предыдущее столетие католическая церковь выходит из состояния
как бы безвольной завороженности силой духа противника и делает
гигантские усилия для восстановления своего могущества. Начинается
эпоха контрреформации, идеологически и догматически
венчаемая решениями Тридентского собора, политически - по
сути первой всеобщей войной европейских народов, Тридцатилетней
войной, которую можно было бы назвать и первой мировой; в
ней, впрочем не очень активно, принял участие и Декарт. Культурные
последствия этих процессов надолго определили последующую
историю духа Европы. Это время утверждения классицизма
в литературе и многих формах искусства, но одновременно и
реакции на него - барокко, утвердившегося главным образом
там, где победил католицизм (Италия, Испания, Германия). "Давно
отмечена его связь с контрреформацией и реакцией феодализма,"
- пишет Д. С. Лихачев. И далее: "Эпоха барокко была эпохой
борьбы с ренессансными достижениями, наступления церкви, ГабЯ
попытался это показать в своей работе, см.: Ю. Н. Солонин.
Наука как предмет философского анализа. Л" 1988.
К). Н. Солонин
сбургской монархии, свирепств иезуитской цензуры"'. Во Франции
положение двусмысленное, менее определенное. Вспышки католического
фанатизма (Варфоломеевская ночь) сменяются периодом
терпимого отношения к гугенотам, которое, однако, внутренне
непрочно, ненадежно. Тип людей, подобных Декарту, с их неустойчивостью,
сдержанностью в суждениях, с их нежеланием проявлять
себя на общественном поприще, вовсе не был редким, как не было
редким ренегатство или тайное отступничество, что побуждало к
религиозному и разоблачительному рвению (казус Паскаля). Но
одновременно это век редчайшей интенсивности производства научных
и философских талантов или расцвета их деятельности. Однако
и в этой области положение во Франции своеобразное. Она
едва ли не последняя из европейских стран, научный мир которых
признал и освоил коперниканскую картину Вселенной. Научный
консерватизм во Франции проявлялся и позднее, уже в освоении
ньютонианства, которое с трудом преодолевало влияние автохтонного
картезианства.
В европейской культурной истории - возможно, в истории
духа вообще - существует некий закон, проявляющий себя в отчетливой
ритмичности, с которой периоды разреженности идей
сменяются эпохами их необыкновенно интенсивной производительности.
Замечено, что античная философия занимает всегонавсего
чуть более полутора столетий, в которые были созданы все
ее наиболее существенные системы и направления. Философия отцов
христианской церкви имеет творческий характер с середины
IV по VI век,- то есть тоже на протяжении примерно двух веков.
Столько же длилось Высокое Средневековье, Возрождение. Творчество
не есть равный самому себе продуктивно-репродуктивный
процесс, который, как кажется, наличествует всегда, когда культурной
работе человечества не мешают прискорбное влияние чуждых
ей сил из мира политики, этнических движений и экономических
потрясений. Оно обнаруживается как пульсирующая жизнь, временами
поражающая необыкновенной существенностью творческих
идей и свершений, и завершается длительным периодом духовной
стагнации. Так происходит в культурной истории науки и общества
в целом. Все усилия объяснить восходящие или деградирующие
тенденции культуры факторами внекультурного порядка обычно
построены на технике ad hoc или логике post hoc, ergo propter hoc,
поэтому остаются малоубедительными или разочаровывающе одД.
С. Лихачев. Развитие русской литературы X-XVII веков. Л"
1973, с. 194,195.
Декарт: образ философа в образе эпохи
нообразными. XVII век относится именно к тем периодам в европейской
истории, которые отмечены исключительной результативностью
духовной деятельности, возможно структурно совпавшей с
изменением (или даже породившей его) всего фундамента жизни
человека западного мира. Именно в значительной степени благодаря
ему создан тот феномен, который стал именоваться Западом,
- с его наукой, техникой, в основе которых лежит утилитарно
ориентированный разум и холодно-расчетливое отношение к
миру, постепенно ставшему лишенным жизненной определенности
абстрактным объектом; с его общественно-политическим и хозяйственным
установлением человеческого бытия, утвержденного
на самоценности индивидуализма и демократии как форме его гарантированного
воплощения, а также на частной собственности -
этом основании свободы и конечной цели прагматического поведения
человека.
XVII век - с резко выраженной и своеобразной физиономией.
Хотя физиогномический подход к культуре не пользуется почетом
в академически вышколенной детерминистической истории
культуры и культурологии, однако тяга к странно завораживающим
морфологическим воспроизведениям ликов культуры, предпочитающая
позитивистской плоскости объяснений свободную пластику
ее линий, не столько "эмпирически данных", сколько "усматриваемых"
нервно напряженным внутренним зрением, улавливающим
"внутреннюю форму" слабо фиксированного, внешне неустойчивого
культурного ландшафта, постоянно обнаруживает себя в европейской
культурной традиции, кажется, со славного XVIII века.
Вызывая презрительно-небрежную критику ученых культурологов,
физиогномические уяснения культуры, нисколько не стремясь
преодолеть свой очевидный дилетантизм, успешно утверждаются в
головах любителей приобщиться к загадочным проблемам жизни и
духа. Сейчас забыт успех колоссальных если не по умственному
содержанию, то по необычности и характеру исполнения "Физиогномических
фрагментов" И.-К. Лафатера. Они еще мало культурфилософичны,
но уже в них заключены существенные тенденции к
будущему сопряжению культурной и личностной физиогномик. Эхо
влияния этой энциклопедии характеров в русском культурном обиходе
отзывалось еще в 40-х годах следующего века: салонные разговоры
героев Пушкина, Лермонтова, Толстого. Как к пророку,
провидцу устремлялся к Лафатеру за полвека до этого Русский ПуК".
Н. Солонин
тешественник (Карамзин)'. Тенденция становилась традицией.
Она культивируется в конце XIX века в салонах Вены, Мюнхена:
любопытна эта немецкоязычность физиогномики. Работы X. С.Чамберлена,
германизированного англосакса, дают нам ощущение ее
существования, которое уже въявь обнаруживается как руководящий
прием в утонченно-усложненных эссе и литературных зарисовках
Рудольфа Касснера, германского философа со славянской
кровью. Физиогномическая культурология Людвига Клягеса, культурологическая
публицистика Германа Кайзерлинга могут быть
включены в эту традицию. И уж конечно - Освальд Шпенглер.
Возможно, благодаря этой традиции для нас очевидной истиной
является мнение, что познать личность вне ее времени, вне царящего
в нем духа, вне общественного и культурного быта - а теперь
настойчиво утверждают, что и вне повседневности, - невозможно.
Но главное даже не это; для объяснения деяний человека
значение фона его жизни всегда было более или менее ясным.
Главное заключалось в том, что вносилось представление о жизненно-целостном
способе существования этого времени или эпохи.
Ее основные морфологические элементы, архетипическая матрица,
продуцирующая культурный тип, неизбежно участвуют в воспроизведении
типа человека данного времени, доходящего до воспроизведения
структурно гомоморфных типов жизненного поведения
людей - "биографических типов". Эмпирически трудно констатируется,
но в усмотрении дана связь человека и его времени. И
если иметь в виду Декарта и XVII век, то связь эта особенно ощутима.
Мы улавливаем ее прежде всего в стиле мышления и стиле
жизни философа. Правда, Куно Фишер обходит стороной это обстоятельство.
Биография Декарта изложена как-то неравномерно, неубедительно
именно в этом отношении. Автор как бы стремится
побыстрей отделаться от биографических затруднений и частностей,
чтобы поскорее углубиться в сочинения, в их содержание, в
структуру мыслей, дать их тщательную и добротную систематизацию.
И это понятно - Фишеру с биографией нечего делать; для
него она нечто такое, что стоит особняком по отношению к самодостаточному
творчеству разума, воплотившемуся в индивидуальной
мысли Декарта. Это - невостребованный строительный материал,
заготовленный нерасторопным подрядчиком для возведения
строения, в нем не нуждающегося изначально. Идущая от Гете линия
понимания творчества, видящая в жизни человека необходимую
целесообразную форму его творчества, осталась в гегелевской
См.: Ю. М. Лотман. Сотворение Карамзина. М., 1987.
Декарт: образ философа в образе эпохи
традиции невоспринятой. Своеобразный парафраз этого понимания
мы встречаем у Шпенглера в учении о физиогномическом
способе объяснения мира. Он противоположен систематическому
подходу, укладывающему события, факты и процессы в каузальные
и пространственно-протяженные законосообразные и регулярные
соотношения (систематику). Но если науку понять как способ духовного
самопознания человека, то, через что он "рассказывает
самого себя", тогда она определенно составляет фрагмент физиогномики.
Необходимо еще одно важное уточнение: фрагмент не индивидуальной
физиогномики, а "физиогномики всего человеческого".
"Ученый как таковой и результаты его исследований, составляющие
некий корпус голой осведомленности, просто исключаются.
Значение придается здесь сугубо математику (таков конкретизирующий
пример Шпенглера. - Ю. С.) как человеку, чья деятельность
составляет часть его облика, а знание и мнение - часть его
экспрессивного проявления, и притом в качестве органа известной
культуры. Через него глаголет она сама о себе самой. Как личность,
как ум открывающий, познающий, формирующий, он принадлежит
к ее физиогномике"'. В этой позиции скрыто одно неожиданное
следствие: наука как бы перестает быть делом приобретения
знания, его добывание не является самостоятельной целью,
безотносительно к данной культуре. Важно то, что через фигуры
знания культура за-являет себя, подобно тому как она это делает
посредством языка символов любой другой человеческой деятельности.
Человек не постигает мир, это культура являет себя,
используя человека как свое орудие: прирожденный математик
становится в один ряд с великими мастерами фуги, резца и кисти,
равным образом стремящимися облечь в символы, осуществить и
сообщить другим тот великий распорядок всех вещей, который
обыкновенный человек их культуры носит в себе, фактически им
не обладая. Тем самым царство чисел становится отображением
мировой формы, наряду с царством тонов, линий и красок. Суждения
Шпенглера для нас особенно интересны, ибо он формулировал
их, имея в виду ситуацию и XVII века, и Декарта специально.
Как каждая значащая культура возникает согласно принципу ex nihilo,
так в силу этого и основные формы ее самовыражения не
имеют своей предыстории в предшествующей культуре: они создаются
наново. Если в отношении античной математики, этой формы
античного духа, подобное положение обладает некоторой мерой
очевидности, то как быть с европейской наукой Нового времени,
О. Шпенглер. Закат Европы. Т. 1. М" 1993, с. 257-258.
18 Куно Фишер
К). Н. Солонин
имеющей ее своей предшественницей? Шпенглеру ясно, что связь
и преемственность здесь только мнимые, внешние. Глубинная работа
"духа Запада" выразилась в приобретении себе собственной
науки через уничтожение античной. В области математики это сделал
Декарт. Причем его деятельность двоякая: негативная и позитивная.
Нельзя разрушить старое, не обладая идеей нового. Она
возникает в душе спонтанно как идея гештальта - структурного
принципа новой культуры. Математик есть духовидец, "ощущающий
в себе красоту истинного". И вносящий ее в мир своим творчеством.
Декарт, по Шпенглеру, внес "новую идею числа". "В то
время как античная душа в лице Пифагора пришла около 540 года
к открытию своего аполлонического числа как измеримой величины,
душа Запада в лице Декарта... нашла в точно соответствующий
момент идею числа, родившуюся из страстной фаустовской тяги к
бесконечному"'.
Но вдумываясь в логику "физиогномического" хода рассуждений,
мы видим странную вещь: человек в его конкретном воплощении,
в его биографизме также оказывается невостребованным,
хотя он как жизненность, вне которой культура себя не реализует,
заявляется в качестве принципа физиогномического подхода. Возможно,
что проблема биографии человека как формулы творчества,
соединяющей индивидуально-уникальное с культурно значащим,
в принципе неразрешима, хотя, обладая провоцирующим
стимулом, побуждает нас углубляться, решая ее вновь и вновь, в
тайны культуры и человеческого творчества.
Не упуская из виду поучительного опыта Шпенглера, мы,
однако, склонны искать решение проблемы взаимоотношений человека
и его эпохи, шире - культуры, на путях иных, более гармоничных
согласований, уточняя понимание все более конкретными
понятиями.
Тип культуры - это некий интеграл биографических типов
делающих ее людей. Биографический тип - это, прежде всего,
структурная характеристика индивидуального жизненного состояния,
воспроизводящего в сжатой форме единичной жизни конкретного
человека основные жизненные состояния века и согласующегося
с ними. И между ними нет генетической зависимости, а
имеется взаимная обусловленность.
Пишущие в наши дни склонны более внимательно отнестись
к драматической, по сути, жизни Декарта - драматизму, проистекающему
из странной противоречивости его века. Это век, оцени'
Там же, с. 227-228.
Декарт: образ философа в образе апохи
ваемый как время первых буржуазных революций: Нидерланды,
Англия выходят на новую общественно-хозяйственную линию развития,
предопределившую последующую историю Европы. Формируется
гражданское общество и его политическая философия. Права
на жизнь, на личную собственность, на свободу не только провозглашаются
в этот век, но обосновываются и в конце концов
начинают утверждаться'. Но как! В обстановке диктатуры, революционного
террора в Англии, преодоления абсолютистских притязаний
последних Стюартов и оранжистов. На континенте же абсолютизм
только утверждается. Он еще только будущее Европы - и недалекое.
Именно во Франции он расцветет почти в классическом
совершенстве в эпоху Людовика XIV, хотя и после смерти Декарта,
но в тот же век. Два принципа - принцип государственности и
принцип частной жизни встали отныне перед европейским человеком
как экзистенциальная дилемма, решать которую он обречен
вплоть до наших дней. Выбирая первый, человек растворялся в
организме государства, олицетворяя собой какую-то его функцию.
Так, во Франции того времени человек оказывался значим лишь
настолько, насколько он был значим как придворный. Декарт же
выбрал формулу жизни согласно основным принципам гражданского
общества. В этом он согласовался с глубинной тенденцией
своего времени, не утвердившей себя, однако, в качестве законной
и общепризнанной. Он воплотил эти принципы как способ частной
жизни, как утверждение ценности бытия частного человека.
Ему был чужд политический и публицистический темперамент
Дж. Локка. Но и осознание себя как придворного, как члена общества
сеньориального типа еще не вполне покинуло Декарта. Он,
тяготясь светской жизнью, еще вынужден соотноситься с ее принудительными
условностями. Он еще испы
...Поділитися у соцмережах
