Жанр: Философия
Декарт. Его жизнь, сочинения и учение.
...льг
ностыо.
Понятие субстанции превращается в понятие индивидуальной,
обладающей силой сущности, или монады: мир является
восходящим порядком таких монад, системой развития, подобной
той, какой учил некогда Аристотель. Новая система познания разрешила
дуализм мышления и протяжения, духа и тела и вместе с
тем сгладила противоположность между Декартом и Аристотелем,
между новой и древней философией: она реформирует первую
таким образом, что этим реставрирует вторую. Эту точку зрения
обосновывает Лейбниц в своем учении о монадах, которое является
преобладающим в метафизике восемнадцатого столетия, в особенности
в немецкой философии и Просвещении.
4. ТРИ ОСНОВНЫЕ ИСТИНЫ МЕТАФИЗИКИ
Декарт, Спиноза и Лейбниц являются тремя величайшими
метафизиками нового времени до Канта. Можно выяснить их значение
и без научного исследования их сочинений. Существуют известные
основные истины, явствующие каждому размышляющему
из созерцания собственного духа, как и из созерцания природы вещей.
Нет в мире большей противоположности, чем противоположность
сознательного и бессознательного существа: такая противоположность
есть независимо от того, опосредствована она или нет.
Если мы сравниваем темный мир тел и просветленный мир сознания,
то перед нами открывается пропасть.
Столь же очевидна, как эта противоположность, необходимость
целостной, естественной и постоянной связи, в которой всяОбсуждение
системы. Неразрешенные и новые проблемы
кая вещь вытекает из причин, являющихся, в свою очерецц., необходимыми
действиями. Естественная сопринадпежность вещей требует
такой неразрывной, или причинной, связи. Мы должны обе
основные истины и признать, и соединить: в этом состоит третья.
Противоположность в природе вещей опосредствована связью,
т. е. цепь вещей образует развитие, восходящее из самых последних
глубин бессознательных существ со ступени на ступень к сознательным
существам, от естественного мира к нравственному
миру, от природы к культуре, от низших ступеней культуры человечества
к высшим. Три основные истины суть поэтому истина
противоположности, истина причинной связи и истина развития в
природе вещей: первая лежит в основе дуалистической системы
Декарта, вторая - в основе монистической системы Спинозы,
третья - в основе гармонической (эволюционной) системы Лейбница.
5. СЕНСУАЛИЗМ
Мы указали путь, который, последовательно развивая принципы
Декарта, через зависимую точку зрения шкалы ведет к преобразованию
метафизической системы. Обратимся теперь к противоположному
направлению, эмпиризму, чтобы сравнить его с Декартом
и поискать путей, ведущих от него по прямой линии к противникам.
Таким образом, мы ориентируемся по его системе по отношению
к различным странам света новой философии.
До противоположной точки зрения сенсуализма, можно сказать,
рукой подать от учения Декарта. Если сущность духа состоит
именно в самодостоверности, то содержащееся в духе должно изображаться
в сознании; изначальные или врожденные идеи должны
поэтому всегда наличествовать в каждом сознании. Так как фактически
этого нет, то следует, что нет никаких врожденных идей,
что поэтому духу ничего не присуще от рождения, что он от природы
чист, подобен "tabula rasa" и получает все идеи только при
помощи (внешнего и внутреннего) восприятия. Таким образом
хотел опровергнуть Декарта и обосновать сенсуализм Локк в своем
"Опыте исследования человеческого ума" (1690). Сенсуализм разветвляется
на дра совершенно противоположных направления:
Кую Фишер
идеализм и материализм. Сравним и тот, и другой с учением нашего
философа.
6. МАТЕРИАЛИЗМ И ИДЕАЛИЗМ
По Декарту, ничего не следует принимать за истину, кроме
несомненно достоверного; наша самодостоверность является основанием
и прототипом всякого познания. Но для нас непосредственно
достоверны только наши представления или идеи, поэтому они
являются единственными объектами нашего познания, единственно
достоверными; вне нас или независимо от представляющего
духа не существует ничего реального, никакой материи как независимой
от духа вещи: все объекты только представляемы, поэтому
они не субстанции, не самостоятельные, самодовлеющие сущности,
а феномены. Субстанциальны только воспринимающие или представляющие
существа; поэтому есть только духи и идеи: это положение
составляет основную тему, развиваемую Беркли в его идеализме;
мы встречаемся с этой точки зрения, следуя прямо по направлению,
указанному картезианским принципом самодостоверности.
Чтобы сохранить дуализм мыслящей и протяженной субстанции,
Декарт определял соединение обеих в человеке как сложение
духа и тела, из чего неизбежно следует пространственность и материальность
души. Тут в его учении открывается широкий путь для
материализма. Если душа находится в мозгу, то материалисты легко
могут (делать вывод, что душа есть мозг, что мыслить значит
ощущать, что ощущение является мозговой деятельностью и есть
не что иное, как движение мозговых молекул; не только животное,
но и человек есть машина; он является ею целиком.
Мы видим перед собой путь, идущий по прямой линии от
Декарта к Ламетри: от "cogito ergo sum" к "homme machine", от
французского метафизика семнадцатого столетия к французскому
материализму восемнадцатого, хотя и ведущему свое происхождение
поначалу от английского сенсуализма, но находящему в картезианской
антропологии поддержку, которой не хочет упустить и
Ламетри. То, что относится к человеку, распространяется на Вселенную:
и Вселенная есть машина. Разработка этого положения
является темой "Systeme de la nature" (1770).
Обсуждение системы. Неразрешенные и новые проблемы
7. КРИТИЦИЗМ
Мы уже видели, как ненадежна в картезианском учении
даже та опора, которую находит себе материализм; нет сомнения в
том, что от принципа самодостоверности, на котором зювдется
система нашего философа, правильный путь ведет не к материализму,
а к идеализму. Действительный и истинно объективный
мир не может быть иным, чем представляемый. Нам надлежит
лишь точно исследовать, являются ли наши представления произвольными
продуктами или необходимыми действиями интеллигенции.
Декарт уже в первом своем Размышлении объявил, что существуют
элементарные представления, лежащие в основе всех
остальных, и что без них невозможно никакое представление вещей;
он указал главным образом на два таких основных понятия:
пространство и время. В дальнейшем объяснении время оказалось
простым modus'OM cogitandi, родовым понятием, создаваемым
нашим мышлением и ошибочно считаемым свойством самих вещей.
Между различными идеями, находимыми нами в нас, есть
только одна удостоверенная Декартом: вдея вещей вне нас, или
тел, атрибут которых состоит в протяжении, или в пространстве.
Пространство составляет сущность тел, существующих независимо
от интеллигенции, в качестве вещей в себе.
Из наших основных представлений (кроме идеи Бога) пространство
есть единственное, выражающее сущность независимой
от мышления субстанции. Если бы пространство было только нашим
представлением, то то же самое следовало бы сказать о материи
и обо всем телесном мире; тогда мы были бы уверены во
внешних вещах так же непосредственно, как в нашем собственном
мышлении. Декарт утверждает реальность пространства, так как
рассматривает тела как вещи в себе, как внешние причины наших
чувственных представлений - так, как мы сами вынуждены понимать
их согласно естественному инстинкту разума; было бы делом
божественного обмана, если бы это обстояло иначе.
Декарт утверждал изначальный характер представления пространства;
единственное основание, почему он отрицает его идеальг
Куно Фишер
ность, есть правдивость Бога. То же самое основание должно было
бы заставить его считать чувственные качества свойствами тел
самих по себе, однако он объявил такое понимание жесточайшим
самообманом и многократно подтверждал, что для ясного и отчетливого
познания того, что такое тела сами по себе, нужно отвлечь
от представления их наш способ мышления и ощущения. Если отвлечь
от нашего представления вещей известные представления, то
невозможно понять, как должно остаться нечто^ совершенно отличное
от всяческого мышления. По Декарту, не остается ничего,
кроме пространства или протяжения. Поэтому пространство должно
быть тем представлением, от которого мы не можем отказаться
или которое не можем отвлечь от нашей представляющей деятельности,
т. е. необходимым действием нашей интеллигенции.
Если мышление и протяжение вполне друг другу противоположны,
как полагает Декарт, то в нашем мышлении не может быть
и идеи протяжения, как правильно заключил из этого дуализма
Мальбранш. Если же в нас есть идея протяжения, основное представление
пространства, как настойчиво утверждэет Декарт, то
мышление и протяжение не противоположны друг другу, а протяжение,
или пространство, принадлежит к природе мышления, к
строю нашего разума; оно и телесный мир в нем суть тогда только
наши представления. Теперь вопрос уже не таков: "Как соединяются
дух и тело, будучи противоположными субстанциями?", он гласит:
"Как дух доходит до представления пространства, или как
соединяются мышление и (внешнее) созерцание, ум и чувственность?"
Именно к этому вопросу свел Кант психологическую проблему
учения Декарта, после того как он доказал, что пространство
само по себе ничто, а есть только наше представление, необходимое
созерцание нашего разума. Эту истину Кант открыл своим
критическим исследованием, испытующим естественный свет
чувств и мышления, но ни в коем случае не предполагающим его
безошибочности. Здесь тот поворотный пункт, в котором преобразовывается
не только принцип философии, но и сама ее задача и
ставится вопрос о возможности и условиях познания, прежде чем
выяснится, познаваема ли и в чем состоит сущность вещей. Когда
Декарт ссылался на правдивость Бога и природы, чтобы поставить в
Обсуждение системы. Неразрешенные и новые проблемы
зависимость от нее безошибочность нашей интеллигенции, этого
света разума, в котором тела кажутся вещами в себе, он обосновал
догматическую философию. Когда Спиноза объяснял, согласно своей
идее Бога, что в природе вещей вместе с их вечным порядком
дано также изначально их адекватное познание, тогда догматическая
философия достигла своего апогея.
Однако и задача критической философии уже заключалась в
учении Декарта и в его первом методологическом сочинении -
"Правила для руководства ума" - выражена так, что Кант мог бы
дословно повторить эту формулу: "Важнейшей из всех проблем
является уразумение природы и границ человеческого познания.
Этот вопрос приходится исследовать один раз в своей жизни каждому,
кто питает хотя бы малейшую любовь к истине, так как его
исследование заключает в себе весь метод и как бы истинный органон
познания. Ничто не представляется мне более нелепым, как
смето попусту спорить о тайнах природы, о влиянии звезд и о
сокровенных вещах будущего, ни разу не задавшись вопросом,
может ли идти так далеко человеческий ум"'^°.
Мы заканчиваем этим указанием на Канта, к чему учение
Декарта дает в приведенном месте столь благоприятный и, по-видимому,
близкий повод.
' Regl. VIII, pg. 245-246. Ср.: кн. II, гл. 1, разд. Ill, 4.
' Куцо Фишер
ДЕКАРТ:
ОБРАЗ ФИЛОСОФА В ОБРАЗЕ ЭПОХИ
Настоящее послесловие не содержит в себе намерения подвергнуть
критическому анализу книгу Куно Фишера в свете достижений
и точек зрения современного картезиоведения, хотя и не
уклоняется от некоторых оценок этой работы. Интересующиеся положением
дел в этой области могут обратиться к работам, например,
Я. А. Ляткера, Г. П. Матвиевской или В. В. Соколова'.
* Современная картезиана насчитывает тысячи публикаций и
продолжает постоянно пополняться. Приближающееся 400-летие
со дня рождения основателя научного рационализма, вероятно, вызовет
новую вспышку интереса к ученым трудам и философии Декарта,
что подтверждают все его предыдущие юбилеи. Надо признать,
что, занимая известное место в ряду этих публикаций, книга
Куно Фишера не стала эпохальным сочинением. В этом смысле
она решительно уступает его работам, которые посвящены Канту и
Гегелю и встреча с которыми ожидает читателя в недалеком будущем.
Как и данная книга, они входят в ряд монографий, образующих
"Историю новой философии", прообразом которой были соответствующие
университетские чтения. В этом качестве сводный
труд Фишера, посвященный истории европейского философского
рационализма, не является новинкой в немецкой традиции XIX века.
За два десятилетия до появления его первых томов Шеллингом
были прочитаны "мюнхенские лекции" (1827), вышедшие затем
под заглавием "К истории новейшей философии". Как и позднее
Фишер, Шеллинг выделяет преимущественно рационалистическую
тенденцию как профилирующую линию философии Нового времени,
практически оставив в стороне английский эмпиризм и ограничившись
его уничижительными характеристиками. Но на этом
сходство между двумя изложениями, пожалуй, и заканчивается. В
отличие от фишеровских, лекции Шеллинга не вылились в отдельВ.
В. Соколов. Философия духа и материи Рене Декарта. - В кн.:
Р. Декарт. Сочинения в двух томах. Т. 1. М" 1989, с. 3-76;
Я. А. Ляткер. Декарт. М., 1975; Г. П. Матвиевская. Рене Декарт.
М., 1976.'
К). Н. Солонин
ные монографии. Их назначение было иным. Шеллинг выступил не
историком философии in sensu stricto, а решительно интерпретирующим
философом, который обозревает процесс философствования,
обеспечиваемого мощью и потенциями разума, до той фазы, у
порога которой оно обнаруживает бессодержательность и смысловую
пустоту рационалистических форм, оскудение сил умствования,
находящего основания только в самом себе. Рационалистическую
философию в таком понимании он именует негативной философией,
противопоставляя ей не эмпирическую, как "позитивную"
("открытие" О. Конта еще впереди), а философию откровения
и мифологии, ставшую финальной точкой его собственной
эволюции. История новейшей философии, таким образом, становится
модусом обоснования нового философского видения, достигаемого
"не просто новым методом или измененными усмотрениями
отдельных материй, а изменением в самом понимании философии"".
История рационализма, по Шеллингу, становится историей
заблуждения и историей его преодоления на пути выработки высшего
понятия философии. Во Франции и Англии философия утратила
почву, подверглась вырождению, философов заменили естествоиспытатели,
и только в Германии она нашла свое истинное
отечество.
Ставя перед собой задачу создать панораму новой европейской
философии, Куно Фишер, конечно, не мог руководствоваться,
как Шеллинг, подобным возвышенно-эгоистическим самоутверждением.
За ним не было того философского приобретения, которое
давало бы для этого хотя бы самомалейшее право. Разумеется,
как всякий серьезно думающий университетский преподаватель
философии, в начале своей карьеры он занялся построением собственной
системы, но сколько-нибудь серьезного значения она не
приобрела, сыграв роль специфической цитаты, по которой относят
Куно Фишера к кафедральным философам гегелевской линии с
существенно кантианскими модификациями. Но, возможно, это
обстоятельство позволило ему более широко и беспристрастно
рассмотреть панораму новой философии, обратив внимание на
присущие ей самой внутренние механизмы "самодвижения", без
того налета телеологизма, который ей придал Шеллинг. Уже одним
этим было заложено основание будущего успеха исследований
К. Фишера. Успех был обеспечен добротностью, наложившей отпечаток
на всю работу автора и на ее результаты. На книгах Фишера
F. W. 1. Scbelling. Zur Geschichte der neueren philosophic. Munchener
Vorlesungen. Leipzig, 1975, S. 9.
Декарт: образ философа в образе эпохи
воспиталось не одно поколение образованных людей Европы, и
прежде всего немцев: в Германии фишеровский труд был признан
лучшим курсом по истории новой философии. Философию Гегеля,
к примеру, чаще знали именно "по Куно-Фишеру", как говорили
прежде в России, нежели по трудам самого корифея диалектики,
что с лихвой удовлетворяло академическим требованиям и позволяло
притязать на основательность философской учености. Известное
значение имело внимание автора к биографии и к личности
каждого философа, оживившей, насколько это возможно было для
тогдашней техники интеллектуального биографизма, суховатый
схематизм историко-философской конструкции гегелевского толка.
Что касается книги о Декарте, то и в ней он заявляет себя знатоком
своего предмета, тем более что Германия обязана ему трудами
по изданию переводов Декарта, а картезиоведение - обнаружением
в германских научных архивах ряда источников, относящихся
к судьбам философии Картезия. Фишеровский "Декарт", как
и другие сочинения, составившие "Историю новой философии",
дает прекрасный случай познакомиться с той техникой историкофилософской
реконструкции, которая господствовала в академической
науке Германии с середины XIX века и в известном смысле
служила эталоном. Генетически эта методология, как отмечено,
восходила к гегелевским представлениям о сущности и структуре
развития философской мысли, оставляющей без внимания все то,
что не является моментом необходимого полагания и обнаружения
идеи, то, в чем она себя не проявляет в процессе своего саморазвития.
Логический схематизм и рациональная спекулятивность -
таковы существенные моменты этого типа историзма. В какой-то
мере они свойственны и методологии Куно Фишера. Их следы
можно ощутить в завершающих частях исследования о Декарте,
где проблема последующей судьбы его учения представлена как
необходимый процесс исчерпания тенденций, содержащихся в
каждой из сторон противоречий картезианской системы.
"Декарт, родоначальник современного рационализма, - мыслитель
XVII века". Этой стандартной фразой, кажется, ничего не
сказано или выражена слишком обычная мысль: каждый человек,
велик он или мал в своих делах, дитя своего времени. В банализированном
содержании этого топоса заглох первичный существенный
смысл. Только человек с притупленным культурно-историческим
мышлением или тот, кто воспринял историзм как простую
естественную упорядоченность во времени событий, фактов, жизней,
остается безразличным к содержавшемуся в нем намеку на
505
Ю. Н. Солонин
культурно-смысловую физиогномику, манифестируемую понятием
эпохи. Его воображение отказывается восстанавливать продуктивно-понимающую
связь между типом эпохи и типом соответствующей
ей личности. Древность он склонен измерять величинами
времени, оставаясь невосприимчивым к истории как конструкции
культурных эпох, в которой время как физическая абстракция перестает
иметь сколько-нибудь существенное значение. Культурное
время вводит иную метрику жизни. Подобно тому как наш современник
может быть бесконечно далек от нас, поскольку пребывает
погруженным в иной и чуждый нашему опыту культурный массив с
недоступной нам социокультурной традицией, так и, наоборот, человек
- безразлично, художник он, мыслитель или политический
деятель - отделенный от нашей жизни десятилетиями и веками,
может оказаться сплетенным с нею интенсивной связью живого
соучастия и продуктивной включенности.
Декарт вошел в мир четыре столетия тому назад и уже не покидает
его, оставаясь активным творческим источником нашей
умственной жизни. Наше восприятие его трудов, строя мысли, в
значительной степени - личности подчиняется тому же принципу
неопосредованности, который определеяет коммуникацию людей,
структурно сопричастных единому жизненному миру. Как всякий '
создатель программных начинаний фундаментального характера,
Декарт не столько приобщил нас к великим истинам, сколько конструктивно
определил строй нашего мышления. Время, внося коррективы
в структуру нашего дискурса, не изменило принципиальных
характеристик кода, организующего нашу рациональность. В
известном смысле мы все картезианцы. И в этом качестве мы обречены
разделять также его заблуждения и ошибки. Критики Декарта,
особенно ньютонианцы всех наций, даже его соотечественники,
подобно Вольтеру, неутомимо поставляли все новые свидетельства
несостоятельности научных положений картезианской
физики. Иногда эти суждения носили окончательный резолютивно-императивный
характер, как бы закрывали вопрос, как у
В. И. Вернадского: "Картезианская физика оказалась столь же далекой
от исторически добытой человеком физики, так же мало
вела к ней, так же была груба по сравнению с природным явлением,
как мало способствовали его признанию грубые физические
аналогии Бэкона"'. И, однако, эти "ошибки" понятны нам, ибо это
ошибки уже нашего мышления, а не линия аристотелевой физики
В. И. Вернадский. Избранные труды по истории науки. М" 1981,
с. 222.
Декарт: образ философа в образе эпохи
или натуральная магия XIII-XV веков. Они - в логике уже нашего
дискурса.
В приведенной цитате замечательно это соединение двух
имен, которыми маркировано начало новой эры - духовного переворота,
выведшего Европу на новые пути научного и общественного
развития. "XVII век - великий век в истории человечества.
В этот век впервые выступила наука как реальная сила его истории.
Это - век создания новой философии, новой математики,
нового опытного знания. Они порвали с древней, вековой традицией
средневековой науки и философии, с древней философией"'.
Это тоже свидетельство В. И. Вернадского, который - вот
оно, противоречие! - уточняя, углубляет его: "Творцы новой философии
того времени - Бэкон, Декарт... были широкообразованными
учеными, находившимися на уровне естествознания и математики
своего времени; некоторые из них, как Декарт... являлись
творцами нового"".
Как совместить эти суждения? Не ошибается ли их автор?
Устранить возникающие недоумения невозможно, не обратившись
к рассмотрению самой физиономии XVII века, породившего людей
с новыми мыслями, с новыми поступками, которые в то же
время были отягощены старыми предрассудками, не преодолели
инерцию прежнего культурного поведения. Противоречия этой физиономии
суть противоречия образа жизни и мыслей людей этого
века. Создавая новый научный метод, формулируя новые принципы
познания и руководства ума, отцы новой науки открыли возможность
совершенно особого видения мира, воспользовавшись
ею сами и побуждая это сделать других.
Существенной стороной этого метода было то, что процедуры
и приемы научного познания объявлялись не зависящими от личности
и ее субъективных характеристик свойствами универсального
ума, которым, тем не менее, наделен обыкновенный человек.
Коль скоро это так и они явно сформулированы, то, будучи усвоенными,
они неизбежно должны вести к истине всякого, кто ими руководствуется,
вне зависимости от возможных особенностей индивидуального
ума.
Открытие нового знания превращалось в регулярный и непрерывный
процесс, ибо Книга Природы тем и отличается от книг
В. И. Вернадский. Начало и вечность жизни. - В кн.: он же.
Жизнеописание. Избранные труды. Воспоминания современников.
Суждения потомков. М., 1993, с. 318.
В. И. Вернадский. Избранные труды.., с. 220.
Ю. ff. Солонин
откровения, что в ней изложены законы правильно устроенного
мира, к которому принадлежит и сам человек. Правильность действий
его ума подчинена общему закону, на котором зиждется Природа,
а не которому противостоит. Поэтому ни авторитет, ни предыдущий
- неподтвержденный - опыт не имеют ни малейшего
значения в делах истины. Для всех, кто встал на этот путь познания,
приобщившись тем самым к "республике ученых", приняв ее
научную этику, стало нормой не цитирование авторитетных текстов,
а поиск доказательств и проверка уже приобретенных знаний
в бесчисленных вариациях новых опытов и видоизменениях теоретических
задач. Переписка ученых того времени пестрит известиями
о новых результатах и опытах, приведших к ним, формулировками
математических задач, предлагаемых для решения, и все это
сопровождается скрупулезным изложением процедур и условий,
при которых они были получены, или доказательствами, обеспечившими
необходимый результат. Знание открывало себя миру,
снимало с себя покров таинственности, в который оно любило
наряжаться прежде в трудах герметиков и оккультистов. И открывалось
в важнейшей и сокровеннейшей части, показывая всякому,
как достигаются его истины, - то есть демонстрировало пружины
научного мышления. И как скоро это было усвоено, критический
аргумент с неизбежностью был использован и в отношении самих
творцов новой науки. Тогда и стало обнаруживаться, что в фактической
части наличного знания не все, что ими сделано, соответствует
тем критериям, которые они сами же утверждали. Независимость
научного мышления - вот один из главных результатов их
реформаторства.
Многое в научном наследии Декарта не получило подтверждения
и просто оказалось ложным. Его физика оказалась не в
состоянии противостоять ньютонианству, хотя в критику картезианства
время вносит смягчающие поправки. Но и в своих заблуждениях
Декарт, как было сказано, нам понятен, ибо это издержки
того образа мышления, того логического стиля, которые свойственны
и нам. Мы принадлежим к тому интеллектуальному универсуму,
принципы которого сформулировал Декарт (по крайней мере,
он был в этой области одним из первых и значительнейших деятелей)
и на котором покоятся современная наука и наша цивилизация.
Может быть, поэтому публикации, посвященные Декарту,
далеки от напыщенно-высокопарного объективизма, которым мы
обычно удостаиваем корифеев прошлого - как своего рода знаком,
отмечающим их историческую важность, но и исчерпанность
Декарт: образ философа в образе эпохи
и неприемлемость для настоящего и будущего. Наоборот, с ним
широко спорят, его опровергают и у него вновь открывают положительные
идеи, с ним вступают в диалог, - и при всем том по
отношению к Декарту невообразима даже непроизвольная фамильярность,
ибо мерка гениальности, которой он был измерен в свое
время, и ныне не может быть применена к решительному большинству
тех, кого наша снисходительная эпоха почтила своим
признанием.
Как было замечено
...Поділитися у соцмережах
