Жанр: Философия
Декарт. Его жизнь, сочинения и учение.
...делался бы религиозной силой. То,
что этот протестантизм утверждает и делает своим принципом, явствует
из того, что он отрицает и отвергает. Религия средних веков
заключается в вере в церковь как в божественный и нерушимый
авторитет, в религиозном повиновении, основанном на вере в то,
чему учит церковь, и исполняющем то, чего она требует; как всякое
повиновение, оно должно проявляться во внешних деяниях.
Эта вера могла проявляться в церковном подвижничестве, в исполнении
религиозных обязанностей и благочестивых, угодных церкви
и полезных поступках. Тот, кто, служа церкви, делает больше, чем
она требует, действует похвально. Есть поступки корректные и
похвальные с точки зрения церкви, оправдывающие верующих в ее
глазах, а потому и перед Богом. Религиозное повиновение заключается
поэтому в вере в спасение через исполнение культа и деяния:
это есть вера в святость деяний, считающая их заслуживающими
похвалы и поэтому подтверждающая и допускающая человеческую
свободу. Внешний поступок совершается независимо от настроения,
в качестве "opus operatum"^; с точки зрения церкви понятно,
что она не ставит своего господства в зависимость от настроений
отдельных лиц и поэтому видит благочестие в повиновении
церкви, т. е. в угодных церкви делах. Между Богом и человеком
стоит вина грехопадения, которая может быть искуплена путем
выполнения церковных установлений - исповедаю и покаянием,
путем церковного очищения и наказания, продолжительность которых,
в зависимости от тяжести человеческих грехов, может не
ограничиться даже пределами земной жизни. Благочестивые, угодные
церкви поступки многообразны, и так как церковь решает
вопрос об их достоинстве и судит о них в соответствии со своими
интересами, то в ее власти заменять одно другим, возмещать одно
внешнее деяние друпим внешним же деянием иного рода, допусКуно
Фишер
кать вместо покаяния его эквивалент, сокращающий его продолжительность
или вообще его заменяющий.
Таким внешним деянием иного рода может быть и дар, обогащающий
церковь. Отныне покаяние - это условие искупления
греха - само становится предметом торговли. Если же покаяние
включается в тариф церковной торговли, то ничто уже не мешает
ради пользы самой церкви поместить в число его эквивалентов и
денежную мзду. Таким образом, как необходимое следствие веры в
оправдание делами возникает индульгенция, не имеющая недостатка
в дополнительных догматических обоснованиях. Так как в лоне
церкви есть много членов, которые каялись больше, чем грешили,
то должны быть и такие, которые за счет святых могут грешить
больше, чем каяться, а дефицит покрывать деньгами. Если же
грешникам засчитывать излишек покаяния святых, то в покаянии
последних не будет никакой нехватки для них самих.
Система индульгенций свидетельствует яснейшим образом о
невероятном противоречии, существующем между церковью и
религией. Последняя требует в. качестве непременного условия
отпущения грехов глубокого, сокровенного и преображающего
сердце раскаяния, церковь же заменяет раскаяние денежным взносом!
Тут-то и вступает в борьбу с церковной системой религия.
Теми тезисами против индульгенции, которые Лютер прибил к
церкви замка в ВиттенбергеT, дано начало Реформации, так как
дело теперь уже идет о конфликте религии с церковью. И если в
своих тезисах он в основном нападал только на злоупотребление
индульгенциями (он осуждал их как средство к спасению, а не как
средство замены церковных и земных наказаний) - то серьезность
его религиозных мотивов неудержимо влекла его дальше. Ибо индульгенции
не являются случайным злоупотреблением, а вытекают
из веры в спасительность дел, как последняя вытекает, в свою очередь,
из религиозного повиновения, являющегося следствием безусловного,
не зависящего от религиозного образа мыслей авторитета
церкви. То, чем дрижим реформатор, есть страх за спасение душ
человеческих; он видит, что римская церковь посягает на это спасение.
Этот мотив ведет его дальше. Вскоре он начинает отрицать и
догматическое обоснование индульгенций, ценность добрых дел,
Век Реформации
веру в святых, покаяние в отдельных грехах (ведь их нельзя исчислить).
Он должен в принципе отрицать спасительность дел, а потому
расшатать основу, на которой она покоится: иерархическую
систему церкви, главенство папы и непогрешимость соборов; он
должен кончить тем, что станет оспаривать у церкви религиозное
господство, а потому, отказываясь от религиозного повиновения,
провозгласит свободу веры ради самой религии. Теперь Реформация
в своей стихии, она является по отношению к католической
церкви религиозным делом обновленного христианства, а по отношению
к римскому католицизму - национальным делом немецкого
народа. Этой точки зрения, развиваемой в его революционных
сочинениях 1519-1520 гг. "О причастии" ("Vorn Abendmah!"), "К
христианскому дворянству немецкой нации об улучшении положения
христианства" ("An den christlichen Adel der deutschen Nation
von des christlichen Standes Besserung"), "О вавилонском пленении
церкви" ("Von der babylonischen Gefangenschaft der Kirche") - отважный
муж достиг благодаря тяжелой борьбе, ибо свергнутое им
иго было и его собственными основами и лежало бременем в глубине
его совести.
То, что, следовательно, отрицает протестантизм, есть учение
об оправдании делами: ни одно деяние не обладает искупительной
силой; каждое, каким бы святым оно ни казалось, может быть
совершено как показной, не соответствующий убеждениям поступок,
только как "opus operatum", и в качестве такового не способствует
блаженству; упование на то, что деяние ведет в спасению,
является даже пагубным. Все угодные церкви поступки, даже самое
крайнее отречение от мира, могут совершаться с большим
тщанием, и все-таки человек внутренне может остаться тем, что он
есть; они поэтому не имеют религиозной ценности. Религиозное
деяние заключается в нравственном возрождении, в изменении
образа мыслей и сердца, состоящем в вере - вере в оправдание
через Христа, а не через церковь. Позитивное положение протестантизма
таково: "Только вера делает блаженным*.
Вера эта не есть деяние, могущее быть совершенным и заслуженным
по произволу человека, а есть акт Божественной благодати,
нисходящей на человека и не зависящей от догм церкви, которые
являются человеческим делом. Таким образом, Реформация
Кую Фишер
возвращается к источникам христианской веры и христианской
религии для того, чтобы вновь восстановить само христианство из
этих его первоначальных истоков; Реформация, в противоположность
догматическим положениям церкви, опирается на Священное
писание как свидетельство о Божественном откровении, на
учение апостолов, в особенности an. Павла, впервые разбившее
ярмо закона и законных деяний и возвестившее о спасении через
веру, на учение отцов церкви, и в особенности на учение Августина,
осветившее человеческую греховность в ее полном объеме
- как деяние и потерю свободы - и поместившее в центре
христианского вероучения именно ту неотъемлемую, присущую
человеческой природе вину, которую церковь сделала предметом
торговли. Не денежная жертва, а жертвование человеческим сердцем
и его эгоизмом ведет к спасению. В этом заключалась тема
"Немецкой теологии", которую Лютер именно поэтому ценил наравне
с Библией и Августином. Каждый должен жертвовать самим
собой, своим собственным греховным сердцем: в этом состоит всеобщее
священство христианского народа в противоположность
рукоположенному священству церкви и священству таинства; отсюда
вытекает и отрицание Реформацией иерархии и ее прославления
в культе, в особенности в культе святого причастия; поэтому
преобразование учения о таинствах, прежде всего учения о таинстве
причастия, очищение и упрощение культа является для Реформации
главным предметом, одной из самых важных задач, даже
ее исходным пунктом, ее простейшим и самым осязаемым началом.
Таинство причащения - вершина культа, культ - подлинная
родина народной религии, поэтому-то реформа культа является самым
непосредственным и действительным преобразованием религиозной
жизни народа.
Таковы главные положения, признаваемые христианским
протестантизмом; в них солидарны друг с другом великие реформаторы
Лютер, Цвингли и Кальвин: это вера в Священное писание,
учение Павла, учение Августина, очищение культа и преобразование
учения о таинстве святого причастия. Пунктами разногласия
между ними являются в учении Августина - предопределение, а
в учении о таинстве святого причастия - вопрос о действительном
присутствии Христа. Учение о Божественном предопределеВек
Реформации
нии во всей его строгости и последовательности, на которую не
отваживался даже Августин, обосновывает Кальвин. Учение о таинстве
святого причастия в его символическом смысле, исключающем
всякого рода пресуществление, как магическое, так и мистическое,
устанавливает Цвингли. Несмотря на борьбу, делавшую
объединение против общего врага настоятельной необходимостью,
век Реформации не смог сгладить этих разногласий и помешать
распадению протестантизма на лютеранское и реформатское
исповедания.
Ренессанс предшествует Реформации и сопутствует ей. Обновление
древней науки, филологии, изучение греческого и еврейского
языков необходимо вело к новым и более просвещенным
взглядам на происхождение христианства, к новому и лучшему
пониманию библейских источников, а вместе с этим и к знаниям,
в которых нуждалась церковная реформация, идя по пути исследований
истории и Св. писания. Она обязана своим научным вооружением
Ренессансу. Когда немецкая Реформация еще только начиналась,
а немецкий ренессанс, пришедший из Италии, находился в
полном расцвете, был момент, когда оба они ухватились друг за
друга в полном сознании их общего происхождения и их общего
национального смысла. Ощущение новой эпохи глубоко овладело
умами. В ногу с возрождением древности стремилось вдти возрождение
христианства, а с ними обоими - возрождение немецкого
народа и империи; научная и религиозная реформация стремилась
сделаться вместе с тем национальной и политической. Носителем
этой идеи был Ульрик фон Гуттен^, ярко выразивший ее в своих
последних сочинениях (151&-1523). Но политическая реформа
должна была потерпеть крушение, потому что религиозная сильнее,
чем когда-либо, раздробила германскую империю. Пути Ренессанса
и Реформации также столкнулись. С духовным аристократизмом,
желавшим жить в спокойном наслаждении высокой просвещенностью
древних, не согласовалась буря народной революции,
порожденная Реформацией; с возродившимися идеями древней
философии, утверждавшими свободу человеческого духа, не согласовалось
обновленное Лютером учение Августина о полной несвободе
человека: эта противоположность между Ренессансом и Реформацией
получила яркое выражение в споре между Эразмом и
Куно Фишер
Лютером". Между тем сила эпохи была на стороне религиозной
мысли и подчинила себе также мыслителей Ренессанса. С этой
стороны подошел Цвингли^ со своим простым и естественным пониманием
таинства причастия, которое Лютер отверг с характерным
замечанием: "У нас иной дух, чем у вас!" Но среди немецких
реформаторов нашелся один, который соединил оба направления:
это был Меланхтон^, получивший образование в духе Ренессанса
и вступивший в рады немецких реформаторов, человек, родственный
Рейхлину, вышедший из его школы, сподвижник Лютера,
его лучший друг и помощник. В нем воплотился религиозный и
либеральный образ мыслей Ренессанса, примирившийся с противоречиями,
которых не мог выносить Лютер, и склонный к известным
компромиссам между католицизмом и протестантизмом, между
лютеранским и реформатским направлениями. Лютеранство
оттолкнуло от себя этот посредствующий и миролюбивый элемент.
После того, как в "Аугсбургском исповедании"^ оно само было
догматизировано (1530), затем после заключения религиозного
мира в Аугсбурге (1555) стало еще более узким, выливаясь во все
более неподвижные формы, и наконец, превратившись в формулу
конкордии (1577), сделало невозможным всякое соглашение с реформатами,
совершенно уничтожив достижения Меланхтона, -
немецкий протестантизм распался на лютеранское и немецко-реформатское
исповедания, и то церковно-политическое расщепление
Германии, которое привело к Тридцатилетней войне, завершилось
окончательно.
Реформация не была причиной политического разъединения
Германии, но она усилила его и способствовала ему. Это было
таким необходимым и неизбежным следствием, что его нельзя поставить
в вину Реформации. Не будь распавшейся и децентрализованной
Священной римской империи, возможность возникновения
Реформации была бы так же мала, как и возможность возникновения
римской церкви без централизованной древиеримской империи,
а Ренессанса - без распадения и децентрализации Италии.
Не случайно, а в силу исторических процессов Реформация возникла
в Германии и Швейцарии: ее центрами были Виттенберг, Цюрих
и Женева; в Виттенберге руководителем немецкой реформации
был Лютер (1517-1546), а швейцарской руководили в ЦюриВек.
Реформации
хе - Цвингли (1519-1531), а в Женеве - Кальвин (1541-1564). В
течение XVI столетия Реформация распростракилась отсюда по
Европе и приобрела всемирно-историческую силу. Господствующая
в Скандинавии церковь организовалась по лютеранскому образцу
(1527-1537), Шотландия и Нидерланды пошли по реформатскому
(кальвинистскому) пути, первая из них - под влиянием Нокса
(1556-1573); Нидерланды достигли религиозной и политической
свободы в борьбе с Испанией (1566-1609); в Англии на место римской
церкви пришла епископальная, реформатская государственная
церковь (1534-1571); в Италии Реформация проявилась незначительно,
в Испании брожение заглохло, во Франции оно породило
религиозные гражданские войны.
2. КОНТРРЕФОРМАЦИЯ И ИЕЗУИТЫ
Благодаря Реформации в западном христианском мире возник
раскол, основания которого исключали всякую возможность примирения.
Протестантизм отрицает принцип церковного авторитета
и опирается на религиозный образ мыслей и убеждения отдельных
лиц, образующих благодаря согласию между собой общину, но не
допускающих вовсе того безусловного подчинения, на котором
исключительно зиждется сила церкви. Отсюда вытекает единство
протестантизма в негативном отношении и его расщепление в
позитивном, причем последнее по сравнению с католической церковью
кажется проявлением бессилия. Поэтому в религиозных и
политических интересах римской церкви было вопреки протестантизму
вновь укрепить свое единство и авторитет и, вместе с устранением
некоторых злоупотреблений, торжественным преданием
анафеме навсегда устранить все мотивы к отпадению от веры, все,
ослаблявшее ее католицизм в глазах самой церкви. Это формальное
отрицание и осуждение протестантизма сделалось темой контрреформации,
разработанной предпоследним вселенским, а именно
Тридентским собором (1545-1563).
Но одним простым осуждением католицизм не мог удовольствоваться.
Он требовал уничтожения протестантизма, отвоевания
отпавших народов, восстановления средневековой всемирной церкви.
Для разрешения этой задачи он требовал иного вооружения и
Куно Фишер
организации церковных сил, которые должны были начать борьбу с
Реформацией и ее веком; он нуждался в новом, только этой цели
посвященном церковном ордене, который и был основан испанцем
Игнатием Лойолой (1491-1556) в виде "общества" или, как гласило
характерное боевое выражение, в виде "воинства Иисуса*
(1534); этот орден был утвержден папой в 1540 году. Если вполне
отождествлять религиозные цели римской церкви с ее политическими
целями, т. е. с сохранением и увеличением ее мирового могущества,
то иезуитизм представляется тождественным римскому
католицизму и является носителем ультрамонтанской системы^.
Два направления, настолько противоположные по своему
характеру, что даже невозможно соединить их в сознании, сочетаются
в иезуитстве: с одной стороны готовое на всевозможные жертвы
стремление к идеалу прошлого, к восстановлению средневековой
церкви после эпохи Возрождения и Реформации - с другой
стороны в высшей степени тонкая политика, прекрасно знакомая
со всеми вопросами современности, с каждым изменением политических
условий, со всеми средствами, способствующими усилению
власти, умелая и решительная в их применении и предельно систематичная
в их сочетании! Кто бы мог подумать, что мечтательность
Дон-Кихота и политика Макиавелли когда-нибудь могут
соединиться в стремлении к одной и той же цели? Они соединены
в ордене иезуитов. Дух враждебного церкви Макиавелли нигде не
проявился могущественнее, действительнее и грознее, чем здесь,
где дело касается исключительно интересов и власти церкви. Иезуитство
есть церковный макиавеллизм. Быть может, никогда не
было человека, более похожего на Дон-Кихота, чем его соотечественник
Игнатий Лойола, основатель ордена иезуитов, перешедший
сперва от рыцарских романов к легендам о святых, от Амадиса к
Франциску, и потом стоявший на ночной страже вооруженным
перед образом Марии на Montserrat, подобно дворянину из Ламанчи
в том деревенском кабаке, который он принимал за рыцарский
замок. Без основной черты - мечтательности, увлеченной святыми
образами средневековья, идея иезуитского ордена никогда бы и
не возникла. Прежце чем Игнатий Лойола сделался воином Иисуса,
он дал обет быть рыцарем Марии; это было в том же году, в
котором Лютер предстал перед сеймом в Вормсе^. Новая идея
Век Реформации
ордена развивается одновременно с протестантизмом и отливается
- в противовес ему как своему врагу, с которым ему придется
сразиться, - в устойчивую, организованную форму воинства
Иисуса.
Церковь находится в опасности, от которой она может избавиться,
только восстановив свое прежнее могущество с помощью
абсолютизма центральной церковной власти, постоянной папской
диктатуры. Поэтому безусловное и слепое подчинение воле папы,
этот особенный вид подчинения, соответствующий военной субординации,
и есть, собственно, подлинный обет иезуитов, являющийся,
помимо трех обычных обетов - девственности, бедности и
повиновения, - особой отличительной чертой этих новых монахов.
Мир, который они должны одолеть и покорить, можно победить
не бегством, в монастырь, а многосторонним влиянием на все
человеческие интересы, живя среди самой мирской суеты. В ордене
иезуитов соединились два жизненных направления, нигде в
других случаях не сливавшиеся: монах и мирянин, первый в самой
резкой, последний в самой мягкой форме; это соединение, знаменующее
в истории монашеских орденов совершенно новую ступень,
служит исключительно римско-монархической церкви, посылающей
учеников Лойолы против неверующих и, прежде всего,
против протестантов с указанием: "Идите отсюда во все концы
мира". Подобно тому как некогда иудео-христианская легенда заставляла
своего Петра всюду следовать по пятам за ненавистным
апостолом, насадившим христианство среди язычников, для того
чтобы разрушать его деяния, так и теперь эти новые последователи
Петра действительно поставили себе целью повсюду преследовать
ненавистную Реформацию - это новое учение Павла - и подкапываться
под нее. Светская деятельность иезуитов, направленная
к достижению церковно-политических целей, имеет более важное
значение, чем отнимающие время и силы труды обыкновенных
монахов; поэтому иезуиты не связаны теми аскетическими и церемониальными
обязанностями, которые регулируют праздную монашескую
жизнь.
Безусловному повиновению, покорности всякому желанию
папы, составляющей особую цель ордена и обет собственно профессов
(prOfessi quatuor votorum), отвечает во внутреннем строе ордена
Куно Фишер
строжайшая субординация и восходящая градация чинов: от испытуемых
к схоластам, затем к светским и духовным коадьюторам, к
профессам, принимающим три обета, и, наконец, к тем, которые
принимают четвертый; они-то, собственно, и являются миссионерами.
Во главе стоит генерал, управляющий всем орденом, разделенным
на коллегии, провинции и области. Одна цель движет
всеми членами и создает тот единый вышколенный орденский тип,
который выказывает во внешности и манере держать себя, в жестах
и выражении лица обдуманную, мудрую сдержанность и подкупающее
самообладание. Пути, по которым должен был идти
орден, требовали змеиной мудрости, которая не могла сочетаться с
голубиной кротостью. Обращение язьиеских народов, предпринятое
уже первыми иезуитами в Индии, Китае и Бразилии, составляло
их иноземную миссию; задача внутренней состояла в господстве
над христианскими народами.
Для достижения этой цели иезуиты прибегали к трем весьма
успешным средствам; этими средствами являются культ, воспитание
и влияние на государство. Так как величественный, роскошно
обставленный чувственный культ в высшей степени по душе народу,
то они старались сделать все, чтобы в этом отношении развить
и обогатить его. Их искусство также несет на себе отпечаток чрезмерной,
безвкусной роскоши, которая нравится простому народу. В
интересах иезуитов было поддержать догму культа, возвысить культ
Марии и примкнуть к францисканцам в учении о непорочном
зачатии. Ведь стать рыцарем Марии было первым идеалом их учредителя!
Что учение о непререкаемом авторитете, или непогрешимости,
папы культивировалось в качестве формального догмата
ордена - это следовало непосредственно из принципов иезуитов.
Свою педагогическую систему они использовали для целей церкви,
приспосабливая ее к образованию народа, светских людей, ученых
теологов и духовных лиц, и настолько сумели приспособить ее к
потребностям времени, что их школы даже противниками признавались
образцовыми воспитательными заведениями.
Посредством власти над народом они достигают власти над
государством, ибо государство зиждется на народе, подобно тому
как власть церкви - на Боге; церковная монархия (папство) вытекает
из Божественного всемогущества, а потому она непоколебима,
Век Реформации
в противоположность светской (княжеству), зиждущейся на народном
суверенитете и потому законной до тех пор, пока она служит
народному благу, которое неразрывно с церковным. Так как церковь
не может иногда непосредственно управлять государством, то
она должна упраалять им опосредованно - через народ, абсолютно
зависимый в церковном отношении и самодержавный в политическом.
Поэтому иезуиты становятся первыми провозвестниками
народного суверенитета, в силу которого князья могут быть лишены
престола, а в случаях, когда отпадением от церкви или неповиновением
ей они посягают на благо народа, - даже должны быть
лишены его. Подобное отпадение или неповиновение превращает
князя в тирана; те же самые иезуиты, которые при католических и
лояльных по отношению к церкви дворах были аристократическими
воспитателями принцев и духовниками, являются по отношению
к отпавшим от церкви или подозрительным для нее князьям
революционерами, проповедующими "смерть тиранам", прославляющими
убийство их и побуждающими к нему. Так, иезуит Мариана
восхваляет в своем сочинении о королевской власти (1598)
убийцу Генриха III. Когда князь отпадает от церкви, т. е. делается
тираном, то народ не только имеет право, но и обязан отпасть от
своего государя.
Иезуиты не довольствуются тем, что благодаря своему влиянию
на культ, воспитание и государство притесняют протестантизм,
- им нужно запустить свой рычаг еще глубже и попытаться
вырвать с корнем основное религиозное воззрение всей Реформации.
Учение об оправдании верой и благодатью зиждется на сущности
человеческой греховности, на том учении Августина о наследственном
грехе, которое сделало людей несвободными и рабами
своего эгоизма. Устранение этого кардинального пункта протестантской
веры и затемнение его в человеческом сознании и составляет
истинную цель иезуитской морали, которая может быть правильно
понята только в том случае, если мы обратим внимание на
источник ее. Чем серьезнее протестантизм вникает в тяжесть греха
и видит в нем основу терзаний совести - здесь-то и есть основание,
из которого вышла Реформация, - тем менее превозносят ее
иезуиты. Протестантское учение о вере и благодати в их глазах -
много шума из ничего! Грех понят очень уж мистически и трагиКуно
Фишер
чески; если на него посмотреть просто и разумно, то он окажется
не таким уж тяжким; он состоит не в мистическом первородном
грехе, раз навсегда испортившем все, а в отдельных поступках, из
которых каждый должен быть взвешен и обсужден, смотря по сопровождавшим
его обстоятельствам и намерениям. Таким образом,
грех рассматривается казуистически, и этим в большой степени
умаляется его тяжесть. Тяжесть греха, пригибающая человека к
земле, как бы рассыпается в прах. В этике иезуиты - совершеннейшие
индивидуалисты. Вся их система морали направлена к
тому, чтобы умалить грех, разбивая грехопадение на отдельные
случаи: отсюда их казуистика, находящая всюду коллизии и превращающая
сомнения совести в проблемы совести, разрешение
которых только и определяет, согрешил ли человек или нет. Когда
совесть начинает доискиваться, то она перестает судить. Чтобы
подорвать значение этого судьи, иезуиты и прибегают к остроумию
казуистической морали, которым они щеголяют. .
В каждом отдельном поступке прежде всего нужно исследовать
намерение. Кто решится оставить без внимания намерение,
которое мотивировано или может быть мотивировано благой целью
или мнением признанного авторитета? Если побудительные мотивы
поступка таким образом становятся правдоподобными и превращаются
в извиняющие и заслуживающие одобрения основания, то
добрая доля оправдания уже совершилась: отсюда значение пробабилизма
в иезуитской морали. Пробабилизм есть искусство создавать
из совести теорию вероятностей, и притом такую, которая
уменьшает вероятность греховных мотивов.
Отныне всякое намерение становится, по сути, внутренним,
поэтому нужно делать различие между выраженным и истинным
намерениями, из которых только последнее определяет греховность
поступка. Благодаря скрытой оговорке (так называемой резервации
или рестрикции) поступок может оказаться противоречащим данному
...Поділитися у соцмережах
