Жанр: Философия
Скептицизм в философии
...птицизм XVI в. в свете данной концепции есть не деструктивное течение мысли,
не учение, потрясающее устои средневековья, а учение конструктивное, средство
спасения этих устоев, средство успокоения сил, поднявшихся на борьбу со старым
обществом и его идеями, орудие, призванное обуздать "дух свободного
исследования", разум, помешать его борьбе против традиционных верований. В
книге, посвященной скептицизму
84
XVI-XVII вв., Р. Попкин доказывает, что "новый пирронизм" XVI в. был важнейшим
идейным оружием Контрреформации [43]. Фидеистическую ориентацию приписывает
скептицизму XVI в. П. Вилей. Были тогда и скептики, прикрывавшие лояльными
заявлениями неверие, признает он. Но позиция скептика, поносящего разум во имя
веры, была предосторожностью, вуалирующей смелые мысли, лишь у немногих
гуманистов. Однако "эта позиция была бесспорно искренней у большинства" [44].
Аналогичным образом характеризуют скептицизм этого времени Г. Трюк (1946), П.
Баррьер (1948), Г. Фридрих (1949), Ж. Шевалье (1956), Ж. Кальве (1956) и другие
западные историки философии.
По сути дела, развиваемая этими авторами интерпретация скептицизма XVI в.
восходит к мыслям, высказанным еще в XIX в. и начале XX в. В обширном труде Р.
Рихтера "Скептицизм в философии" отличие скептической мысли Ренессанса от
античного скепсиса усматривается в том, что греческие пирроники не могли
обнаружить никакого критерия истины, а ренессансный скептицизм его нашел; для
него несомненный источник истины - божественное откровение. О том, что
скептицизм данной эпохи находился "в согласии с позитивным откровением бога"
[45], писал в начале XX в. Куно Фишер. По Виндельбанду, "этот скептический образ
мыслей мог прекрасно поладить с верой" [46].
Большинство западных ученых находит, что антифидеистический, тем более
антихристианский скептицизм - явление для этой эпохи нетипичное, что для нее
характерен пирронизм, для которого доказательство бессилия разума - средство
укрепления веры. Эти авторы различают два этапа, две степени развития "нового
пирронизма". Те, кто дошел до первой степени скептицизма, не оспаривали
способность разума успешно познавать естественные явления природы и общества, но
считали его бессильным постичь сверхъестественные истины откровения", доступные
только вере. Те же, кто пошел дальше в своем скептицизме, находили, что для
разума недостижимо также и познание научных истин.85
Анализ фактических данных, рассмотренных в названных главах, позволяет выделить
три стадии, которые проходит в своем развитии мысль большинства "новых
пирроников" XVI в.
На первой стадии в их работах перед нами скептическая и рационалистическая
критика схоластики, догматизма, авторитаризма, фидеизма, нетерпимости,
унаследованных от средневековья и поддерживаемых церковью и властями. Эти
пирроники убеждены, что их скептицизм, разоблачая ложность и вредность
традиционных религиозных представлений, укрепляет подлинное христианство, за
истинность которого ручается не слепая вера, а покоящееся на опыте и разуме
знание. Сущность христианства при этом усматривается главным образом в
совокупности определенных этических принципов. Эразм положил начало этому этапу
развития "нового пирронизма", но наиболее полное выражение последний получил во
взглядах Кастеллиона.
В связи со значительным усилением жестоких преследований, обрушиваемых
сторонниками противоборствующих религиозных течений и друг на друга, и на тех,
кто со скептических позиций отваживается выступить против теории и практики не
некоторых, а всех ведущих между собой борьбу течений христианства, - появляются
и получают широкое распространение работы, подвергающие всесторонней
скептической и рационалистической критике экзегетику и вербализм оторванной от
действительности схоластической науки, преклонение перед авторитетами,
догматизм, фидеизм, фанатизм, короче - весь традиционный образ мышления, но
обходящие молчанием религиозную проблематику. Таков второй этап развития
скептической мысли XVI в. Самым крупным и ярким его выразителем явился Санкез.
Но некоторые гуманисты рассматриваемого столетия в своем пирронизме заходят
значительно дальше. Не ограничиваясь острой критикой господствующих в феодальном
обществе философских, научных, этических, социально-политических представлений,
проникнутых авторитаризмом, догматизмом, фидеизмом, они завуалированно или даже
открыто выступают с деистических позиций против христианства. Воззрения
некоторых представителей этой третьей стадии развития "нового пирронизма" мы в
настоящей главе рассмотрели. Философские взгляды самого выдающегося и самого
влиятельного ее выразителя, одного из крупнейших мыслителей Возрождения - Мишеля
Монтеня - мы рассмотрим в следующей главе.
1 Цит. по: Dilthey W. Das naturliche System der Geistwissenschaften im XVIII
Jahrhundert // Archiv fur Geschichte der Philosophie. 1892. S. 488.
2 Agrippa von Nettesheim. Die Eitelkeit und Unsicherheit der Wissenschaften und
die Verteidigungsschrift. Munchen, 1913. S. 11.
3 Ibid.
4 Ibid. S. 126.
5 Рожицын В. С. Джордано Бруно и инквизиция. М., 1956. С. 160.
6 Цит. по: Villey P. Les sources et devolution des Essais de Montaigne. P.,
1933. T. II. P. 164.
7 Цит. по кн.: Busson H. Le rationalisme dans la litterature francaise de la
Renaissance. P., 1957. P. 236.
8 Ibid.
9 Ibid.
10 Ibid.
11 Sanchez F. Que Nada Se Sabe. Buenos Aires, 1944. P. 65. Это основной труд
Санкеза, опубликованный им в 1581 г. на латинском языке, - Quod nihil scitur ("О
том, что ничего неизвестно"). Здесь цитируется его издание на испанском языке.
12 Ibid. P. 80.
13 Ibid.
14 Ibid. P. 74.
15 См.: Ibid. P. 83-84.
16 Ibid. P. 74.
17 Ibid. P. 63.
18 Ibid. P. 137.
19 См., напр.: Dreano M. La pensee religieuse de Montaigne. P., 1936. P. 256257;
Copleston Fr. A history of philosophy. L., 1955. Vol. 8. P. 230.
20 Vallee G. La beatitunde de Chretiens ou la Fleo de la Foy // Le libertinage
an XVIII siecle. Melanges. P., 1920. T. 7. P. 24.
21 Ibid. P. 26-27.
22 Ibid. P. 25.
23 Ibid.
24 Ibid.
25 Ibid. P. 28.
26 Ibid. P. 29.
27 Ibid. P. 28.
28 Ibid. P. 24-25.
29 Ibid. P. 27.
30 Bodin J. Heptaplomeres. В., 1841. S. 13.
31 См.: Ibid. P. 51.
32 Ibid. P. 15.
33 Деперье Б. Кимвал мира. Новые забавы. М.; Л., 1946. С. 23.
34 Луппол И. К. Бонавентур Деперье // Деперье Б. Кимвал мира. С. XIX.
35 Цит. по: Busson H. Op. cit. P. 114.
36 Ibid. P. 114-115.
37 Renaudet A. Humanisme et Renaissance. Geneve, 1958. P. 253.
38 Febvre L. Le probleme de l'incroyence en XVI-e siecle. P., 1942. P. 382.
39 Copleston Fr. Op. cit. P. 228-229.
40 См.: Fischl J. Geschichte der Philosophie. Graz; Salzburg; Wien, 1950. Bd.
II. S 52
41 Dreano M. Op. cit. P. 258.
42 Cresson A. Les courants de la pensee francaise. P., 1927. T. I. P. 5.
43 См.: Popkin R. The history of scepticism from Erasmus to Spinoza. P. 47.
44 См.: Villey P. Compte rendu sur le lure de H. Janssen... // Revue d'histoire
litteraire de la France. 39 annee. P., 1932. P. 460.
45 Фишер К. История новой философии. СПб., 1906. С. 111.
46 Виндельбанд. В. История новой философии. СПб., 1913. С. 18.
6 РАЗВИТИЕ "НОВОГО ПИРРОНИЗМА" В XVI ВЕКЕ
(продолжение) (М. Монтень)
1. Отношение к общепринятым нормам и принципам. Наш кругозор ограничен уголком,
где мы живем, и небольшим известным нам отрезком времени. Господствующие здесь
идеи и порядки представляются нам единственным мерилом истинного и разумного.
"Тут всегда наилучшая религия, наилучшее государство, самые совершенные, самые
лучшие обычаи" [1]. Таков отправной пункт размышлений Монтеня (1533-1592).
Превосходство наших порядков и принципов связывается обычно с тем, что они -
установления божьи. Но, указывает автор "Опытов", народы, придерживающиеся
совершенно иных нравов и принципов, тоже считают, что их источник - бог. Здесь
Монтень воспроизводит мысли Жана Таюро, книга которого "Диалоги, не менее
полезные, чем забавные", впервые изданная в середине XVI в., выдержала только за
15 лет 13 изданий. Таюро провозглашает, что намерен руководствоваться только
разумом и упрекает современников, что они "не знают великой ценности и
могущества разума", и вследствие этого "им гораздо больше нравится верить самым
ошибочным утверждениям, принятым на веру, чем признать посредством разума то,
что всего ближе к истине" [2]. Таюро заявляет, что "предпочитает говорить и
мыслить так, как, кроме него, мыслят немногие или даже всего один человек,
обладающий здравым смыслом, нежели заблуждаться вместе с многочисленными
невеждами" [3], и требует, чтобы "среди людей не признавалось ничего, не
согласного с разумом" [4]. Описывая законодателей, приписывавших своим законам
божественное происхождение, Таюро дает перечень "творцов богов" (forgerons des
dieux) - людей, выдумывавших богов и религии ради достижения своих политических
целей. Монтень соглашается с мыслями Таюро и считает, что "этим средством
пользовались все законодатели, и нет такого общественного строя, который не
прибегал бы к суетной обрядности или к вздорным измышлениям, чтобы держать народ
в узде и принудить его служить себе" [5]. Законы и моральные заповеди
устанавливались вовсе не богами: "всегда они создавались людьми" [6]. Впрочем,
благоразумно прибавляет Монтень, Моисей свои заповеди действительно получил от
бога.
Разногласия относительно того, в чем состоит истина и справедливость, налицо не
только между нехристианскими народами, но и между христианами, проживающими в
различных странах. Добродетелен ли поступок, который переезд через пограничную
реку превращает в преступление? Является ли истиной утверждение, признаваемое
заблуждением по ту сторону хребта, разделяющего две страны?
Все считают, что мы придерживаемся общепринятых взглядов и установлений потому,
что они истинны, естественны, справедливы. На деле все происходит как раз
наоборот: мы считаем эти взгляды истинными, порядки естественными и
справедливыми только потому, что они в нашей стране общеприняты. "...Мнения
людей воспринимаются, следуя за старинными верованиями, от авторитетов и на
веру... в положениях, представляющих общепринятое мнение, не сомневаются, их
никогда не испытывают, не исследуют оснований, на которых они покоятся и в
которых коренятся их слабости и ошибочность" [7].
В "Опытах" постоянно повторяется, что господствующие в обществе взгляды и обычаи
на каждом шагу ставят преграды разуму человека, сковывают его разум и угнетают
его. "Его стараются обуздать и связать религией, законами, обычаями, теориями,
поучениями, временными и вечными наказаниями и наградами" [8]. Протест против
этого гнета, требование свободы мысли, отстаивание прав разума звучат со страниц
"Опытов" еще более страстно, чем в "Биче веры" Ж. Валле.
Все это свидетельствует о несостоятельности мнения некоторых историков философии
о том, что Монтень выше всего ценил слепое, автоматическое следование
традиционным воззрениям и обычаям, что он отстаивал "идею человеческого
автоматизма", получившую свое выражение в "Духовных упражнениях" Лойолы [9]. А
Тибоде, например, полагает, что "Примат обычая" Монтень противопоставлял
"глупому и шаткому разуму" и усматривал ценность общепринятых взглядов и
установлений в их древности [10].
Однако подавляющее большинство исследователей подчеркивают рационализм Монтеня.
Мысль Т. Сюрана, что в своем требовании представить все вопросы на суд разума
Монтень - непосредственный предшественник Декарта [11], поддерживают Л.
Брюнсвик, М. Вейлер, А. Крессон, В. Дильтей и другие авторы [12].
Одно из важнейших средств преодоления узости кругозора его современников,
полагает Монтень, - "общение с миром". Оно заключается прежде всего в изучении
жизни и идей античного мира, огромное преимущество которого автор "Опытов" видит
в том, что там, по его мнению, существовала свобода мысли. "Свобода мнений и
вольность древних мыслителей привели к тому, что как в философии, так и в науке
о человеке образовалось несколько школ и всякий судил и выбирал между ними"
[13].
Признавая большое значение изучения литературного наследия античности, Монтень
подвергает критике гуманистов, фетишизировавших античных авторов. Ко второй
половине XVI в. географические открытия обнаружили не только скудость
средневековых представлений, но и узость взгляда, усматривавшего в древних
абсолютный, недосягаемый идеал. Монтень призывает внимательно и непредубежденно
изучать жизнь и идеи различных современных народов. А для этого, пишет он,
необходимо совершать путешествия, и сам же довольно длительное время
путешествовал по Германии, Швейцарии и Италии. Новый Свет посетить Монтеню не
довелось, но он использовал всякую возможность, чтобы добыть о нем сведения.
Если бы, сопоставляя взгляды своих соотечественников и других народов, Монтень
обнаружил, что невозможно найти никакого преимущества ни в первых, ни во вторых,
то он должен был бы признать, что, оставаясь в неведении о других странах,
народах, эпохах, мы ничего не теряли и ничего не выигрывали бы, познакомившись с
ними, что нам по этому поводу необходимо отказаться от всяких утверждений, как
считали греческие скептики. На деле, однако, Монтень считает незнание жизни,
взглядов других народов источником самых тяжких заблуждений, а ознакомление с
воззрениями, отличными от привычных, необходимым условием выработки верного
понимания действительности.
Если бы, сопоставляя мнения, внедренные силой авторитетов и обычаев, с мнениями,
которые человек вырабатывает самостоятельно, Монтень утверждал, что доводы в
пользу и против тех и других равносильны, то это привело бы его к выводу, что
оставаясь в плену общепринятых мнений, мы ничего не теряем, а освобождаясь от их
гнета, ничего не выигрываем. Но философ вовсе не ставит знака равенства между
взглядом, опирающимся только на общепринятое, и самостоятельно выработанным
убеждением; он, напротив, решительно утверждает, как справедливо отмечает П.
Виллей, что приемлемые для него положения "может выдвигать только разум" [14].
Если бы, сравнивая воззрения, принятые на веру, и воззрения, основанные на
разуме, он находил, что мы с равным основанием можем принимать или отвергать и
те и другие, то он должен был бы заключить, что, доверяясь слепой вере, мы
ничего не теряем, а проверяя все разумом, ничего не выигрываем. В "Опытах",
правда, содержатся и благочестивые дифирамбы вере и нападки на греховный разум
человеческий, и мы эти высказывания ниже обстоятельно рассмотрим. Но бесспорным
является факт, отмечаемый всеми внимательными исследователями "Опытов": через
все это произведение красной нитью проходит требование отбросить слепую веру и
принимать лишь то, что подтверждается разумом. Приводя тезис греческих
пирроников о равносильности любых исключающих друг друга суждений, Монтень
прибавляет: "...если разум не сделает между ними различия. Поэтому необходимо
все их взвешивать, и в первую очередь наиболее распространенные и властвующие
над нашими умами" [15].
Такой проверки общепринятые принципы не выдерживают, утверждает философ. Они
внушают всем благоговение, но древние мнения, являющиеся их первоначальным
источником, "были весьма шаткими и легковесными, и вы не удивитесь тому, что
люди, которые все взвешивают и оценивают разумом, ничего не принимая на веру и
не полагаясь на авторитет, придерживаются суждений, весьма отличных от
общепринятых" [16]. Это центральная мысль "Опытов": нельзя некритически
принимать и одобрять царящие в обществе идеи и порядки, "судить о них нужно,
следуя голосу разума, а не голосу общепринятого мнения" [17].
Поскольку мнения, представляющиеся большинству людей несомненно истинными, при
рациональном их исследовании обнаруживают свою несостоятельность, человек,
осмелившийся решать все возникающие перед ним вопросы, "следуя разуму", должен
быть готов к тому, что в его сознании произойдут большие, коренные перемены:
"Кто пожелает отделаться от всесильных предрассудков обычая, тот обнаружит
немало положений, которые как будто и не вызывают сомнения, но вместе с тем и не
имеют никакой опоры, кроме морщин и седин давно укоренившихся представлений.
Сорвав же с подобных положений эту личину и сопоставив их с истиной и разумом,
такой человек почувствует, что, хотя прежние суждения его полетели кувырком, все
же почва под ногами у него стала тверже" [18]. Рационализм как противоположность
иррационализму здесь выражен так же решительно, как у Таюро, Бодена, Санкеза,
Валле.
2. Разум и вера. Наиболее полное выражение монтеневский скептицизм получил в
"Апологии Раймунда Себундского" - главе, составляющей пятую часть объема всех
трех книг "Опытов" (содержащих более ста глав).
В своей "Естественной теологии" (1487) Раймунд Себундский попытался
рациональными доводами обосновать все положения христианства. Его оппоненты,
пишет Монтень, считают такой подход ошибочным по двум причинам: во-первых,
христианство постигается лишь посредством "озарения", оно нисходит от бога,
вселяющего в души веру, и человеческими, естественными доводами, разумом его
обосновать нельзя, а во-вторых, доводы, приводимые Себундским, недостаточны для
обоснования христианской религии. В самом начале "Апологии" Монтень заявляет,
что он берется опровергнуть оба этих упрека.
Ход рассуждения относительно первого из названных упреков в "Апологии" таков.
Бесспорно, разумным естественным путем прийти к христианству невозможно. "Я не
верю, чтобы средства чисто человеческие были в какой-то мере способны достичь
этого. Ведь если бы это было возможно, то неужели столько необыкновенно
одаренных и выдающихся людей древности не могли бы силами своего ума достичь
этого познания?" [19] И внимательное
исследование фактического положения вещей показывает, что христиане воспринимают
свою религию только "человеческими средствами", лишь своим умом, в меру своего
понимания: "Мы воспринимаем нашу религию на наш лад, схватываем ее нашими руками
отнюдь не иначе, чем воспринимаются другие религии. Мы либо живем в стране, где
она распространена, либо нам внушает уважение ее древность или авторитет людей,
которые ее поддерживают, либо мы боимся бедствий, которыми она угрожает
неверующим, либо прельщаемся ее обетованиями для верующих... Это человеческие
средства. В другой местности сходные награды и угрозы могли бы тем же путем
запечатлеть в нас противоположные верования. Мы становимся христианами в силу
тех же причин, по которым мы становимся перегорцами или немцами" [20]. Если бы
религиозность христиан покоилась на снизошедшем с небес озарении, говорит
Монтень, то их приверженность религии была бы так сильна, что никакая перемена
обстоятельств в их земной жизни не могла бы ее поколебать. В действительности же
люди меняют свою религию под влиянием различных перемен в их жизни. Это особенно
хорошо видно в ходе происходящих во Франции религиозных войн: христиане
переходят от одной религии к другой в зависимости от изменения в их корыстных
интересах, в соотношении сил между партиями. Ясно, что источник их религиозности
не сверхъестественный, не божественный, не возвышенный, а естественный,
человеческий и зачастую весьма низменный [21]. То, что можно внедрить в сознание
людей и что фактически в него внедряется под названием христианства, вовсе не
несет в себе ничего сверхъестественного, божественного. Ведь оно воспринимается
человеческими средствами, человеческим умом, а, руководствуясь умом, человек не
может прийти к основоположениям христианской религии. Таким образом, от тезиса
Себундского о доказуемости истин христианства "человеческими и естественными
доводами" его защитник не оставил и следа.
Изложенное рассуждение - лишь первая, сравнительно небольшая часть "Апологии",
почти целиком заполненной опровержением второго упрека, бросаемого испанскому
теологу. По сути дела, это опровержение состоит в доказательстве того, что
Себундского нельзя упрекать в недостаточности его доводов в пользу христианства,
поскольку достаточных доводов в его пользу не существует. Религию нельзя разумно
обосновать - такова главная мысль "Апологии", полностью ниспровергающая то, что
Монтень обещал защитить.
Чтобы привести читателя к этой центральной идее "Апологии", ее автор привлекает
скептическую аргументацию, доказывающую, что не только религию, но вообще ничего
неопровержимо разумом обосновать никому еще не удалось. Себундского упрекают,
говорит Монтень, в том, что, развернув рациональную аргументацию в пользу
религии, он-де создал соблазн для атеистов: они, выступая против его
"человеческой" (и к тому же недостаточной) аргументации, могут "чисто
человеческим оружием свободно рас92
правиться с нашей религией". Монтень объявляет, что наиболее подходящее средство
для сокрушения безбожников, направляющих "человеческие доводы" против
христианства, "состоит в том, чтобы разбить вдребезги и попрать ногами
заносчивость и гордыню человеческую; дать людям почувствовать тщету, суетность и
ничтожество человеческих усилий, выбить из их рук жалкое оружие их разума;
заставить их склонить голову и грызть прах перед непререкаемым авторитетом
божественного величия" [22]. А для этого надо показать, что у людей нет
оснований для высокомерия и что их орудия познания бессильны установить что-либо
неоспоримое. Приступая к реализации этой программы, Монтень осыпает насмешками
взгляд, что и движения светил, и все явления природы на Земле существуют лишь
для человека, для его блага, что он - центр Вселенной и ни одно земное существо
не может с ним сравниться. Он приводит много фактов, призванных доказать, что
человек принадлежит к миру животных, и если кое в чем их превосходит, то во
многом они превосходят его, так что представление, будто человек - венец
творения, смехотворно.
А вот что говорится по этому вопросу в трактате Себундского: "Нет ничего в этом
мире, что не работало бы день и ночь для блага человека; Вселенная существует
для него, ради него она получила чудесное устройство, всецело направленное к его
благу... Смело брось, человек, свой взгляд далеко вокруг и посмотри, есть ли
среди стольких частей великого механизма Вселенной хотя бы одна, которая не
служила бы тебе. Рассуди, ведь заботы и попечения природы преследуют лишь твою
пользу ... Это небо, эта земля, этот воздух, это море и все, что в них есть,
постоянно заняты тем, чтобы служить тебе. Эти разнообразные движения Солнца, эта
постоянная смена времени года - все это предусмотрено только для твоей
надобности" [23]. Монтень не цитирует ни этих, ни каких-нибудь других
высказываний Себундского, но против его мыслей он выступает многократно и
горячо. "... Кто убедил человека, - патетически восклицает автор "Опытов", - что
изумительное движение небосвода, вечный свет гордо обращающихся над его головой
светил, грозное волнение беспредельного моря, что все это создано и существует
ради его удобства и чтобы служить ему? ... Пусть он покажет грамоты,
удостоверяющие это!" [24]. В другом месте "Апологии" в уста гусенка влагается
рассуждение, выражающее его убеждение в том, что вся Вселенная, включая людей,
предназначена для его блага. С таким же основанием, говорит Монтень, мы
утверждаем, что все в мире существует для нас.
Перед нами решительное опровержение взглядов "подзащитного"; что "защитник" это
понимает, не подлежит сомнению: ведь он пользуется почти дословно теми же
выражениями, что и испанский теолог, но лишь для того, чтобы поднять на смех его
точку зрения, чтобы доказать, что человек не вершина природы, а бесконечно малая
ее частица, во всем подчиненная ее законам так же, как и его "братья-животные".
Среди выдающихся произведений мировой литературы "Опыты", пожалуй, единственное,
где автор так язвительно издевается над взглядом, защитником которого он себя
торжественно провозгласил.
Переходя к реализации второй части намеченного им плана, Монтень пишет, что если
даже допустить, что человека отличают от прочих существ его разум и добытые при
помощи разума знания, то считать эти особенности преимуществом людей можно было
бы лишь в том случае, если бы они делали людей лучше, добродетельнее,
счастливее. Но среди невежественных, неграмотных людей люди высокой
нравственности встречаются гораздо чаще, чем среди ректоров университетов и
вообще профессиональных ученых. Это соображение направлено, в сущности, против
псевдонауки схоластов (остро критикуемой не только в "Апологии", но и в других
весьма энергично, что он - защитник христианской религии, Монтень указывает,
что, для того чтобы проникнуться этой религией, нужна не сила ума, а его
слабость, не проницательность, а слепота, не знания, а невежество.
Здесь сущность общепринятого образа мышления изображается в форме вполне
пристойной с ортодоксальной точки зрения. Но в глазах гуманистически
образованных, критически настроенных современников Монтеня этот образ мышления в
таком изображении выступал в самом неприглядном, отталкивающем виде. Сквозь
христиански благочестивые тирады, отлично вписывающиеся в официальные церковные
формулы, просвечивает ироническая улыбка автора, как бы говорящего: полюбуйтесь,
какое жалкое зрелище являет собой слепая, презирающая разум, отказывающаяся
мыслить, рассуждать вера! Здесь подчеркнутое, явно преувеличенное восхищение
фидеистическим экстремизмом по видимости и дискредитации фидеизма по существу.
Это прием, неоднократно применяемый и в "Апологии" и в других главах "Опытов":
то, что выдается за поддержку определенного мнения и на первый взгляд может быть
принято за его защиту, при ближайшем рассмотрении оказывается решительным
опровержением этого мнения.
Обещая показать неудовлетворительность всех человеческих знаний, автор
"Апологии" прежде всего делает это в отношении наших знаний о боге. Мы ему
приписываем разум, милосердие, волю, мы считаем, что он озабочен судьбами людей
и что
...Поділитися у соцмережах
