Жанр: Философия
Скептицизм в философии
...щиты жертв этого предрассудка, явился Агриппа,
показывавший естественность по75
ведения тех, кого объявляли колдунами, "слугами дьявола". Об одном из эпизодов
этой своей борьбы против средневекового фанатизма, имевшем место в 1519 г.,
Агриппа рассказывает в своей "Апологии" (Verteidigungsschrift). Он вступился за
деревенскую женщину, которую инквизитор обвинил в колдовстве, и выиграл этот
процесс. Тогда кровожадный ханжа воспылал гневом и возбудил против Агриппы дело,
обвиняя его в покровительстве "слугам дьявола". Гуманисту стоило немалого труда
избегнуть кары за совершенный им благородный поступок.
3. "Новые пирроники" во Франции. А. Не затрагивающие религиозной проблематики.
Агриппа не распространяет своего скептицизма на стоявшие тогда остро вопросы
религии. Не касаются религии и некоторые произведения французских авторов XVI
в., провозгласивших себя сторонниками пирронизма. Во Франции такие произведения
находят немало читателей и сторонников, о чем свидетельствуют выступавшие против
них их противники - Садоле, Маллеи де Сен-Желе, Ги де Брюэ, Жак Пелетье дю Ман.
Первой книгой, специально посвященной защите скептических воззрений во Франции в
это время, была, по-видимому, Academia Омера Талона (1546 г.). Объявляя себя
решительным сторонником Новой Академии, Талон излагает взгляды этой школы
следующим образом. Существует две причины того, что последователей Эпикура,
Аристотеля, Зенона больше, чем последователей скептицизма Новой Академии. Первая
заключается в том, что большинству людей присуща умственная лень, желание сразу,
без каких-нибудь усилий получить всю истину. Вторая причина - склонность,
свойственная многим, обожествлять того или иного мыслителя, слепое следование
указаниям которого освобождает от необходимости самим решать возникающие перед
ними вопросы. Надо "освободить рабов неизменных верований в философии,
доведенных до недостойного рабства, дать им понять, что истинная философия
свободна в своих оценках и суждениях о вещах, а не прикована к одному только
автору" [7]. Это философия Академии. "Принцип этой Новой Академии заключается в
том, чтобы при рассмотрении темных вопросов обсуждать все "за" и "против", чтобы
не принимать мнения философов как речения божественных оракулов, чтобы не
связываться навсегда с одной школой" [8]. "Ничего, следовательно, не нужно
считать достоверным, ничего не утверждать, а воздерживаться от согласия" [9].
Соблюдая эпохэ, "академики настолько же выше прочих философов, насколько
свободные люди выше рабов, насколько мудрецы выше безрассудных, а сильные умы
выше упрямцев" [10]. Однако автор оговаривается, что его рассуждения относятся
лишь к проблемам научным и философским, людским, а не божественным, и
относительно религиозной веры делает ряд лояльных заявлений в духе теории "двух
истин" - позиция, весьма отличная от позиции Кастеллиона, его нидерландских и
английских последователей.
76
Скептические идеи, своеобразно сочетающиеся с материалистически интерпретируемым
перипатетизмом, защищает Жан Фернель (1497-1559) в книге De abditis rerum causis
(Париж, 1548). Среди трех участников описываемой в этой книге беседы "О
происхождении вещей" Брут, по-видимому, выражает позицию автора. Его
материалистические мысли о вечности и несотворенности материи проникнуты тем не
менее скептицизмом: люди во всех делах могут рассчитывать лишь на вероятное, а
не на достоверное знание (такое безусловно истинное знание доступно лишь богу).
Скептицизм, сочетающийся, как у Омера Талона, с концепцией "двух истин",
характерен и для книги "Философские рассуждения" (1579) Пьера де Льоталь (de
l'Ostal).
Самой крупной фигурой среди представителей французской скептической мысли XVI
в., выступивших против унаследованных от средневековья догматизма,
авторитаризма, мистицизма, фидеизма и нетерпимости, но не подвергавших
пирронистской критике традиционные религиозные представления, явился Франсуа
Санкез (1552-1632). В отличие от большинства гуманистов, чья деятельность
протекала вне университетов, Санкез всю сознательную жизнь подвизался на
университетском поприще. Изучив медицину в университете в Монпелье, он стал
профессором Тулузского университета, где читал лекции по медицине (в течение 13
лет) и по философии (в течение 25 лет).
Его исходный пункт - осуждение схоластического образа мышления и схоластической
учености. Чтобы узнать, что представляют собой окружающие вещи, схоласты
исследуют не сами эти вещи, а высказывания о них, содержащиеся в писаниях тех,
кого они считают обладателями неопровержимой истины. Осуждая и преклонение перед
теми авторитетами, перед которыми преклонялось средневековье, и преклонение
перед мыслителями античности, Санкез выступает не только против схоластов, но и
против ряда ренессансных философов Кватроченто.
То, что ныне признается наукой, пишет он, покоится на дефинициях изучаемых
объектов. Однако "дефиниции не могут быть доказаны, в них надо верить" [11], их
принято считать выражением природы определяемых ими объектов, в действительности
же они лишь номинальны. Но "что общего между именами вещей и самими вещами?"
[12]. Ничего: "слова не обладают способностью объяснить природу вещей" [13]. Все
утверждаемое о, вещах только на основании дефиниций знания о данных вещах не
содержит. Следуя за Аристотелем, наукой называют высказывания доказанные, т. е.
являющиеся заключениями силлогизмов. Но силлогизм - операция искусственная и
обманывающая. Когда из того, что Сократ - человек, а все люди смертны, мы
заключаем, что он смертен, мы замещаем слово "Сократ", ясное, обозначающее
реальный объект, словами "человек", "смертный", обозначающими абстрактные
понятия. Вещи, реально существующие в единственном экземпляре (Сократ, Земля,
небо) и несводимые к тем предикатам, какие им приписывают в силлогизмах,
оказываются вне построенной на них науки. Поклонники силлогистики подменяют
подлинный мир миром фикций. Ведь нам необходимо подлинное знание, а таким может
быть только знание той или иной определенной вещи, взятой такой, какой она
реально существует, т. е. в присущем только ей своеобразии.
Но, высказывая данное положение, Санкез отнюдь не разделяет номиналистической
точки зрения, согласно которой вещи и события, образующие мир, ничего общего
друг с другом не имеют, но считает, что все бесчисленные вещи и факты, из
которых складывается безграничная Вселенная, связаны друг с другом. Каждая вещь,
каждый факт обладает бесчисленными связями, которыми и определяется его
своеобразие, его природа, его существование: "...для создания, сохранения или
разрушения одной вещи необходимы объединенные действия остальных вещей, мы это
докажем, исследуя природу" [14]. Факт, что число образующих мир объектов
бесконечно, делает полное их познание невозможным. То, что очень удалено от нас
во времени или в пространстве, мы полностью узнать не можем. Как узнать о том,
что происходит в недрах Земли, в глубинах небес, о том, что происходило задолго
до нас и что произойдет после нас? [15] Но возможно ли полное познание
своеобразия доступного нам факта или вещи? Ведь "для знания одной вещи
необходимо знание всех остальных" [16], с которыми данная вещь связана.
Количество зависимостей, связей, определяющих своеобразие этой вещи, бесконечно,
всех их невозможно узнать.
Другой особенностью объективной реальности, препятствующей полному познанию даже
доступных нам объектов, является, по Санкезу, то, что все существующие вещи
безостановочно изменяются.
К этим соображениям, вытекающим из рассмотрения важнейших характеристик объектов
познания, Санкез добавляет мысли, возникшие у него при исследовании средств
достижения истины, имеющихся в распоряжении человека. Информация, поступающая к
нам первоначально (до того, как, размышляя над ней, разум ее оценивает и делает
из нее свои выводы), - это либо чувственные впечатления от внешнего мира, либо
то, что зрит "внутренний глаз", т. е. интроспекция. Санкез воспроизводит доводы
Секста Эмпирика, показывающие, какими иллюзиями и заблуждениями чревато доверие
к показаниям органов чувств. Соображения греческих пирроников Санкез дополняет
аргументами врача, 30 лет возглавлявшего больницу в Тулузе и больше узнавшего об
органах чувств, чем Секст. Что касается "внутреннего ока", то Санкез признает:
кое-что оно несомненно видит непосредственно, но явлений, которые оно видит,
очень мало, многое оно видит крайне неясно, а многого и вовсе не видит.
О себе Санкез пишет, что не нашел достоверного знания ни в трудах древних, ни в
трудах современных ученых и стал допрашивать природу, стараясь, исследуя ее,
дойти до самых первых начал. Но, чем дальше продвигались его исследования, чем
больше он размышлял над результатами их, тем сильнее овладевали им сомнения. В
конце концов он увидел, что ничего не может постичь вполне. Так возникла формула
"Ничего не известно", тесно связан78
ная с санкезовским пониманием науки. "Наука, - говорит Санкез, - есть
совершенное знание о вещи" [17], т. е. знание о ней совершенно точное и
совершенно полное. Только сведения, абсолютно безошибочные и исчерпывающе
полные, подлинно научны. Вся доступная нам информация таким совершенством
безусловно обладать не может. То, чего я, как и все другие люди, могу достичь, -
не научное знание, это вообще не знание. Знания не обо всем, а лишь о доступных
нам объектах, да и о них не полное, не исчерпывающее, не свободное от
всевозможных ошибок, лишь со временем обнаруживаемых и устраняемых, - такие
знания мы можем и должны добывать. Лишь впадая в неизбежные для них заблуждения,
а затем терпеливо их выявляя, люди могут увеличивать долю достоверного знания в
результатах своей познавательной деятельности. Путь к истине, пишет Санкез,
пролегает через множество заблуждений, замечаемых отнюдь не сразу и
преодолеваемых с большим трудом. Пока мы находимся на этом пути, мы не вправе
считать полученные нами результаты окончательными и должны помнить, что они
несовершенны. То обстоятельство, что у каждого исследуемого объекта бесчисленное
множество связей, делает получение о нем полных и непогрешимых знаний
невозможным.
Положение о том, что "истинное знание нам недоступно", сопровождает все
рассуждения гуманиста, и в то же время в них непрестанно звучит призыв к
внимательному, непредубежденному исследованию природы и утверждение, что такое
исследование приносит нам "открытие истины". Санкез занят не только критикой
ошибочных методов познания. Он уделяет много внимания выяснению путей, ведущих
нас к достоверным знаниям.
В отличие от большинства гуманистов его времени Санкез - ученый, много сил
отдававший опытным естественнонаучным исследованиям. Он опубликовал немало
трудов по медицине, в том числе три тома "De morbis internis" ("О внутренних
болезнях"), четыре тома "Summa anatomica" и ряд работ, в которых критически
анализируются воззрения Галена и Гиппократа. Присоединяясь к выдвинутому Галеном
требованию опытного изучения анатомии и физиологии, Санкез в своем главном
философском произведении объявляет первоочередной задачей не только в медицине,
но во всех науках сосредоточение усилий на экспериментальных исследованиях.
Последний раздел трактата "О том, что ничего не известно" озаглавлен:
"Единственные критерии науки: эксперимент и критика". В этом разделе говорится:
"Есть два средства, которые не дают совершенного знания, но которые в сумме коечто
воспринимают и кое-чему учат; это эксперимент и рассуждение. Но они ни в
коем случае не должны отделяться друг от друга, а должны осуществляться в тесной
взаимосвязи и союзе друг с другом, что я покажу в другой книге" [18].
Санкез отвергает характерный для ряда гуманистов Кватроченто взгляд, ставящий
человека в центре Вселенной, усматривающий в нем едва ли не равный творцу "венец
творения". В человеке он видит часть природы, подчиненную, как и все прочие ее
части, царящей в ней объективной необходимости. Веру в существование
сверхъестественных явлений он осуждает как невежественный предрассудок. Ничего
чудесного в движениях небесных тел, доказывает он, нет, и вслед за Агриппой
характеризует астрологию как собрание вымыслов. С таких позиций он отвергает
веру в чудеса, прорицания, колдовство и осуждает "охоту за ведьмами".
Даже Ф. Коплстон, М. Дреано, А. Крессон, Р. Попкин и другие исследователи,
утверждающие, что "новые пирроники" Возрождения, как правило, обращали оружие
скепсиса против разума ради спасения веры, признают: Санкез, хотя и добрый
католик, но своих скептических идей ни для защиты фидеизма, ни для дискредитации
науки не использует [19]. На деле этот гуманист не только не утверждает бессилие
разума ради укрепления веры, но вообще не ставит свои скептические идеи в связь
с религией: ни о том, что они ее укрепляют, ни о том, что они ее подрывают, в
его работах ничего не говорится.
4. "Новые пирроники" во Франции. Б. Противники христианства. Однако во Франции в
XVI в. появляются и находят немалое число почитателей и скептические работы,
отнюдь не чурающиеся религиозной проблематики. В этом отношении характерна
небольшая книга "Блаженство христиан, или Бич веры", опубликованная в 1573 г.
Жоффруа Валле (ок. 1535-1574). За эту книгу Валле был предан мучительной казни,
а все попавшие в руки властей ее экземпляры сожжены. Хотя в судебном решении,
приговорившем Валле к смерти, предписывалось каждому, имеющему его книгу, сдать
ее властям "под угрозой подвергнуться той же каре, что Валле", многих эта угроза
не остановила. Текст "Блажества христиан" распространялся в XVI и XVII вв. в
списках в таких количествах, что даже до наших дней сохранилось несколько их
экземпляров.
Скептицизм Валле - это страстное выступление против христианской веры и против
всякого вообще воззрения, принятого на веру, и всех людей Валле делит на
несколько категорий в зависимости от того, сколько у них знаний и сколько веры.
Несчастнее всех тот, чьи религиозные взгляды всецело сводятся к вере, тот, у
кого вовсе нет знаний. Таков католик: ему угрожают, что если он не будет верить,
то его "сожгут в этой жизни, осудив на муки в жизни будущей... страх заставляет
его считать неверие величайшим злом на свете. Боязнь и страх до такой степени
владеют им, что не оставляют ему досуга, чтобы поразмыслить о вере..." [20]. Не
намного лучше положение гугенота. Хотя ему, в отличие от паписта, дают некоторые
доказательства, но религию и он приемлет "на веру и из страха", знаний у него
нет. Несколько выше гугенота анабаптист. Хотя и им главным образом владеет вера,
но есть у него и кое-какие знания. Католика, гугенота и анабаптиста значительно
превосходит скептик-вольнодумец. Он "не верит и не отрицает, не доверяется
целиком, но и не ставит все целиком под сомнение, что делает его во всем
скептиком. Если он хорошо образован и часто размыш80
ляет, то может приплыть к более счастливой пристани, чем другие, чем те, которые
веруют" [21]. Поскольку скептицизм не оставляет места для веры, для какой бы то
ни было из существующих религий, Валле к нему всецело присоединяется. Но, по
Валле, приобретение знаний, разоблачая ложность всех религий и освобождая
человека вообще от веры во что бы то ни было, дает ему знание бога. Отрицание же
существования бога есть не знание, а вера.
Не отвлеченные рассуждения характерны для Валле, а апелляция к здравому смыслу.
Если некто, обязанный отчитаться в чем-то важном, пишет Валле, заявит: отчет
имеется, поверьте, мы, конечно, ответим ему, что нас удовлетворит только знание
отчета, а не вера в то, что он существует. Точно так же, если у человека,
которому вовремя были возвращены взятые у него в долг деньги, вторично потребуют
уплаты этого долга, то не найдется здравомыслящего человека, который ответил бы:
я верю, что уже возвратил этот долг. Всякий скажет: я знаю, что возвратил его,
"ибо покой и блаженство заключается не в мнении и вере, а в знании и в рассудке"
[22].
Хотя, по мнению Валле, существует "знание бога", достигаемое разумом, на первое
место он ставит не признание бога, а признание разума и основанного на нем
знания. "Говорят, - пишет он, - что начало мудрости - это страх перед богом и
вера в бога, а нужно сказать: начало мудрости - это жажда знать и ревность к
познанию..." [23]. Здесь, как и у Кастеллиона, скептицизм сочетается с очень
высокой оценкой рационального научного знания. Несчастье невежды в том, что "у
него нет рвения к знаниям, жажды знаний, раз он не постиг, что ничего не следует
так любить, как науки" [24].
Обращенный своим острием против фидеизма, скептицизм Валле решительно отвергает
концепцию "двух истин". Знание и вера, убежден он, совершенно несовместимы,
"потому что существует одно воззрение, порожденное в нас знанием, и другое,
которое, пользуясь нашим невежеством, вселили в нас посредством веры, боязни или
внушенного нам страха перед богом; вера не есть недостаточность знания, ибо где
имеется знание, там вера умерла и не может существовать" [25].
В "Блаженстве христиан" громко звучит протест против положения, при котором в
ответ на любое инакомыслие "берутся за оружие и пускают его в ход" [26].
Особенно горячо Валле осуждает христианство. "Христианин действительно может
считаться более несчастным, чем все прочие люди на Земле, потому что его
спасение... основано на невежестве и заблуждении, каковыми являются его взгляды
и его вера. И тем не менее христиане всегда говорят, что они познают и знают; но
это знание животных и попугаев" [27]. Однако скептицизм Валле направлен против
всех религий. Он требует, чтобы, овладев знаниями, люди свободно обсуждали и
решали все вопросы, чтобы каждый человек "осознал кощунства, яд и разврат,
мерзости и злодеяния, причиняемые всеми религиями" [28]; "все религии стремились
лишить человека счастья" [29].
Скептические идеи, очень близкие к взглядам Валле, но гораздо глубже и
обстоятельнее обоснованные, выдвигаются в знаменитой "Беседе семерых"
(Heptaplomeres), написанной в конце XVI в. одним из крупнейших представителей
французского гуманизма этого века Жаном Боденом (1530-1596).
Это объемистая книга, в которой излагается дискуссия между католиком Полем
Корони, лютеранином Фридрихом Подамиком, кальвинистом Курцием, иудаистом
Соломоном Баркассием, магометанином Октавием Фаньолой и занимающими скептическую
позицию в отношении всех вероучений Диего Торальбой и Жеромом Сенами. Обширные
познания Торальбы приводят его к пониманию не только чрезвычайной ограниченности
наших знаний, но и того, что эти знания содержат бесчисленное множество
заблуждений. Почти дословно повторяя Санкеза, Торальба говорит: "Чем больше я
жажду знать, чем внимательнее и осторожнее я исследую все тончайшие вещи, тем
более я убеждаюсь в своем невежестве" [30]. К этой позиции очень близок Сенами.
У обоих скепсис направлен против догматизма, авторитаризма, фидеизма и
сочетается с борьбой за права разума.
В диалоге резко утверждается несовместимость знания и веры. Изучающий геометрию,
поверивший преподавателю, что предложенная им теорема верна, обладает верой, не
обладая знанием. Но с момента, когда он понял доказательство, устанавливающее
истинность данной теоремы, он обладает знанием, но теряет веру [31]. По Бодену,
"необходимо, чтобы то, что истинно, было истинно всегда. Одно и то же не может
быть истинным согласно теологам и ложно согласно натуралистам, хотя они часто
придерживаются противоположных мнении" [32].
А по вопросу об истинности религий этот гуманист формулирует дилемму: либо
различные религии лишь мнения, в их истинность верят, хотя ничем ее доказать не
могут; в этом случае споры между последователями разных религий бессмысленны;
либо же религия - знание, покоющееся на неоспоримых доказательствах. Но
неоспоримых доказательств в пользу своей религии никто не привел и привести не
может, так как для этого вера должна быть налицо там, где есть доказательство,
что невозможно, ибо вера не может сосуществовать ни с каким доказательством.
Таким образом, вторую альтернативу необходимо отбросить. Остается первая,
скептическая альтернатива: каждый может считать истинной религию, в которую он
верит, хотя ее можно с неменьшим основанием считать и ложной.
В этом диалоге обстоятельно и убедительно показывается недоказуемость всего
вообще содержания христианства. Встречается здесь и положение, высказанное
задолго до Бодена Кастеллионом: не может быть, чтобы все отрицающие друг друга
религиозные учения были истинными. Из этого положения, по-видимому, вытекает,
что почти все такие вероучения (кроме, может быть, одного)
следует признать ложными и отвергнуть. Но Боден влагает в уста Сенами другое,
типично пирронистское заявление: так как все религиозные течения жестоко
враждуют друг с другом, надежнее признать их все (и всем, значит, предоставить
свободу), чем объявить истинным лишь одно (в чем ведь тоже нельзя быть
совершенно уверенным).
Скептические произведения, носящие антирелигиозный и антихристианский характер,
появлялись во Франции и задолго до книг Валле и Бодена.
В 1538 г. Парижский парламент постановил уничтожить все экземпляры только что
вышедшей книги "Кимвал мира". В этой книге ее автор Бонавентур Деперье (ок.
1500-1544), принадлежавший к лионской группе гуманистов (Клеман Маро, Этьен
Доле, Франсуа Рабле) рассказывает, прозрачно намекая на Христа, про некоего
небожителя, сбросившего с неба разбившийся на земле на мельчайшие осколки,
смешавшиеся с песком и землей, обыкновенный камень и заверившего людей, что это
- волшебный философский камень. Явно имея в виду споры между последователями
различных течений христианства, изображая свалку между искателями воображаемого
философского камня, Деперье обращается к ним: "Неужели вам никогда не приходило
в голову, что он всучил вам какой-нибудь самый обыкновенный камень?" [33] Мнение
И. Луппола, что "вместе с Ф. Рабле и К. Маро Б. Деперье создал школу
насмешливого скептицизма, столь разрушительного и грозного для церковнорелигиозных
устоев" [34], разделяют все исследователи.
В 1546 г. по приговору Сорбонны был отправлен на костер вместе со своими
произведениями друг Деперье, один из крупнейших французских гуманистов XVI в.,
Этьен Доле (1509-1546). В принесшем ему европейскую известность "Подражании
Цицерону" (1538) скептическая аргументация, укрепляющая, по мнению Кастеллиона,
христианство, направляется против последнего. "Есть ли хоть один человек,
могущий надеяться своими писаниями, рассуждениями, увещеваниями заставить
принять христианскую веру тех, кого воля божья не могла к этой вере привести?"
[35], - говорится там, ведь многочисленные труды теологов в этом отношении
ничего не дали. Пока люди не задумываются над сущностью своих верований, пока не
знают, на чем покоятся их основные положения, их вера крепка. Но многие
христиане, "заглянув в глубину тайн, которые они прежде почитали, начинают их
презирать, находя, что они лишены оснований и ложны; презирают религию Христову,
отрицают, что бог занимается делами человеческими, объявляют, что душа вовсе не
живет после смерти тела" [36]. Автор, разумеется, смиренно свидетельствует
преклонение свое перед волей божьей, но о том, как эта воля преодолевает
скептическое отношение человеческого ума к истинам христианской веры, ничего не
говорит. Он отрицает существование сверхъестественных явлений и, выступая против
охоты за ведьмами, осмеливается опубликовать две работы в защиту тех, кого
предавали мучительной смерти по обвинению в колдовстве. "Он никогда не упоминает
Христа; ему словно неведомы Троица и искупление христиан. Не католик, не
протестант, не атеист - он в полном смысле этого слова деист-рационалист" - так
характеризует этого скептика в своей работе "Гуманизм и Ренессанс" О. Реноде
[37].
Разумеется, наиболее смелые высказывания Доле излагает не от своего имени, а
влагает их в уста участников диалога. Но подлинная направленность его
скептицизма была понята - и его друзьями, и его врагами.
5. Некоторые выводы. XVI век, пишет Л. Февр, представляет собой "эпоху, когда
самые умные, самые ученые и самые смелые люди не могли найти ни в философии, ни
в науке поддержки для выступления против общепринятой религии" [38]. Известный
историк философии Ф. Коплстон пишет, что скептицизм XVI в., следуя за своими
античными предшественниками, стоит на позиции "защиты традиционных социальных,
политических и религиозных форм" [39], но в отличие от греков считает, что
познавательное бессилие разума оставляет человеку только веру. Пирроники XVI в.,
утверждает И. Фишль, считают, что нельзя доверяться ни ощущениям, ни разуму; они
- агностики и призывают доверяться только вере [40]. Согласно М. Дреано,
скептицизм XVI в. "старается унизить разум", укрепить веру. В эту эпоху "церковь
считала своими врагами рационалистов и протестантов; его союзниками были
пирроники" [41].
Ф. Коплстон, И. Фишль, М. Дреано - неотомисты. Но сходно высказывается ряд
историков философии, не разделяющих неотомистских воззрений. А. Крессон пишет,
что в средние века в результате многовекового безраздельного господства религии
и церкви, оберегавшей умы от ересей, дух свободного исследования был погружен в
глубокий сон. "Так как он спал, человеческое воображение воздвигло сотканный из
идеи великолепный собор, и душа средневековых людей укрылась в нем. Они верили,
что нашли свет истины..." [42]. В XVI в. дух свободного исследования пробудился,
под его воздействием здание, в котором люди "наслаждались миром", разрушается.
Надо его восстановить. Скептицизм Возрождения явился той силой, которая призвана
была восстановить, укрепить все, что было поколеблено в эту бурную эпоху, все,
что тогда разрушалось. Долой и бесполезное свободное исследование, да
здравствует старина, старый социально-политический порядок и все связанные с ним
верования и нормы - таков, по Крессону, основной тезис скептицизма Возрождения.
Ске
...Поділитися у соцмережах
