Жанр: Философия
Скептицизм в философии
...он постоянно вмешивается в их дела. Но все это - свойства человеческие и
совершенно нелепо приписывать их богу, который коренным образом отличается от
людей. Так под предлогом доказательства бессилия разума, его неспособности
достичь знания о боге в "Апологии" выясняется антропоморфность представлений о
личном боге, о провидении.
94
Затем Монтень предлагает заимствованное им у Секста Эмпирика деление философских
учений на три группы: считающих, что они нашли истину (догматиков),
утверждающих, что ее достичь невозможно ("академиков"), и тех, кто продолжает
поиски истины, полагая, что вопрос о том, можно ли ее достичь, остается
открытым. Догматиков и академиков Монтень критикует, а пирронизм обстоятельно
излагает и защищает. Если множеству людей, "следующих либо обычаю своей страны,
либо наставлениям родителей", пишет он, разрешается быть рабами внушенных им
воззрений, "то почему пирроникам нельзя разрешить воспользоваться свободой и
рассматривать вещи без какого бы то ни было обязательства и рабства?" [25].
В пользу тезиса скептиков, что истинность наших знаний не доказана, приводится и
то соображение, что познанные нами законы природы - это законы лишь нашего мира;
между тем "ни в чем другом твой разум не опирается на большее правдоподобие и на
более веские основания, нежели тогда, когда он убеждает тебя в существовании
множества миров ... В это верили побуждаемые доводами разума знаменитейшие умы
прошлого и даже некоторые наши современники, поскольку в мироздании, которое мы
наблюдаем, нет ни одного предмета, существующего в единственном числе" [26]. Эту
явно противоречащую Библии мысль Монтень подкрепляет цитатами из Лукреция.
3. Защита скептицизма; провозглашение его ценности для веры. В сущности, говорит
Монтень, скептиками были все самые мудрые философы. Это тоже рассматривается как
довод в пользу пирронизма.
Тут Монтень выдвигает в защиту пирронизма довод, занимающий совершенно особое
место во всем его труде: "Из того, что придумали люди, нет ничего более
правдоподобного и более полезного, чем пирронизм. Благодаря ему человек
оказывается голым и опустошенным; признающим свою прирожденную слабость и
готовым признать некую высшую силу; лишенным человеческого знания и тем более
способным вместить в себя знание божественное; лишенным собственного суждения,
что освобождает место для веры; ни неверующим, ни устанавливающим какую-то
догму, противоречащую общепринятым взглядам; смиренным, покорным, уступчивым,
усердным ... это - чистый лист бумаги, на котором перст божий может начертать
все, что ему благоугодно" [27].
Это - декларация, провозглашающая скептицизм самым лучшим средством внедрения и
укрепления веры, декларация, которая должна обезоружить любую попытку
заподозрить философа в ереси.
Все следующие за этим рассуждения сначала имеют своей задачей показать
посредством критического рассмотрения наших знаний о природе, о человеке, его
теле и его душе, что все эти знания не могут претендовать на безошибочность.
После этого дается критика наших орудий познания - мышления и ощущений, чем и
завершается "Апология". По форме, всячески выпячиваемой автором, часто
повторяющим, что он верный сын церкви, его рассуждения выглядят вполне
благонадежными. Иначе обстоит дело с их содержанием.
Главное обвинение, предъявляемое Монтенем ученым его времени, состоит в том, что
они провозглашают несомненными истинами свои предположения, основанные не на
самостоятельном исследовании фактов, а на принципах, выдвинутых авторитетами,
которым верят слепо. Если данные принципы признать, то тем самым будет предрешен
вопрос о положениях, которые из них следуют. Необходимо, однако, проверить эти
принципы. Тут Мон-тень делает приведенное выше заявление, что любое утверждение
и его отрицание равно убедительны, если разум не установит различия между ними,
и что в первую очередь надо отдать под суд разума общие принципы, "тиранящие
нас" и часто ложные.
У нас нет достоверных знаний о том, что собой представляет наше сознание,
говорит автор "Апологии", излагая различные, противоречащие друг другу мнения
философов по данному вопросу. Однако в самом разгаре этого типично скептического
рассуждения Монтень, все время пользующийся разноголосицей философских
воззрений, чтобы показать нашу неспособность решить этот вопрос, вдруг сам
предлагает вполне определенное его решение. "Несомненно, - заявляет он, - что
наши суждения, наш разум и наши духовные способности всегда зависят от движений
и изменений тела" [28]. Опираясь на это положение, которое Монтень старательно
доказывает, наш скептик объявляет "наиболее правдоподобным философским
воззрением" взгляд, что носителем сознания является мозг; это, пишет он,
доказывается тем, что повреждения мозга вызывают нарушения духовной
деятельности.
Э. Калло утверждает, что результат, к которому приходит монтеневский скептицизм,
- "окончательное крушение нашего познания и упразднение понятия истины" [29];
что Монтень "отнимает у нас всякую надежду" приобрести хотя бы в отдаленном
будущем достоверное знание о чем-нибудь. "После него книгу науки необходимо раз
навсегда закрыть" [30]. Сходным образом высказываются Ж.-И. Пуайу [31], А. Ф.
Лосев [32] и некоторые другие исследователи. В "Апологии" речь об упорных
усилиях, предпринимаемых общепринятыми мнениями и религиозными верованиями и
направленных на обуздание и ограничение разума, который тем не менее ускользает
от всех оков и преград, ведется тоном, создающим впечатление, будто автор на
стороне тех, кто ставит рогатки на пути разума. Но среди этих рассуждений, повидимому,
направленных против разума, против его способности достичь достоверных
знаний, вдруг оказывается большая тирада, с горечью говорящая о порабощении
мысли в современном автору обществе и с завистью рисующая свободу, которой
пользовался разум и основанные на нем исследования в античном мире. И эта тирада
и последующие высказывания Монтеня показывают, насколько далека его позиция не
только от антиинтеллектуализма, но и от агностицизма, который ему приписывают Э.
Калло, Ж.-И. Пуайу, А. Ф. Лосев и другие авторы.
"Апология" подводит к выводу, что человеческий интеллект, неспособный познать
все, что есть на свете, пригоден для познания некоторой, сравнительно малой
части мира, т. е. что есть границы, перешагнуть которые интеллект в своей
познавательной деятельности не может. Но тут же автор обнаруживает, что
поставить границы разуму невозможно; если он сумел познать некоторые вещи, то
сумеет познать все; если он в силах решать одни познавательные задачи, то ему по
плечу и все остальные. Но противоположные решения почти всех вопросов,
предлагаемые самыми выдающимися мыслителями, смена одних мнений другими
свидетельствуют о другом, о том, что безошибочного знания разум не сможет
достичь ни в одной области.
Несколько более однозначно высказывается Монтень, обсуждая чувственное познание.
Указав на различие между субъективистской формулой Протагора (для каждого
истинно то, что ему кажется), сенсуализмом Эпикура (все наши знания покоятся на
ощущениях) и рационализмом Платона (истину доставляет не ощущение, а мышление),
Монтень недвусмысленно присоединяется к сенсуалистической точке зрения: "Всякое
познание пролагает себе путь в нас через чувства - они наши господа... Знание с
них начинается и ими завершается. В конце концов мы знали бы не больше, чем
камень, если бы не знали, что существует звук, запах, цвет, вкус, мера, вес,
мягкость, твердость, шероховатость, гладкость, ширина, глубина. Это основа, это
принцип, на котором зиждется все здание нашей науки" [33].
Но сразу же после этого Монтень один за другим приводит все доводы против
достоверности ощущений, какие были известны в его время. Тут и указание на то,
что нам, возможно, недостает каких-нибудь органов чувств, и описание оптических,
акустических, осязательных иллюзий. При восприятии мы, указывает кроме того
Монтень, не соприкасаемся непосредственно с внешними предметами. Мы воспринимаем
их через посредство органов чувств, а они содержат в себе не внешние предметы, а
только свои собственные впечатления, но впечатление и внешний объект - вовсе не
одно и то же. Что касается утверждения о сходстве между восприятиями и
вызывающими их внешними объектами, то, не общаясь непосредственно с этими
объектами, мы не можем обнаружить это сходство, "так же, как человек, не знающий
Сократа, увидев его портрет, не может сказать, что он похож на Сократа" [34].
Для проверки того, верно ли ощущения осведомляют нас о действительности,
необходимо средство, способное осуществить такую проверку. Но чтобы
удостовериться в пригодности данного средства для этой цели, необходимо другое
средство, способное проверить, может ли первое средство надежно проверить наши
ощущения. Для проверки второго средства необходимо третье, и так до
бесконечности: здесь полностью воспроизводится соответствующая мысль греческих
скептиков.
Наконец, против ощущений выдвигается тот довод, что и ощущаемые объекты и
ощущающий субъект претерпевают непрестанные изменения. В знаниях, почерпнутых из
ощущений, нет ничего неизменного, надежного, несомненного, в них вполне возможны
грубые ошибки. Разбранив эпикурейцев за их требование всецело довериться органам
чувств, автор "Апологии" заявляет: "Если верно то, что говорят эпикурейцы, а
именно, что в случае ложности сообщаемого ощущениями у нас нет никаких знаний; и
если верно также мнение стоиков, что сообщаемое ощущениями настолько ложно, что
не может дать никакого знания, то мы заключаем в ущерб обеим этим великим
догматическим школам, что знания вовсе не существует" [35]. Это уже не
скептическая, а агностическая формула.
Но, читая Монтеня, не следует спешить с выводами: в ряде мест своего
произведения он решительно отвергает агностицизм.
4. Монтень о религии. Фриденталь пишет о Монтене: "Великие вопросы - Бог,
бессмертие души, человек и вечность - он спокойно предоставлял теологам, пусть
они их беспокоят" [36]. Дж. Цейтлин тоже находит, что "религия находилась вне
его (Монтеня) интересов" [37]. В действительности же религиозным проблемам в
"Опытах" уделяется очень много внимания.
Монтень энергично выдвигает и обосновывает положение: мы создали бога по нашему
образу и подобию, хотя о том, что это положение есть антитезис занимающему
важное место в христианской религии положению, что бог создал человека по образу
и подобию своему, Монтень, разумеется, даже не упоминает. "Мы обладаем жизнью,
свободой воли, почитаем доброту, милосердие и справедливость, следовательно, эти
свойства присущи богу" [38] - именно подобные умозаключения, говорит автор
"Опытов", являются единственным основанием веры в то, что бог справедлив,
разумен, милосерден и т. п. На самом же деле такие умозаключения свидетельствуют
лишь об антропоморфичности наших представлений о боге. И доказательства того,
что он существует, и опровержение этого, и свойства бога - все это создается
человеком, который судит обо всем по себе. Сколько бы мы ни усиливали свои
собственные качества, сколько бы ни возводили их в превосходную степень, они не
могут быть свойствами бога [39]. Тут же Монтень, одобряя их, приводит слова
Ксенофана, что животные, если б они обзавелись богами, создали бы их, как и мы,
по своему подобию. Раз богом называют первопричину вещей, т. е. нечто коренным
образом отличное от человека, то ни разума, ни способности различать добро и
зло, ни доброты и т. п. приписывать ему нельзя. Цитируя соответствующие
высказывания Лукреция, Монтень солидаризуется с ними, а также присоединяется к
мнению Аристотеля, что не может быть и речи о добродетельности бога так же, как
и о его порочности.
Веру во всемогущество бога автор "Опытов", по-видимому, тоже рассматривает как
возведенное нами в превосходную степень представление о силах человека. От
своего имени он этого не говорит, но, заявив, что исключительно мудрым человеком
был Плиний, излагает его мнение по данному вопросу. "Для человека, говорит он
(Плиний. - В. Б.), немалое утешение видеть, что бог не все может: так, он не
может покончить с собой, когда ему
захочется, что является наибольшим благом в нашем положении; не может сделать
смертных бессмертными; не может воскресить мертвого; не может сделать живого
неживым, а того, кому воздавались почести, не получавшим их... Наконец... он не
может сделать так, чтобы дважды десять не было двадцатью. Вот что он говорит! Но
всем этим не должен был бы осквернять свои уста христианин" [40]. Тем не менее
охотно оскверняет всем этим свои уста Монтень, буквально ни слова не говорящий в
опровержение изложенных им богохульных рассуждений.
Таким образом, вера в личного бога критикуется в "Опытах" как проявление
антропоцентризма. Проявлением последнего Монтень считает и вторую особенность
всех существовавших и существующих религий - веру в то, что божество занимается
устройством дел и судеб человеческих.
Сообщая, что стоики, разделявшие эту веру, выступали против взглядов Эпикура,
отрицавшего вмешательство богов в дела людей, автор "Опытов" становится на
сторону Эпикура и сурово осуждает стоиков, которые "кощунственно связали бога с
судьбой". "...Мы постоянно приписываем богу события, имеющие для нас особенно
важное значение; поскольку эти события много значат для нас, нам кажется, что
они важны и для него" [41], но это свидетельствует лишь об антропоморфичности
наших представлений о боге. Здесь излагаются взгляды Страбона, отрицавшего
вмешательство бога не только в дела людей, но и во все совершающееся в природе,
которая, по Страбону, лишена чувств, разума, воли, вообще - сознания и в которой
все происходит в силу естественной необходимости. Тут цитируется также
соответствующее изречение Эпикура. Эти мысли, отрицающие существование
Провидения, излагаются без какой бы то ни было критики.
Отрицание божественного вмешательства в дела людей делает бессмысленным молитвы
- взгляд еретический с точки зрения любой религии. Вот что об этом говорится в
"Опытах": "...наибольшее безумие постигает тех, кто обращается непосредственно к
богу или к судьбе... словно она имеет уши, чтобы услышать нашу словесную
бомбардировку" [42]. Тех, кто со своими мольбами обращается к богу, "Опыты"
уподобляют фракийцам, которые во время грозы осыпали небо тучей стрел, стремясь
таким способом "образумить разъяренного бога".
С мыслью Монтеня о том, что бога не интересуют дела и судьбы человеческие,
связано его отношение к третьей особенности всех религий - к вере в воздаяние:
раз богу нет дела до наших, людских проблем, нечего ожидать от него наград за
наши добрые деяния и наказания за дурные. Другой довод против веры в воздаяние,
приводимый здесь, - указание на то, что если без воли божьей ни один
человеческий поступок не совершается, то за эти поступки отвечает бог, а не
люди: они не заслуживают ни награды, ни кары. Важный довод, выдвигаемый в
"Опытах" против учения о воздаянии, - поведение сторонников этого учения.
Монтень приводит высказывания двух греческих противников религии - Дио99
гена и Антисфена Последний в ответ на слова жреца, что посвятившие себя служению
богу получат за гробом вечные блага, сказал: "Почему же ты сам не умираешь, если
веришь этому?" Если бы христиане, замечает здесь Монтень, действительно верили в
ожидающее их на том свете вечное блаженство, то не испытывали бы такого страха
перед смертью, какой владеет ими.
Против этого учения он выдвигает и такое соображение (которое за ним повторил
Боден): нелепо, чтобы низкие люди удостоились вечного блаженства лишь потому,
что они - христиане, а лучшие, честнейшие, благороднейшие были обречены на
вечные муки только потому, что не признали или вообще не знали этой религии.
5. Отношение к христианству. О. Байи пишет о Монтене, что "его пирронизм и его
христианство шествуют бок о бок, не трогая друг друга", что "содержание "Опытов"
дает одинаково убедительные доводы и тем, кто видит в Монтене
коленопреклоненного верующего, и тем, кто в нем видит дьявольски неверующего"
[43]. Но многие историки философии приписывают ему фидеистический агностицизм. К
их числу (подобно упоминавшимся Э. Калло и Ж.-И. Пуайу) принадлежит и Р. Рихтер.
Он утверждает, что Монтень считал критерием истины откровение, оно для него
"единственный ее критерий, поскольку развитой скептицизм исключил все иные
средства проверки" [44], доказав недостижимость истины рациональными средствами.
Аналогичным образом интерпретируют скептицизм Монтеня Ф. Гуго, Ж. Гитон,
заявляющий, что "Опыты" - это "апология христианской религии", Ф. Дювиар, А.
Тибоде, Ж. Шевалье, обнаруживший полное "единодушие между скептицизмом
французского дворянина и пламенным мистицизмом дочери Испании" святой Терезы
[45].
Сходные взгляды встречаются и в марксистской историко-философской литературе. И.
Дамбская пишет о Монтене, что его "скептицизм в отношении рационального
познания... побуждает ум, жаждущий достоверности и неспособный собственными
усилиями ее найти, искать убежища в вере" [46]. А. Ф. Лосев считает, что автор
"Опытов" "не только защищал интересы церкви... он и теоретически являлся самым
настоящим католиком... Он являлся сторонником доктрины... которая требует
признавать истины веры именно вследствие недостатков и слабости человеческого
разума" [47]. А. Кася тоже характеризует Монтеня как "одного из бесспорно верных
сыновей католической церкви" [48].
Говоря о религии, Монтень очень часто в самых благочестивых выражениях
подчеркивает свою беспредельную преданность христианству, свою бесприкословную
покорность церкви, порочность атеизма и т. п. Такие заявления носят обычно
декларативный характер. В немногих случаях, когда в пользу христианства
приводятся доводы, они сводятся к ссылкам на авторитеты, цена которым в устах
такого антиавторитариста, каким был этот скептик, невелика. И совсем уж редко в
"Опытах" можно прочесть, что христианская религия зиждется "на вечном фундаменте
слова божия".
Но какое место занимает "слово божье" в этом произведении, содержащем около 400
заимствований из Плутарха, сотни цитат из безбожников, особенно Эпикура,
Лукреция, Лукиана, а также из Сенеки, Цицерона, Горация, Вергилия, Платона,
Демокрита и из других античных и современных Монтеню авторов? Среди трех тысяч
цитат, приводимых в "Опытах", лишь четыре из Евангелия, четырнадцать из посланий
апостола Павла и около дюжины из Ветхого завета. Даже из этих немногочисленных
изречений Священного писания часть не имеет никакого отношения к обоснованию
христианства.
На это обстоятельство обратили внимание многие ученые, исследовавшие "Опыты".
"Каким бы невероятным это ни казалось, - пишет, например, М. Вейлер, - Христос
отсутствует в этой книге" [49]. Ф. Жансон тоже отмечает, что Монтень "почти
никогда не думает о Христе", что "он, по-видимому, был совершенным невеждой в
отношении Нового завета" [50]. Автор "Опытов", говорит А. Жид, "часто занимается
религией, но никогда не занимается Христом. Ни разу он не ссылается на его
слова; сомнительно, читал ли он когда-нибудь Евангелие, или скорее - несомненно,
что он никогда его как следует не прочитал" [51]. Даже Ж. Гитон, особенно
настойчиво доказывающий, что "Опыты" - "апология христианской религии",
признает, что их автор "вовсе не говорит о Христе" [52].
Все монтеневеды вынуждены считаться с тем фактом, что автора, с жадным интересом
обсуждающего жизнь выдающихся людей и события, описанные в античной и
современной ему литературе, живо откликающегося на идеи, с какими он в этой
литературе встречается, вовсе не интересуют ни идеи "слова божьего", ни лица и
события, фигурирующие в Писании. Они в "Опытах" не только не обсуждаются, но
даже почти не упоминаются. Этот факт настолько очевиден, что никто его и не
пытается оспаривать.
Теперь уместно вернуться к описанному выше противоречию между провозглашенной
Монтенем целью "Апологии Раймунда Себундского" и фактическим ее содержанием.
Наличие здесь явного противоречия не решается оспаривать большинство западных
исследователей Монтеня, даже приписывающих ему фидеизм (П. Виллей, Ж. Пляттар и
др.). "Это противоречие столь разительно, - говорит Ж- Пляттар, - что побудило
подозревать Монтеня в неискренности" [53]. Почти все исследователи признают, что
создать большое произведение, опровергающее те положения, которые он обещал
защищать, Монтель не мог бессознательно, нечаянно. Он делал это преднамеренно,
обдуманно. Всем его заявлениям верить просто невозможно: многие из них полностью
исключают друг друга. "Апология" - отмечают многие ученые - тщательно
продуманное произведение [54]. Ее содержание подчинено определенной задаче.
Какой?
В отличие от Эразма, Кастеллиона и их единомышленников, убежденных в
рациональной обоснованности истин христианства, в центре внимания гуманистовсовременников
Монтеня, представлявших более поздний этап развития скептической
мысли (особенно Валле, Боден), и самого автора "Опытов" (впервые опубликованных
в 1580 г.) глубокое противоречие между самостоятельно вырабатываемым,
рационально обоснованным знанием и истинами христианства, принимаемыми на веру,
не нуждающимися в разумных основаниях. Монтень как скептик мог поставить перед
"Апологией" одну из следующих задач:
1. Либо посредством скептицизма подорвать доверие к рациональному знанию, чтобы
проложить дорогу освященной древностью, традициями, авторитетами иррациональной
христианской вере;
2. Либо подвергнуть скептической критике любые, в том числе и религиозные
взгляды, некритически принимаемые на веру под давлением среды, традиций,
авторитетов, чтобы расчистить путь непредубежденному исследованию
действительности и самостоятельной выработке рационально обоснованных знаний и
убеждений;
3. Либо провозгласить универсальный скептицизм, который, в отличие от античных
пирроников, ставит на одну доску разумно доказываемые положения и то, что
принимается на веру без какого бы то ни было исследования и обдумывания;
заявляя, что и первое и второе нельзя считать ни истиной, ни заблуждением, ибо
для таких утверждений нет достаточно убедительных оснований.
Хотя Монтень заявляет, что преследует первую из этих задач, большое количество
прозрачных намеков указывает на декларативный характер таких заявлений. Но
иногда он выражается яснее. Крайности, пишет он, сходятся: веруют самые
просвещенные и самые невежественные. Последние "становятся добрыми христианами,
которые из почтения и покорности веруют простодушно... Крупные умы, более
основательные и проницательные, становятся добрыми верующими иного рода: путем
продолжительного и благочестивого изучения они проникают в самый глубокий и
темный смысл Писания и постигают сокровенную тайну нашей церкви"... [55].
Но убежден ли Монтень в том, что в подлинный смысл Писания проникают "крупные
умы", длительно и благочестиво его изучающие? Ведь он пишет, что "утверждения
тех, кто собирается сократить и прекратить наши разногласия, призвав для их
разрешения подлинные слова Библии, звучат насмешкой... разве толкование древних
текстов вызывает менее острые и гневные споры, чем обсуждение современных
произведений?" [56]. И в этом, и в ряде других мест "Опытов" показывается, что в
Писании при достаточной искусности (приобретаемой как раз "продолжительным
изучением" священных текстов) можно вычитать все, что угодно. "Крупные умы" -
это на самом деле те самые господа, занятые лишь комментированием текстов вкривь
и вкось, которые так часто и так сурово осуждаются в "Опытах".
Но самое интересное - это монтеневская характеристика третьей категории людей,
занимающей промежуточное положение между невеждами и "крупными умами". "В умах
средней силы и средних способностей зарождается ошибочность мнений; эти умы
следуют видимости здравого смысла и имеют некоторое основание приписывать нашей
простоте и глупости то, что мы придерживаемся проторенной дороги... Метисы,
пренебрегшие первой ступенью полной безграмотности и не сумевшие достичь ступени
высшей (сидящие между двух стульев, к числу которых принадлежу я и многие
другие), опасны, глупы, докучливы. Это они вносят смуту в мир. Впрочем, что
касается меня, то я стараюсь, насколько могу, вернуться к своему первоначальному
естественному состоянию, которое я напрасно старался покинуть" [57].
Оказывается, из трех категорий, на которые философ делит своих современников,
лишь одна состоит из неверующих, и именно к ней он причисляет самого себя. При
этом, называя себя и своих единомышленников глупыми, вносящими смуту, Монтень
тут же указывает, что они руководствуются здравым смыслом и имеют основание
объяснять религиозность людей их "простотой" и глупостью.
Здесь, разумеется, не обошлось без заверений в том, что автор жаждет
возвратиться в "естественное состояние". Но чего стоят эти слова в устах
человека неутолимой любознательности, для которого жизнь без непредубежденного
самостоятельного рационального изучения действительности, без обдумывания и
взвешивания различных решений волнующих его философских, этических, политических
проблем, без постоянной интенсивной умственной деятельности лишена всякого
смысла. Л. Брюнсвик справедливо пишет об этом: "Чему соответствует, какое
значение имеет желание или поползновение возвратиться к безотчетному состоянию
ребенка у человека, который весь - рассуждение, весь - рефлексия, который
посвящает большую часть своего времени ознакомлению с тем, что могут предложить
его любознательности прошлые века?... Не есть ли это не что иное, как еще одно
проявление того притворного смирения, в котором так часто находит для себя
удовольствие автор "Опытов"?" [58].
Подобное Агриппе и Санкезу, Монтень - один из немногих гуманистов, осмелившихся,
показывая нелепость веры в существование колдунов, ведьм, отравителей, выступить
в защиту несчастных жертв этого предрассудка. Но
...Поділитися у соцмережах
