Жанр: Философия
Декарт. Его жизнь, сочинения и учение.
...кновенном восприятии объектов, или тревожат и
возбуждают своим непосредственным отношением к нашему бытию:
представления первого рода лишены страсти, и нет никакого
основания бороться с ними, представления второго рода, напротив
того, имеют своим необходимым последствием возбуждение страсти,
так как они обрушиваются на волю и вызывают с ее стороны
противодействие.
Воздействие вытекает из телесных причин; оно происходит с
естественно-необходимой силой и совершается по механическим
законам; в его интенсивности заключается сила страстей; противодействие
свободно, оно действует духовной, бесстрастной самой по
себе силой, оно может поэтому бороться и победить страсти: крепостью
этой силы обусловлена власть над последними. Душа, осаждаемая
впечатлениями жизненных духов, может начать испытывать
страх, но, ободренная собственной же волей, может сохранить
мужество и побороть страх, внушенный вначале страстью; она
может дать противоположное направление органу души, а с ним
Кую Фишер
вместе жизненным духам, благодаря чему члены побуждаются к
борьбе, между тем как боязнь побуждала их к бегству. Теперь ясно,
какие силы борются в страстях друг с другом. То, что считают борьбой
между низшей и высшей природой души, между вожделением
и разумом, между чувственной и мыслящей душой, на самом деле
есть конфликт между телом и душой, между страстью и волей,
между естественной необходимостью и разумной свободой, между
природой (материей) и духом^". Даже самые слабые души посредством
воздействия на орган души могут овладеть движением
жизненных духов и тем самым направить страсти таким образом,
чтобы быть в состоянии добиться полного господства над
**244
НИМИ
Механическое происхождение страстей не мешает моральному
следствию, а, напротив, обосновывает его. Духовная свобода
должна быть достигнута, а это может произойти только посредством
подчинения враждебных сил; эти враждебные силы суть
страсти, являющиеся поэтому необходимыми условиями для освобождения
человеческого духа: в этом состоит их значение и ценность.
Они не были бы враждебными силами, если бы не имели
своего начала в противоположной духу природе: отсюда необходимость
их механического возникновения; они не были бы враждебными
силами, если бы не были сильны, т. е. не могли бы воздействовать
на волю, что возможно только в том случае, если дух и тело
соединены, как в человеческой природе: поэтому человеческая природа
есть необходимое и единственное основание для объяснения
страстей. Теперь совершенно понятно основоположение, на которое
в картезианской системе опирается теория страстей. Ближайший
за этим вопрос: в чем состоят страсти?
Ш. ВИДЫ СТРАСТЕЙ
1. ОСНОВНЫЕ ФОРМЫ
Мы уже указали на различие между бесстрастными чувственными
представлениями и проникнутыми страстным возбуждением.
' Ibid., art. XLVII.
" Ibid., art. L.
Страсти души
Не в объекте как таковом заключается основание страстного ощущения,
а в том участии, которое принимает воля в его бытии, или
в том, как объект относится к нашему бытию и как мы ощущаем
это отношение. Характер последнего бесконечно разнообразен, ибо
он зависит от различия индивидуальностей и наших временных
душевных состояний: что одному кажется страшным, к тому другой
относится презрительно, третий безразлично. При изменчивости
наших состояний и настроений один и тот же предмет производит
на одну и ту же личность то радостное, то противоположное
этому впечатление, то совсем не производит никакого. Потому-то
многообразие страстей бесконечно. Но из сущности страстного возбуждения
можно вывести вообще известные простые и необходимые
формы, относящиеся ко всем остальным как основные формы
к модификациям или как (данные в теории соединений) элементы
к вариациям.
Основные формы Декарт называет первоначальными или примитивными,
выводимые из них или комбинируемые формы -
особенными или партикулярными страстями. С этой точки зрения
можно различать и классифицировать наши страсти. То, что
возбуждает в нас страсть, есть не вещь, а ценность ее, т. е. польза
или вред, который мы получаем или думаем, что получаем от вещи.
Возможно, по-видимому, что третий случай, когда объект не
воспринимается ни как полезный, ни как вредный, исключает
всякую ценность объекта и поэтому всякое возбуждение страсти.
Однако это не так. Есть объекты, которые привлекают с неудержимой
силой нашу душу мошью и новизной впечатления, нимало не
возбуждая нашего вожделения. С представлениями этого рода,
вследствие их непроизвольного и мощного действия, соединяется
страстное возбуждение, которое Декарт обозначает словом "удивление".
Мы познаем тотчас же, что это ощущение аффективно и не
обладает ни обычным характером вожделения, ни еще менее -
равнодушия.
То, что мы представляем полезным или способствующим нашему
бытию, кажется достойным желания, или благом; противоположное
ему есть зло, уничтожения которого мы желаем. Благом
хотим мы обладать, от зла хотим избавиться: в первом случае мы
желаем приобрести объект, во втором - освободиться от него,
Куно Фишер
тогда как объект, вызывающий в нас удивление, мы только рассматриваем,
следовательно, не хотим ни обладать им, ни освободиться
от него. Поэтому можно пока различить две основные формы
страстей: удивление и вожделение. Последнее относится к своему
объекту или позитивно, или негативно, оно хочет иметь благо
и сохранить его, избавиться от зла и уничтожить его. В первом
случае оно есть любовь, во втором ненависть. Но вожделенные
объекты принадлежат или будущему, или настоящему. Предстоящее
благо манит, предстоящее зло угрожает; в обоих случаях вожделение
напряжено и состоит в ожидании или желании (desir)
достичь блага и избежать зла.
Так как в обоих случаях может произойти противоположное
(можно не достигнуть блага, претерпеть зло, которого мы избегали),
то желание сопровождается надеждой и страхом, т. е. является
одновременно и позитивным, и негативным. Если вожделенные
объекты налицо, то мы или обладаем желаемым благом, или терпим
лишение: в первом случае мы испытываем ощущение радости,
во втором - ощущение печали. Сообразно с этим существуют
следующие примитивные страсти, лежащие в основе всех
остальных: удивленце, любовь, ненависть, желание, радость и печаль.
Удивление - единственная страсть, которая не позитивна и
не негативна, желание - единственная страсть, являющаяся одновременно
и той и другой, все прочие страсти суть вожделения или
одного, или другого вида^.
2. ПРОИЗВОДНЫЕ ИЛИ СОСТАВНЫЕ ФОРМЫ
Теперь мы рассмотрим сперва вожделения и затем вернемся к
удивлению. Укажем на главные формы этих партикулярных страстей
и покажем, что они либо составлены из некоторых данных
элементов, либо суть виды их.
Главные ценности объектов, которые мы обозначили как
польза и вред, по степени своей бесконечно различны. Существует
масштаб для определения силы и величины наших вожделений и
для отличия известных главных степеней. Мы любим или ненавиLes
passions, II, art. LXIX.
408
Страсти души
дим то, что кажется нам полезным или вредным: поэтому наша
любовь к себе является мерой, с помощью которой можно сравнивать
наше вожделение вещей и определять его величину. Мы можем
любить другие существа или меньше, или так же, или еще
больше, чем самих себя. Наша любовь к объекту может быть, по
сравнению с любовью к самим себе, слабее, столь же сильна или
сильнее: в первом случае она есть склонность (affection), во втором
дружба, в третьем преданность (devotion). То, что мы любим в
высшей степени, т. е. с готовностью к самопожертвованию, - суть
силы, от которых зависит и которыми обусловлено наше бытие,
каковы Бог, отечество, человечество и т. д. Между объектами, возбуждающими
в нашей душе любовь и ненависть, следует в особенности
указать на прекрасное и безобразное как на предметы чувственного
восхищения и отвращения: любовь к прекрасному есть
удовольствие (agrement); противоположное ощущение есть отвращение
(hoireur); так как обе эти страсти возбуждают чувство, то
они являются сильнейшими видами любви и ненависти, но также
более всего обманывающими'^.
Мы определили желание как вожделение, возбужденное
предстоящим благом или злом, как страстное, еще неуверенное
ожидание. В зависимости от степени его неуверенности это ожиозние
есть или надежда (esperance), или боязнь (crainte); высшая
степень надежда" есть уверенность (securite), высшая степень боязни
- отчаяние (desespoir). В числе прочего ревность Декарт называет
одним из видов боязни. Если последствие, на которое мы
надеемся или которого боимся, зависит не от внешних обстоятельств,
а от нас самих и нашей собственной деятельности, если
мы можем приобрести благо и избежать зла исключительно своими
собственными силами и должны выбрать средства для достижения
этой цели, выполнить известные действия и бороться при
этом с трудностями, то сообразно с этим модифицируются надежда
и боязнь. Опасение ошибиться при выборе средств не приходит
из-за множества сомнений и соображений ни к какому выводу и
превращается в нерешительность (irresolution); большая надежда
на возможность бороться и преодолеть все трудности есть храбрость
(courage) и отвага (bardiesse); противоположное ощущение,
lbid.,art.LXXIX-LXXXV.
Куно Фишер
которое боится трудностей дела и страшится их, есть трусость
(lachete) и ужас (epouvante)'^.
Представление наличных благ и зол возбуждает в нас радость
(joie) или печаль (tristesse). Если это благо или зло касается не нас,
а других, то нас радует или печалит чужое счастье или несчастье.
Сообразно с этим модифицируются радость и печаль, любовь и
ненависть. Радость по поводу чужого счастья есть благожелательство,
сочувствие чужому несчастью есть сострадание (pitie); если
нас опечаливает счастье другого, то мы испытываем зависть (envie),
если нас радует его несчастье, то мы испытываем злорадство.
Эти ощущения Декарт поставил в зависимость от морального условия,
которое не должно было бы иметь места при естественном
объяснении страстей: он допускает, что чужое счастье и несчастье
может быть заслуженным или незаслуженным, что испытывающие
их лица могут заслуживать или не заслуживать их, так что они по
справедливости могут испытывать что-нибудь хорошее или дурное.
В таком случае мы обращаем внимание не столько на чужое счастье
или несчастье, сколько на заслуженность их, и радуемся
справедливому течению вещей. Только заслуженное счастье другого
человека возбуждает наше благожелательство, а незаслуженное
- нашу зависть; только заслуженное несчастье возбуждает
наше злорадство, незаслуженное - наше сострадание. Теперь эти
душевные движения кажутся справедливыми, кажутся известными
видами нашего естественного правового чувства, удовлетворение
которого доставляет нам радость, а оскорбление - страдание.
Зависть и сострадание относятся к роду печальных, благожелательство
и злорадство - к роду радостных возбуждений, только
различие между последними ощущениями состоит в том, что радость
по поводу заслуженного счастья настраивает нас серьезно, к
радости же по поводу заслуженного несчастья примешивается презрение
и насмешка (moquerie)"^. Легко заметить, что в объяснении
этих страстей Декарт недостаточно отделил друг от друга естественные
и моральные мотивы. Чувство права может усилить
наше благожелательство и сострадание, но не имеет ничего общего
с злорадством и завистью. Философ в этом месте уклонился от
' Ibid., art. LVII-LIX.
" Ibid., art. LXI-LXII.
Страсти души
естественного объяснения, которое следовало дать, и заговорил о
страстях не как "физик", вопреки своему желанию.
Добрые и злые дела людей составляют особый вид полезных и
вредных объектов; они суть поэтому особые предметы нашей радости
и печали, которые принимают различные формы, смотря по
тому, мы ли сами или другие являются виновниками этих действий
и относятся ли к нам чужие поступки или нет. Радость по
поводу своего собственного доброго дела есть довольство самим
собой (satisfaction de soi-meme), противоположное ему есть раскаяние
(repentir). Уважение, заслуженное нами во мнении других,
есть слава (gloire), противоположное ей есть стыд (honte). Чужие
заслуги пробуждают в нас благорасположение (favour) к другим и,
если они способствуют нашему личному благу, - благодарность
(reconnaissance); напротив, злодей возбуждает наше негодование
(indignation) и, если им нанесен вред нам, наш гнев (colere). Благо
и зло, доставшееся нам на долю, бывает или продолжительным,
или непродолжительным; долгая привычка притупляет ощущение
и превращает под конец насытившуюся радость в пресыщение
(degout), в то же время постепенно умаляя печаль от наших потерь
и страданий. И хорошие, и плохие времена, переживаемые нами,
проходят; мы с сожалением (regret) смотрим, как исчезают первые,
и с радостью (allegresse) ощущаем конец вторых'^.
Среди всех примитивных страстей Декарт отметил удивление
(admiration) как самую первую и по отношению к остальным возвышенную
страсть. Рассмотрим теперь несколько подробнее характер,
разновидности и особые свойства этой страсти. Она постоянно
вызывается новым и необычайным, редким и из рада вон выходящим
объектом, впечатление от которого захватывает нашу душу и
ощущается как неожиданность. Его сила не растет постепенно, а,
так как оно прерывает все обычные впечатления, проявляется тотчас
же во всей своей полноте: поэтому удивление - самая
сильная из всех страстей; как и всякая неожиданность, оно действует
внезапно. Во всех движениях души мы бываем захвачены
непроизвольно, но нигде состояние такого увлечения предметом не
выражается так чисто и так полно, как в удивлении, сущность
которого оно и составляет; поэтому удивление некоторым образом
Ibid., art. LXIII^XVII.
Куно Фишер
связано со всеми страстями или, другими словами, известная доза
этого рода ощущения заключается в каждой из них. Сила удивления
бывает так велика, что исключает всякое сопротивление и не
только возбуждает, но завораживает и сковывает душу до такой
степени, что все жизненные духи устремляются в мозгу к месту
впечатления и здесь концентрируются, тогда как все тело становится
недвижимым и мы как бы застываем в созерцании объекта; затем
удивление переходит в изумление (etonnement) и вырождается
'250
через эксцесс .
Пока мы возбуждены силой нового и непривычного впечатления,
мы совершенно не ощущаем полезности или вредности объекта,
что составляет основную тему всех других страстей; поэтому
удивление предшествует им, оно есть первая из страстей и не
имеет ничего общего с допускающей противоположное природой
остальных. Его истинной противоположностью было бы такое душевное
состояние, которое чуждо какому бы то ни было возбуждению
и совершенно бесстрастно в своей невосприимчивости к силе
впечатлений: поэтому не существует противоположной удивлению
страсти, т. е. удивление не имеет контраста. Однако существуют
различные виды удивления в зависимости от объекта, исключительность
которого нас поражает, смотря по тому, состоит ли его
необычный характер в величии или ничтожестве, смотря по тому,
являемся ли этим объектом мы или другие свободные существа.
Декарт называет обе основные формы удивления уважением
(estime) и презрением (mepris): в соответствии с этим самооценка
является или великодушием (magnanirnite) и гордостью (orgueil),
или малодушием (humilite) и приниженностью (bassesse), между
тем как поражающее впечатление чужого величия или ничтожества
возбуждает в нас почтение (veneration) или пренебрежение
(dedain)""'
Среди этих видов удивления наиболее достойна внимания
наша собственная самооценка. Ничто так не бросается в глаза в
поведении человека, в выражении лица, в жестах и походке, как
необычайно приподнятое или подавленное чувство своей личности.
В наших самооценках бывает истинный и ложный взгляд на свое
' Ibid., art. LXX, LXXII-LXXIII.
" Ibid., art. UU-LV.
Страсти души
достоинство, как бывает истинное и ложное умаление его. Истинное
самоуважение Декарт называет великодушием (magnanimite),
не высокомерием, а именно великодушием (generosite); ложное самоуважение,
напротив, - гордостью. Истинное смирение он называет
humilite (humilite vertueuse), ложное, напротив, bassesse.
Теперь следует определить критерий, который отличает в силе
и направлении наших самочувствий истинное от ложного. Вообще
только свободные существа могут служить предметами уважения и
презрения; есть только один объект, поистине достойный уважения,
как достойна презрения его противоположность: это наша
свобода воли, благодаря которой в нашей природе господствует
разум, а страсти подчиняются. В этом свободном и разумном господстве
над собой состоит все нравственное достоинство человека,
единственное благо, которого не может дать благорасположение
судьбы и которое можно заслужить только работой и дисциплинированием
воли, применяемым каждым к себе самому. Кто достиг
над самим собой господства, тот обладает тем величием души, из
которого вытекает истинно высокое и единственно верное самоощущение,
великодушное настроение, называемое Декартом g6nerosite.
Ничто не имеет большей ценности, чем это благо, но и ничто
не достигается с таким трудом, как оно, так как для этого нужно
обычные блага жизни считать ничем и подняться высоко над слабостями
человеческой природы. Кто борется серьезно с собственными
слабостями и стремится отвоевать у них свою свободу, только
тот узнает, как они многочисленны и как хрупка человеческая
природа; поэтому мелочность и ненасытность ее ощущается в той
же мере, в какой проявляется стремление к величию души и в
какой оно достигает ее: истинное уважение к себе идет поэтому
рука об руку с истинным смирением. Всякое уважение к себе
самому, не проистекающее из чувства величия души и свободы,
ложно, как и всякое смирение, основывающееся на ощущениях
иных, чем чувство бессилия своей воли. Ложное самоуважение
есть высокомерие или гордость, ложное смирение есть униженность
и низменное настроение. Как с великодушием не только
согласуется, но и необходимо связано истинное смирение, так же
точно с гордостью - раболепство. "Гордость так неразумна и так
Куно Фишер
нелепа, что я едва мог бы себе представить, как могут до нее доходить
люди, если бы не было расточаемо столько незаслуженных
похвал; но лесть - такая обычная вещь, что даже всякий полный
недостатков человек видит себя превозносимым без всякой заслуги
и даже за свои дурные стороны: поэтому и получается, что самые
невежественные и самые глупые бывают гордыми". "Люди самые
низменные чаще всего самые амбициозные и самые заносчивые,
тогда как великие души - самые скромные и самые смиренные.
Последние и в счастье, и в несчастье остаются одинаковыми, тогда
как мелкие и низкие души зависят от капризов случая и бывают
такими же надутыми в счастье, как и приниженными при неудачах.
Случается даже часто, что эти люди унижаются самым постыдным
образом перед теми, кто может быть им полезен или вреден,
и вместе с тем ведут себя бесстыдно с теми, от кого им нечего
ожидать или кого нечего бояться". Заслужить уважение может
всякое существо с сильной или свободной волей: поэтому ни один
человек как таковой не заслуживает презрения, в особенности в
том случае, если у него нет некоторых внешних достоинств и благ,
таких как талант, красота, почет, богатство и т. д. Когда другой
заслуживает нашего уважения, то мы ощущаем к нему почтение,
являющееся смесью робости с удивлением, между тем как при
обоснованном презрении к другому человеку мы считаем его настолько
ниже себя, что его негодность хотя и возбуждает в нас
удивление, но не возбуждает ни малейшего страха^.
IV. НРАВСТВЕННЫЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ
1. ПОЛОЖИТЕЛЬНАЯ И ОТРИЦАТЕЛЬНАЯ
ЦЕННОСТЬ СТРАСТЕЙ
В этом пункте учение о душе переходит в учение о нравственности
и вполне выясняется тема последнего. Быть свободным
- это все. Свобода воли, высшее достояние в нас, определяет
направление и цель. Возвышение нашей духовной природы над
чувственной, свобода духа, подчиняющая себе влечения и стра'
Les passions, III, art. CXLIX-CLXIII.
Страсти души
сти, - вот что является конечной целью человеческой жизни, высшим
благом, обладание которым составляет наше блаженство,
единственную нравственную ценность, единственное основание
самоуважения. Декарт не изложил своего учения о нравственности
в особом сочинении, а коснулся лишь главных пунктов его -
частью в сочинении о страстях, частью же в письмах к принцессе
Елизавете и королеве Христине Шведской. Первые касаются счастливой
жизни (в них он критикует и исправляет Сенеку), последние
- высшего блага. Нам уже известна прямая связь между этими
письмами и возникновением, равно как и окончанием сочинения
о страстях души'.
Если высшее благо состоит в свободе, господствующей над
страстями, то оно не может быть достигнуто без борьбы с последними,
следовательно, немыслимо без существования их. Если высшее
благо есть самое ценное из всех, то оно должно в известном
смысле быть предметом нашего вожделения, и потому должна
существовать страсть, которая сама по себе определяет нравственный
образ жизни. Вот те два пункта, где в объяснении душевных
движений психология и мораль соприкасаются друг с другом.
Все наши страсти можно свести к шести примитивным,
простейшими формами которых являются удивление и вожделение.
Но и удивление, поскольку в нем есть стремление к представлению
или рассматриванию его предмета, есть вожделение. Поэтому,
в сущности, все без исключения наши страсти суть вожделения
и как таковые являются естественными побудительными причинами
поступков. Всякий человеческий поступок обусловлен тем,
что нечто является предметом хотения или вожделения, правильный
поступок состоит в правильном вожделении; если мы можем
определить последнее, то основное правило, составляющее тему
всей морали, найдено.
Это основное правило очень просто и ясно. Обладание всеми
достойными желания благами или всецело, или только отчасти
зависит или совсем не зависит от нас, т. е. от нашей собственной
способности. Тем, что мы не можем приобрести в силу собственной
деятельности, мы не можем действительно обладать, а потому
См.: кн. 1, гл. IV, разд. II, 3; гл. VIII, разд. 1, 1-2. Письма к Елизавете
о "beata vivere" находятся в Oeuvres XX, pg. 210-245.
Куно Фишер
оно и не может быть предметом разумного вожделения. Поэтому
наше вожделение неразумно, если мы стремимся достигнуть чего-нибудь
такого или приобрести что-нибудь такое, для чего не
хватает одной нашей силы и что, напротив, зависит от условий,
вполне или отчасти находящихся вне нашей власти. Наши желания
неразумны, если их исполнение невозможно; оно, строго говоря,
невозможно, если для этого нужны способности значительно
большие, чем наши. Так неразумны по большей части обычные
желания человека, это страстное желание того, что менее всего
зависит от собственной энергии, - внешних жизненных благ,
каковы красота, почет, богатство и т. д.
Правило познания говорит: мысли ясно и отчетливо, только
ясно и отчетливо познанное истинно. Правило воли говорит: желай
ясно и отчетливо, только желаемое таким образом есть благо;
не желай ничего, чего ты не можешь достигнуть - достигнуть
сам; твое высшее достояние есть свобода, она не может тебя сделать
красивым, богатым, уважаемым, сильным и счастливым в
глазах всего мира, а может только сделать свободным; она делает
тебя не господином вещей, а господином тебя самого. Не желай
ничего другого. Пусть единственным благом, которого ты желаешь,
будет это господство над собой, пусть оно будет единственной
целью твоих стремлений, единственным объектом твоего удивления!
Все прочие желания суетны^.
2. ЦЕННОСТЬ УДИВЛЕНИЯ
Соответственно этому правильные поступки обусловлены
истинным познанием нашей силы и бессилия. Из познания первой
рождается чувство нашего истинного и достижимого величия, из
познания второго - истинное смирение. Ничто так не способствует
последнему, как созерцание неизмеримой Вселенной, где человек
является не центром и целью вещей, а еле заметной частицей,
слишком бессильной, чтобы изменить ход вещей по своему желанию.
"Так как страсти побуждают нас к действию посредством
возбуждаемого ими желания, то следует регулировать наше желаLes
passions, II, art. CXLIV-CXLVI. Ср. письмо к Елизавете: Оеиvres
IX, pg. 211-214.
Страсти души
ние, и в этом состоит главная польза морали". "Существует два
средства против наших суетных желаний: первое состоит в высоком
и истинном самоощущении (g6nerosite), о котором я буду говорить
позже, второе - в рассуждении, к которому мы должны
чаще прибегать: что божественное провидение предречно определяет
ход вещей, подобно року или неизменной необходимости, которую
следует противопоставлять слепой судьбе, чтобы разрушить эту
химеру, этот призрак нашего воображения. Ибо мы можем желать
только того, что, по нашему мнению, входит в области наших возможностей;
что, напротив, не зависит от нашей собственной силы,
то мы можем считать возможным только в том случае, если считаем,
что оно зависит от этой слепой судьбы, и думаем, что оно могло
бы случиться и что подобное ему некогда уже случалось. Мы
верим в случай, так как не знаем действующих причин. Если событие,
которое, по нашему мнению, зависит от случая, не наступает,
то ясно, что недостает одной из производящих его причин, что оно
поэтому не могло случиться и что подобного никогда не случалось,
т. е. не случалось чего-нибудь без причины. Если бы мы ясно осознавали
ранее этот необходимый ход вещей, то не принимали бы
желаемое за возможное, а потому и не желали бы его"'^. Все
суетные желания суть заблуждения, истинные, напротив, суть
необходимые последствия нашей истинной самооценки и основанного
на ней возвышенного настроения (generosite); поэтому Декарт
и называет последнее "как бы ключом всех прочих добродетелей и
главным средством против опьянения страстей""^.
Самоуважение есть род удивления. Это движение души самостоятельно
избирает нравственный
...Поділитися у соцмережах
