Жанр: Философия
Скептицизм в философии
...ишены рационального и опытного обоснования, ставят под сомнение все
взгляды, принятые на веру, требуют, чтобы только разум и опыт решали,
заслуживает ли в них что-нибудь доверия. Это воззрение, отвергающее
иррационализм и фидеизм, и в этом смысле "новые пирроники" - рационалисты.
Вместе с тем они считают, что какое-нибудь положение можно признать истинным
лишь при условии, что оно прочно опирается на опыт и на те выводы, которые разум
предписывает нам сделать из данных опыта. В той мере, в какой это условие, по их
мнению, не выполнено в отношении того или иного положения, они ставят истинность
данного положения под сомнение. Таким образом, их доктрина проникнута также и
эмпиризмом.
159
Сопоставим эту позицию "нового пирронизма" с картезианской трактовкой сомнения.
У Декарта не может быть и речи о каких-нибудь нападках на разум. Но нет таких
нападок и в работах Кастеллиона, Валле, Бодена. И сам акт: "я сомневаюсь - я
мыслю", и осознание мною этого акта, подчеркивает Декарт, - это интуиции моего
ума, то, что дано ему непосредственно, то, что для него самоочевидно;
"следовательно, я существую" - заключение, к которому с необходимостью приходит
мой ум совершенно самостоятельно, не прибегая ни к каким внеразумным средствам.
Правда, по Декарту, лишь правдивость бога избавляет меня от сомнений в
существовании моего тела, прочих тел и всего внешнего мира. Но философ не видит
никакой необходимости в правдивости бога для незыблемого установления того, что
он считает первой, абсолютно несомненной истиной: cogito egro sum. Это положение
"неизбежно истинно каждый раз, как я его произношу или постигаю умом" [6], даже
если существует "могущественный обманщик", старающийся ввести меня в
заблуждение. Раз я сомневаюсь, мыслю, значит, "несомненно, что я существую, если
он меня обманывает; и пусть он меня обманывает сколько угодно, он все-таки
никогда не сможет сделать, чтобы я был ничем, пока я буду думать, что я - нечто"
[7]. Отметим заявление автора "Метафизических размышлений", что истинность
cogito, кроме разума человека, абсолютно ни от чего, в том числе и от
правдивости бога, не зависит. Cogito - это, по глубокому убеждению философа,
знание, имеющее своим источником только разум, знание, противопоставляемое
слепой, иррациональной вере, ничего общего с разумом не имеющей.
Конечно, картезианская философия, провозглашающая, что весь внешний мир, все
образующие его "тела, собственно говоря, не познаются чувствами или способностью
представления, но одним только разумом, и что они становятся известными не
благодаря тому, что их видят или осязают, но благодаря тому, что их разумеют или
постигают мыслью" [8], коренным образом отличается от рассмотренных в
предшествующих главах воззрений представителей скептической мысли XVI-XVII в. Но
смелое решение Декарта "откинуть все взгляды, принятые нами некогда на веру" [9]
и призыв решать все вопросы, только "внимая голосу разума", - эти основные
предпосылки картезианской философии всецело совпадают с важнейшими идеями
"нового пирронизма".
Большинство зарубежных и отечественных исследователей, фиксируя внимание на
борьбе Декарта против скептицизма, игнорируют влияние, оказанное на него "новым
пирронизмом". Некоторые даже находят у Декарта мистицизм. Шевалье утверждает,
что Декарт предназначал выдвинутое им методологическое сомнение для того, чтобы
"удалить ум от чувств и освободить от них" и выявить границы нашего интеллекта,
ведь "сомнение есть для этого великого ума аналог аскезы мистиков и той "темной
ночи души", о которой говорит Жан де ля Круа и которая необходима, чтобы достичь
незыблемого и вечного света истины и получить сладостное и реальное познание
бога" [10]. Едва ли можно сформулировать взгляд, более чуждый воззрениям
Декарта.
2. Был ли Декарт абсолютистом и догматиком? Между страстной защитой
представителями скептицизма XVI-XVII вв. прав разума, их нападками на
противоречащие здравому смыслу веру и мистицизм, с одной стороны, и прочими их
скептическими взглядами - с другой, существует тесная связь. Тем не менее может
быть выдвинуто предположение, что на Декарта оказала влияние только борьба
"новых пирроников" против иррационализма и фидеизма, а все их остальные идеи
остались ему чужды, ведь даже признавая, что в добытых нами знаниях есть немало
верного, "новые пирроники" главным образом подчеркивают неизбежное
несовершенство результатов человеческого познания, их относительность. По
Декарту же, способность "отличить истинное от ложного" дана человеку "в таком
виде, чтобы при ее правильном употреблении" он "никогда не мог ошибаться" [11].
Метод правильного пользования этой способностью гарантирует, по его словам,
приобретение совершенного знания. Это позволяет ему сказать: "Я достиг
достоверного и очевидного знания истины" [12]. А пирроники доказывали, что ни
одно решение, принятое в процессе познания, по их мнению, не бывает
окончательным: в дальнейшем все достигнутые ранее решения подлежат
усовершенствованию - дополнению, исправлению, уточнению. Декарт же заявляет, что
"окончательно разрешил ряд вопросов, которые когда-то считались очень трудными"
[13].
Можно ли из этих разногласий заключить, что в противоположность "новым
пирроникам", абсолютизирующим относительность наших знаний, имеющиеся в них
заблуждения и игнорирующим содержащуюся в них абсолютную истину, Декарт,
односторонне выпячивая заключающуюся в результатах познания абсолютную истину,
пренебрегал тем, что объективная реальность отражается в человеческих знаниях не
"сразу, целиком, безусловно, абсолютно", а в процессе практически бесконечного
приближения наших знаний к совершенно верному отображению этой реальности, в
процессе, на каждом этапе которого знания отражают ее "только приблизительно,
относительно" [14]. Можно ли считать, что между этими концепциями нет поэтому
ничего общего?
Из проделанного нами анализа воззрений "новых пирроников" видно, что наличие в
составе добываемых людьми знаний абсолютной истины ими не игнорируется. А
Декарт? Действительно ли он совершенно игнорирует относительный характер
результатов познания? Р. Рихтер, пишущий, что этот мыслитель вел борьбу за
догматизм, утверждает, что "философия Декарта... есть имманентный и
трансцендентный догматизм" [15]. "Декарт, в сущности, воссоздает новый
догматизм", - говорит М. Ле Герн [16]. По словам М. Геру, методическое сомнение
Картезия закладывает фундамент "догматизма науки" [17].
В своих возражениях Декарту Мерсенн приводит примеры из Библии,
свидетельствующие, что бог не раз обманывал людей, и ссылается на высказывания
ряда теологов, "полагающих, что бог, вообще говоря, лжет" [18]. Мысли, которые
людям представляются ясными и отчетливыми, очень часто оказывались совершенно
ошибочными. Не соглашаясь с Мерсенном, Декарт старается доказать, что знание,
доставляемое естественным светом разума,
его ясными и отчетливыми идеями, достоверно, даже если допустить, что Мерсенн
прав. Раз "мы помыслили, что какую-нибудь истину воспринимаем ясно и отчетливо,
- пишет Декарт, - нечего искать ничего большего: мы относительно этого обладаем
всей уверенностью, какую - будучи благоразумным - можно пожелать. Ведь какое нам
дело до того (как измышляет, быть может, кто-то), что то, в истинности чего мы
столь сильно убеждены, в глазах бога или ангелов представляется ложным и что,
следовательно, вообще говоря, оно ложно? Зачем нам беспокоиться об этой
абсолютной ложности, раз мы вовсе в нее не верим и не допускаем малейшего
подозрения, что здесь что-нибудь ложно? Ведь мы здесь предполагаем веру или
убеждение столь твердое, что его устранить невозможно, убеждение, которое,
следовательно, во всем представляет собой то же самое, что очень совершенная
достоверность" [19]. "И ни к чему не приведет также измышление кого-нибудь, что
мысли эти представляются богу или ангелам ложными, потому что очевидность нашего
восприятия (perception) не позволит нам послушать того, кто это измыслит и
захочет нас в этом убедить" [20].
Итак, основанное на ясных и отчетливых идеях убеждение человека в том, что то
или иное его знание абсолютно безошибочно отражает действительность, Декарт не
отождествляет с фактическим наличием абсолютно точного соответствия данного
знания объективному положению вещей. Он допускает, что знание, покоящееся на
таких идеях, может оказаться, как он сам выражается, ложным, даже "абсолютно
ложным". Философ настаивает лишь на том, что хотя доказать абсолютно точное
соответствие наших знаний объективному положению вещей невозможно, но если "быть
благоразумным", ничего не принимать на веру, если доверять лишь тому, о чем ясно
и отчетливо свидетельствует естественный свет разума, то нет никаких оснований
соглашаться с тем, кто говорит о ложности приобретенного таким путем знания.
Ведь очевидно, что оно - самое совершенное знание, какое только доступно людям,
самое большое, на что можно рассчитывать в познании. Поэтому нечего искать
ничего большего. "... В том, обладаешь ли ты достоверностью такого рода или
убеждением прочным и непоколебимым, сомневаться вполне можно" [21], - говорит
Декарт, но, убедившись, что ты имеешь дело с мыслью, основанной на ясных и
отчетливых идеях, можешь быть уверен, что ничего более истинного тебе не найти.
Отвечая Мерсенну, Декарт дает весьма важное разъяснение своего понимания
достоверности положений, воспринимаемых нашим умом ясно и отчетливо. В связи с
этим тезис: "Я не могу подвергнуть сомнению ничего такого, об истинности чего
свидетельствует естественный свет моего разума" [22] - утрачивает жесткость, и
широко распространенное мнение о том, что, абсолютизируя достоверность наших
знаний, этот философ совершенно игнорировал их относительность, оказывается
несостоятельным, во всяком случае неточным.
О том, что, отвечая Мерсенну, философ высказал положения, адекватно передающие
его воззрения, свидетельствуют его высказывания в третьей части "Начал".
Формулируя "очевиднейшие начала", следствием которых, по его мнению, оказываются
все явления природы, подчеркивая, что "маловероятно, чтобы причины, из коих
можно вывести все явления, были ложны" [23], он заявляет: "Все, о чем я буду
писать далее, предлагаю лишь как гипотезу, быть может, и весьма отдаленную от
истины, но все же и в таком случае я вменяю себе в большую заслугу, если все в
дальнейшем из нее выведенное будет согласоваться с опытом, ибо тогда она
окажется не менее ценной для жизни, чем если бы была истинной, так как ею можно
будет с тем же успехом пользоваться, чтобы из естественных причин извлекать
желаемые следствия" [24].
Таким образом, хотя несомненно существуют значительные, радикальные различия
между гносеологической позицией "новых пирроников" и учением Декарта,
решительного противника скептицизма, приписывать ему абсолютное отрицание
относительности наших знаний так же неправомерно, как и приписывать "новым
пирроникам" отрицание неопровержимо верного содержания в составе наших знаний.
Крупнейшие представители скептической мысли XVI-XVII вв. вовсе не были
абсолютными релятивистами, а Декарт не являлся догматиком и "абсолютистом".
Относительно вопроса о соотношении абсолютного и относительного в познании,
вопроса, диалектическое решение которого не было найдено (и не могло быть
найдено) ни "новыми пиррониками", ни Декартом, в работах последнего
высказываются мысли, свидетельствующие о том, что на его гносеологические
воззрения оказала свое влияние гносеология "нового пирронизма".
3. Отношение Декарта и "новых пирроников" к религии. Абсолютную
противоположность картезианской философии и философии представителей
скептической мысли того времени некоторые историки философии усматривают не
только в области гносеологии, но и в их отношении к религии.
Отрицание концепции "двух истин", антирелигиозная, антихристианская,
деистическая или пантеистическая направленность в их работах выражены так
явственно, что это отмечается большинством исследователей. Признает это и Ж.
Шевалье, пишущий, что либертены XVII в. - это монтеньянцы, которые "открыто
нападают на христианскую религию" [25]. Об их скептицизме, "доктрине, которая
воцаряется приблизительно к 1635 г.", Шевалье говорит, что "если этому
скептицизму не неведом бог, то ему неведом Христос" [26], и, как уже отмечалось,
считает позицию Ламота Левайе совершенно нехристианской. Что касается Декарта,
то его мысль, что "все доступное для нас знание о боге может быть доказано
доводами, за которыми никуда не надо обращаться, кроме нас самих" [27], что один
лишь "естественный свет" устанавливает истинность основоположений христианства,
совершенно несовместима с лежащим в основе последнего ревеляционизмом.
Но этот явный разрыв Декарта с христианской традицией не мешает Шевалье
доказывать, что главная заслуга этого мыслителя - восстановление поколебленной
скептиками ортодоксальной традиции.
Между тем первое правило декартова метода - "Никогда не принимать за истинное
ничего, чего я не познал бы с очевидностью" [28]. Единственными путями к истине
здесь признаются интуиция и дедукция. Согласно Декарту, интуиция - это "прочное
понятие ясного и внимательного ума, порожденное лишь светом естественного
разума" [29]. Данная формула и иллюстрирующие ее примеры не оставляют сомнений,
что перед нами интуиция интеллектуальная, не содержащая ничего таинственного,
мистического, источник которой "свет естественного разума", а не
сверхъестественного откровения. На пронизывающем всю философию этого мыслителя
принципе, предписывающем следовать только "естественному свету", покоится и
исходный пункт его "метафизических размышлений" - cogito, где из универсального
сомнения Декарт дедуцирует свое существование и то, что сам он является "душой
или сознанием". "Существование этого сознания я принял, - говорит он, - за
первое начало, из которого вывел наиболее ясное следствие, именно, что
существует бог" [30].
Декарт, разумеется, ни в одной из своих работ не говорит, что вера в истины
откровения противоречит разуму. Он лишь ограничивается замечанием, дословно
повторяющим мысли Монтеня, Шаррона, Ламота Левайе: "Истины, познаваемые путем
откровения" таковы, "что для успешного их исследования нужно... быть более чем
человеком" [31]. Это замечание очень важно, ибо, по Декарту, все, что человек
может знать истинного и о самом себе, и о боге, он находит в себе, в своем
разуме, в интеллекте, естественно присущем каждому из людей. Неоднократные
заявления его о преданности традиционной вере находятся за пределами его
философии. Это не теоцентрическая, а рациоцентрическая философия.
Д. Сиверту поэтому в его статье "Во всем ли сомневался Декарт?" оказалось
нетрудно показать, что сомнение этого мыслителя вовсе не было всеобъемлющим; что
он в самом начале своих рассуждений считал совершенно несомненным существование
и достоверность "дотеологических знаний", т. е. знаний, предшествующих
приобретению знания о существовании бога [32]. Эту особенность картезианской
концепции отмечают многие историки философии, и А. Крессон справедливо
указывает, что, хотя Декарт декларирует, что истины католицизма остаются
"первыми в его вере", "он выдвинул принципы метода, которые, будучи взяты в
строгом смысле, радикальным образом ликвидируют" эти декларации [33]. Но, как мы
видели, этот характерный для картезианской доктрины взгляд, что первыми
выступают определенные акты нашего интеллекта, а познание существования бога
приходит позднее на основе этих актов как их следствие, высказывали до Декарта и
Кастеллион, и Валле, и Монтень, и другие представители "нового пирронизма",
против которого выступил Декарт.
"Новые пирроники", хотя и говорят о рациональной обоснованности существования
бога и некоторых его атрибутов, сами таким обоснованием почти не занимаются.
Декарт же его детально разрабатывает. Он резко отрицательно относится к этим
скептикам. Их нападки на разум, по его мнению, таят в себе опасность полного
отрицания достижимости достоверного знания, обоснование которого он считает
важнейшей задачей. Действительно, опасность агностицизма таит в себе всякая
скептическая доктрина. Тем не менее трактовка соотношения разума и веры вообще,
разума и религиозной, покоящейся на откровении веры в особенности в философии
Декарта гораздо ближе к взглядам "новых пирроников", чем может показаться на
первый взгляд.
Об этой близости религиозных воззрений Картезия к взглядам "нового пирронизма" в
историко-философской литературе обычно не упоминается.
4. О "картезианском скептицизме". И. Дамбская и Р. Попкин иначе расценивают
гносеологию Декарта. Обнаружив, что она в некоторых отношениях близка к "новому
пирронизму", эти историки философии приходят к выводу, что в доктрине этого
мыслителя, хотя он и был уверен, что опроверг всякий скептицизм, в
действительности этот скептицизм содержится. "... Картезианский скептицизм, -
говорит И. Дамбская, - вырос на основе попытки расправиться со скептицизмом, под
влиянием которого сам Декарт несомненно оставался и который он старался
преодолеть, оставаясь на почве общих с ним принципов относительно понятий
истины, познания и объекта (познания)" [34]. "Декарт - скептик поневоле (malgre
lui)"-озаглавил одну из глав о Декарте Р. Попкин [35].
В пользу такого вывода, по мнению этих исследователей, говорят два
обстоятельства.
Во-первых - приведенные выше мысли Декарта о том, что положения, к которым в
процессе познания приводит нас разум, - это лишь гипотезы, могущие оказаться
ошибочными; их приходится принимать лишь поскольку вытекающие из них следствия
подтверждаются опытом или не противоречат ему. Хотя формулируемые им в "Началах"
принципы, по его мнению, покоятся на ясных и отчетливых идеях разума и он
подчеркивает, что их истинность весьма вероятна, он заявляет: "Не решаюсь тем не
менее утверждать, что выдвинутые мною принципы истинны" [36]. Имея в виду
мельчайшие частицы материи, философ пишет: "Так как бог может распределить их
бесконечно различными способами, то какие из этих способов им избраны, мы можем
постичь только опытным путем, но никак не в силу рассуждения. Вот почему мы
вольны предположить любые способы, лишь бы все вытекающее из них вполне
согласовалось с опытом" [37]. Оказывается, знания, даже доставленные разумом,
могут неточно, даже неверно отражать реально существующее положение вещей. Об
абсолютной истинности таких знаний не может быть и речи.
Второе обстоятельство, на которое ссылаются Дамбская и Попкин, состоит в том,
что декартово cogito не только не опровергает доктрины скептиков, но всецело с
ней совпадает. Ведь и античные скептики, и их последователи в средние века и в
Новое время всегда заявляли: то, что нечто представляется моему уму, моему
сознанию определенным образом, абсолютно несомненно. Сомнению они подвергали не
субъективное свидетельство нашего внутреннего опыта, а соответствие этого
свидетельства объективной реальности, существующей вне нас.
Различные представители скептической мысли указывали на то, что, предлагая
подвергнуть сомнению все общепринятые положения (в том числе и те, которые
"новые пирроники" считали несомненными) и провозглашая несомненность одного лишь
cogito, Декарт оказывается в большей мере скептиком, чем они.
Оба обстоятельства, на которые указывают Дамбская и Попкин, действительно имели
место. Близость между Декартом и скептическими идеями его времени существовала,
поскольку и он и они участвовали в подготовке становления философской и научной
мысли Нового времени. "Новый пирронизм" осуществлял главным образом необходимую
для этого негативную деятельность, сокрушая господствовавшие в обществе
традиционные идеи, Декарт же, хотя сделал немало в борьбе с изжившими себя
старыми представлениями, обессмертил свое имя огромным вкладом, который он внес
в позитивную разработку новой науки и новой философии. Но с выводами Дамбской и
Попкина согласиться, разумеется, нельзя. В истории умственной жизни человечества
Декарт явился не сеятелем скептических сомнений в достижимости достоверного
знания, а глашатаем неограниченных возможностей, которыми в этом отношении
располагают люди. Он требует поставить под сомнение почти все положения,
истинность которых никто не считает сомнительной, только до момента, когда будут
найдены (по его мнению, при помощи этого всеобъемлющего сомнения) безусловно
несомненные истины и критерий, позволяющий отличить истину от заблуждения. 3.
Дроздович предлагает поэтому именовать картезианское сомнение не
методологическим скептицизмом (как поступают многие историки философии), а
методологическим критицизмом, "поскольку он имеет мало общего с собственно
скептицизмом" [38].
Отличие его позиции от позиции скептиков его времени состоит также в том, что
"новые пирроники", поглощенные своей борьбой против догматизма традиционных
воззрений, обратив внимание на важную роль, выполняемую в познании мышлением,
наблюдениями и экспериментами, не заметили той роли, которую играет в научном
мышлении метод достижения достоверного знания и логические средства, какими это
мышление пользуется для достижения такого знания, и - что особенно важно - того
исключительно большого значения, какое приобрела математика в новой науке,
складывавшейся в процессе научной революции. Поскольку из их поля зрения выпали
эти важнейшие в XVII в.
проблемы, они относились к математике так же, как ко всем прочим наукам. То, что
Декарт идеалистически истолковывал специфические особенности математических
знаний, отнюдь не умаляет важности того, что он на эти особенности - строгую
точность, всеобщность, необходимость истин математики - указал, и того, что
именно он, считая образцом совершенного знания положения, носящие математический
характер, добивался того, чтобы и в философии и в других науках была достигнута
такая же достоверность и точность, каких, в отличие от прочих наук, удалось в
его время достичь только математике и механике. Как справедливо указывает В. Ф.
Асмус, в понимании теоретико-познавательного значения вопроса о методе
достижения достоверного знания Декарт существенно превзошел Гоббса и Гассенди
[39]. То, что Картезию не удалось найти решение этого вопроса, отнюдь не умаляет
значения того, как он его поставил. Постановка проблемы метода - великая
историческая заслуга Декарта.
Непосредственно примыкая к мыслям, высказанным в XVI в. Санкезом, Декарт не
только показывает, что оперирование силлогизмами (к которому в трактовке
схоластов сводится все мышление) может служить только для изложения и
доказательства того, что было открыто прежде, и не только подчеркивает
необходимость выяснить, какими средствами открываются новые, ранее неизвестные
истины, но и исследует аксиомы и определения, гипотезы и дедукцию - логические
формы, применяемые в научном познании на теоретическом его уровне, формы,
позволяющие получать новые результаты. Ценные исследования, выполненные Декартом
в этом направлении, позволили пошедшему дальше по пути, проложенному Декартом,
Паскалю дать первое научное описание логического строения дедуктивной теории.
У Декарта мы находим и высказывания, в которых явственно выражается мысль, что
истинность добываемых людьми знаний относительна, и высказывания, в которых не
менее отчетливо выражается мысль о том, что в человеческих знаниях, добытых и
обоснованных должным образом, содержатся несомненные истины. Первую из этих
мыслей Попкин расценивает как скептицизм, вторую - как догматизм. Декарт, пишет
этот исследователь, должен был остановить свой выбор на одной из данных мыслей,
так как они абсолютно исключают друг друга. Но он уклонился от этого выбора, в
результате чего и его выступление против скептицизма, и его критика догматизма
потерпели полное фиаско.
Но признавать, что в знаниях, хотя они и покоятся на естественном свете разума,
многое может оказаться неточным, даже неверным, вовсе не значит быть скептиком.
А опровергать тех, кто провозглашает сомнительность или ложность всех
результатов познавательной деятельности людей, тех, кто отрицает достижимость
достоверного знания, и доказывать, что в информации, доставляемой этой
деятельностью, имеется совершенно верное, несомненно истинное знание (как
поступал Декарт), вовсе не значит быть догматиком. Доктрина великого новатора в
науке и в философии не была ни скептической, ни догматической. Хотя критика,
которой он подвергал догматизм, агностицизм, скептицизм в ряде отношений была
непоследовательной, для выявления несостоятельности этих гносеологических
концепций она сыграла выдающуюся роль.
5. Скептические идеи Паскаля: абсолютное и относительное в познании, истина и
заблуждение. Хотя картезианская философия явилась огромным шагом вперед по
сравнению с "новым пирронизмом", не все присущие последнему диалектические идеи
получили развитие у Декарта. Иначе обстоит дело в философии Паскаля. Паскаль
отвергает не только возможность логически вывести из принципов, извлеченных из
врожденных идей или из какого-либо другого источника, безукоризненно точные
знания обо всем, что есть и может быть на Земле и на небесах, но и возможность
при помощи какого-нибудь набора принципов безупречно точно, абсолютно
безошибочно и исчерпывающе полно объяснить одно какое-то явление природы.
Исследуя все, что мешает полноте и безошибочной точности познания, он указывает
на ограниченность круга предметов и явлений, доступных нашему наблюдению.
Объекты меньше или больше некоторых размеров, звуки громче или тише определенных
границ, свет, яркость которого выше или ниже известных пределов, теплоту выше
или ниже некоторых границ - мы не воспринимаем. Точность приобретаемых нами
знаний часто страдает от того, что на мышление людей значительное влияние
оказывают страсти и воображение. Их власть очень сильна над всеми людьми, даже
над теми, которые в
...Поділитися у соцмережах
