Жанр: Философия
Скептицизм в философии
...дователи издают одну за другой работы, предающие анафеме
беллианистов и призывающие к расправе с ними. Крылатым становится выражение
Беза: "...дьявольское учение о свободе совести" (libertas conscientiae
diabolicum dogma). Кастеллиона при этом не только изображают злейшим врагом
христианства, но и чернят его как человека, возводя на него всевозможную
клевету.
А базельский гуманист в ряде работ (частью сразу издававшихся, частью
распространявшихся в рукописях в Швейцарии и далеко за ее пределами и изданных
значительно позднее) продолжает настойчиво защищать свои идеи, подвергая острой
критике догматизм, фанатизм и жестокости проповедников нетерпимости. Женевские
кальвинисты употребляют все свое влияние для того, чтобы принудить базельские
власти возбудить против Кастеллиона обвинение в ереси, осудить его и отправить
на костер. В сочинении, написанном вскоре после того, как разыгрался последний
акт трагедии, в которую кальвинисты превратили жизнь базельского гуманиста, Без,
рисуя самыми черными красками кощунства и богохульства Кастеллиона, заявляет:
необходимо, чтобы "каждый понял, каким человеком или скорее - каким чудовищем
был Себастьян Кастеллион" [24]. Ведь этот агент Сатаны "советует, чтобы каждый
верил, во что пожелает, открывая таким путем двери всем ересям и ложным
доктринам" [25]. Я, продолжает Без, на еретические писания Кастеллиона ответил
работой, разоблачающей злостные измышления и богопротивные утверждения еретика.
"Этот мой ответ, направленный пасторам базельской церкви, явился причиной того,
что оный Кастеллион был призван церковью, а затем и сеньорией к ответу. Ему было
приказано ответить на то, в чем я его обвинял и в доказательство чего я приводил
его писания. Но через пару
56
дней смерть освободила его от (ожидавшей его. - В. Б.) кары" [26]. Под давлением
женевских кальвинистов и при поддержке кальвинистов базельских на основе
материала, представленного Безом, был подготовлен процесс, который должен был
стать для Кастеллиона тем же, чем женевский процесс явился для Сервета.
Осуществить этот замысел не удалось только потому, что здоровье гуманиста,
вконец подорванное ужасными условиями, в каких его заставили жить его
преследователи, не выдержало: внезапный сердечный приступ оборвал его жизнь
прежде, чем ревнители "истинной веры" успели отправить его на костер.
4. Бог предписывает сомневаться. Теологи, пишет Кастеллион, не только сами ни в
чем не сомневаются, но считают, что всякий, подвергающий сомнению их взгляды, -
человек, отрицающий достижимость истины, не признающий доказанным и несомненным
ничего. Такого человека они объявляют злостным еретиком, добиваются, чтобы его
осудили и обрушили на него самые суровые кары. Я же, заявляет Кастеллион,
убедившись в том, что многое, весьма многое из того, что эти самоуверенные люди
считают неопровержимо истинным, вовсе не доказано и весьма сомнительно, отнюдь
не являюсь человеком, объявляющим все вообще не доказанным, сомнительным,
недостойным доверия. Существует, по-моему, ряд положений доказанных и потому
несомненных. К числу таких положений принадлежит, например, утверждение, что
теологи, о которых выше говорилось, крайне безрассудны. Считать себя
единственными обладателями истины, быть уверенными в своей безошибочности,
присваивать себе право осуждать и преследовать всех, кто с ними не согласен, -
может ли быть более убедительное доказательство безрассудства [27].
Люди, пользующиеся большим влиянием на умы и нередко располагающие властью,
провозглашают сомнение в чем-либо из того, что они говорят, тягчайшим грехом и
внушают нам, что мы должны считать все, чему они учат, безусловно, неопровержимо
истинным, не допуская никаких сомнений, даже если проповедуемое ими совершенно
невероятно и явно противоречит разуму и показаниям наших органов чувств. "Почему
бы вам не поверить тому, кто вас в этом убедил, что то, что вы видите белым,
белым не является, что то, что слышат ваши уши, не есть звук, что ощущаемое ртом
не есть вкус, что осязаемое руками не есть то, что осязаете, что понимаемое
вашим умом вы не понимаете?" Ведь "с момента, когда эти авторы нас убедили, что
надо, закрыв глаза, т. е. игнорируя свидетельства органов чувств и ума, верить
одним словам ... нет уже ничего столь абсурдного, столь невозможного, столь
ложного, в чем им не удалось бы вас уверить" [28]. В подтверждение своей правоты
Кастеллион приводит высказывания античных авторов и многочисленные фрагменты
Писания, в частности место Пятикнижия, содержащее предписание изолировать на
семь дней человека, если есть вероятность, что он заразился проказой, а если и
тогда не станет видно, здоров ли он или болен, снова изолировать его на семь
дней, повторяя эту меру до тех пор, пока на этот вопрос не будет
получен совершенно ясный ответ. "Следовательно, бог приказывает сомневаться в
проказе до тех пор, пока не будет хорошо установлено, проказа ли это. А то, что
он приказывает в отношении частного случая, необходимо применить ко всем случаям
того же рода, т. е. ко всему, что не несомненно" [29].
Сомневаться не просто разрешается, не просто можно - сомневаться необходимо, это
наш долг. Сам бог предписал нам сомневаться. Невыполнение этого предприсания
бога, невыполнение столь важного долга чревато самыми тяжелыми последствиями -
такова мысль красной нитью проходящая через все работы Кастеллиона.
Широко распространенному в то время взгляду, что сомнение во внушаемых народу
положениях - непростительный грех, злостная ересь, Кастеллион противопоставляет
свой тезис: опаснейший грех совершают люди тогда, когда верят в то, в чем
следует сомневаться [30], потому что уверенность в несомненности того, в чем
необходимо сомневаться, влечет за собой для людей тягчайшие несчастья. Прямым
следствием этой порочной уверенности является то, что и в прошлом на протяжении
ряда столетий, и в наши дни христиане предавали и предают мучительной смерти
лучших в своей среде, людей самой высокой нравственности и благочестия; "если бы
христиане хоть немного сомневались в том, что они думают, они не совершили бы
всех этих убийств" [31].
Кастеллион провозглашает необходимость овладения "искусством сомнения и веры".
Этому "искусству" он придает столь большое значение, что посвящает ему важнейшую
свою работу - обширный трактат "Об искусстве сомнения и веры, неведения и
знания" [32] и в самом начале этой книги указывает, что задача, которую он себе
в ней поставил, - обучить читателей данному "искусству".
Прежде всего, поскольку отнюдь не все суждения, с которыми нам приходится
встречаться, сомнительны, следует решить вопрос: где, в какой сфере необходимо
сомнение, выделить, очертить круг суждений, в которых необходимо сомневаться.
Суждения, совершенно несовместимые с тем, что мы видим, слышим, осязаем и т. п.,
или противоречащие нашему разуму, не сомнительны, а ложны, ибо то, что такие
суждения утверждают, невероятно. Не сомнительны и те суждения, которые
убедительно доказаны показаниями наших органов чувств или нашим интеллектом; эти
суждения следует признать истинными. "Сомнительны положения предположительные,
обладающие некоторой вероятностью. В эту категорию входит все, чего нельзя
воспринять ни органами чувств, ни умом, положения, которые, с другой стороны, не
сообщены несомненным и очевидным образом и которые вместе с тем не противоречат
ни показаниям органов чувств, ни уму, ни достойным доверия авторам" [33].
Христианин может сказать, говорится в "Трактате об искусстве сомнения...", - раз
доктрина христианства бесспорно несравненно совершеннее и выше всех прочих,
незачем исследовать основания, на которых покоятся входящие в ее состав
положения. Хотя,
говоря так, он будет прав относительно совершенства нашего учения, но он будет
неправ относительно необходимости его исследования. В истинность доктрины
христианства подавляющее большинство христиан верит только потому, что их родные
и другие окружавшие их люди внушали им ее с раннего детства. Вера этих христиан
ничем не отличается от веры мусульман или даже язычников. "Этого сорта вера -
это вера детей и простаков" [34]. Совершенно лишенная серьезных оснований, она
немногого стоит. Когда большинство христиан воспринимает это учение (в детстве),
они не пытаются, да и не в состоянии обдумать, исследовать, почему, собственно,
его нужно считать истинным. Позднее они привыкают считать его истинным, хотя
ничем не могут его обосновать.
Чтобы показать, что в том, во что веруют почти все христиане, много весьма
сомнительного, Кастеллион прежде всего указывает, что относительно ряда
положений, объявляемых принципами христианства и освященных авторитетом
общепризнанных авторов, многовековые споры не привели к искомому результату.
Ясно, что о несомненности данных положений речи быть не может.
Затем он делит религиозные положения на два класса: положения, утверждающие
нечто такое, что может быть воспринято нашими органами чувств ("подпадающие под
юрисдикцию чувств"), и положения, утверждающие то, что наши органы чувств
воспринять не могут ("не противоречащие чувствам, а превосходящие их"). В
отношении утверждений первой категории нет места сомнению: те из них, которые
подтверждаются показаниями органов чувств, надо считать истинными, а о тех,
которые "противоречат опыту чувств", "мы утверждаем и неизменно провозглашаем,
что они ложны и должны быть отброшены" [35]. Что касается положений второй
категории, то, поскольку то, что в них утверждается, "не подпадает под
юрисдикцию чувств", они не могут ни противоречить показаниям наших органов
чувств, ни подтверждаться ими. Это положения, которые следует считать более или
менее вероятными. В зависимости от того, насколько заслуживают доверия
сообщения, содержащие данные положения, в них можно верить, подвергать их
сомнению или просто признаться, что нам неизвестно, истинны ли они, и не
высказывать о них никаких суждений. Знания о них иметь невозможно [36].
В качестве примеров положений второй категории (в которые в одних случаях надо
верить, в других - сомневаться) Кастеллион называет ответы не только на вопрос -
существует ли пустота в центре Земли, но и на вопросы: что такое бог, создал ли
он мир, что он создал в тот или иной день, засыпают ли души людей вместе с их
телами, когда они умирают, и воскреснут ли они вместе с телами. И в "Трактате о
еретиках", и в особенности в своем главном произведении базельский гуманист
относит к числу сомнительных также и другие положения, имеющие в христианской
религии (и в традиционной ее версии, и в той, какую выдвинули Лютер и Кальвин)
первостепенное значение. При этом Кастеллион подчеркивает, что всякий
отказывающийся сомневаться в данных положениях вступает на путь, чреватый
большими опасностями: "Считать сомнительное несомненным, - говорит он, -
нисколько в нем не сомневаться - дело безрассудное и исполненное опасностей...
Но в религии есть положения сомнительные и темные; следовательно, не сомневаться
в них - дело, исполненное опасностей" [37].
5. Скептическое ниспровержение фидеизма. Нельзя согласиться с В. Вуазе, пишущим,
что взгляд Кастеллиона, согласно которому человек никогда не будет в состоянии
полностью исчерпать все аргументы в пользу и против того или иного решения ряда
вероисповедных вопросов, есть "свидетельство агностицизма Кастеллиона" [38],
потому что этот взгляд создателя "Трактата о еретиках" недвусмысленно
свидетельствует не об агностическом, а о скептическом характере его доктрины. Но
совершенно прав этот исследователь, когда пишет: "Если вернуть понятию
скептицизма его первоначальный смысл, Кастеллион окажется типичным
представителем этого течения. Ибо для него характерна позиция неустанного поиска
(###). Это связывалось у него с другим ... тезисом: воздержанием от вынесения
решения (древнегреческое ###) до момента накопления как можно большего
количества аргументов в пользу одного из противоположных утверждении" [39].
Свое определение того круга положений, в которых необходимо сомневаться,
базельский гуманист тесно связывает с защищаемой им трактовкой вопроса о
соотношении веры и знания. Отсюда выдвигаемая Кастеллионом трактовка веры.
Верить, разъясняет он, значит признавать истинным неочевидное положение,
являющееся лишь вероятным, т. е. таким, которое может оказаться и истинным и
ложным. Но о ложном не может быть знания, признание ложного есть не знание, а
ложное мнение, т. е. заблуждение. Все свидетельствует о том, что предметом веры
может быть и очень часто бывает ложное, "чего нельзя сказать, когда речь идет о
знании" [40]. В отличие от веры со знанием такого не бывает: ложного нельзя
знать, в ложное можно только верить [41]. Этот тезис Кастеллион провозглашает
очень решительно, заявляя: пусть тот, кто его отрицает, попытается его
опровергнуть, это ему не удастся. Соотношение знания и веры Кастеллион
иллюстрирует таким диалогом: "Что он рассказывает? - Что отец возвратился. - Ты
веришь, что он вернулся? - Верю. - Ты это хорошо знаешь? - Нет, я ничего об этом
не знаю. - Почему же ты веришь этому? - Потому что рассказавший это всегда
говорил правду. Свидетелями законы признают только знающих, но не верящих. Судьи
верят свидетелям, если они заслуживают доверия. Свидетели же (которым судьи
верят) не верят, а знают" [42]. Пока человек не знает чего-нибудь, он, получив
об этом сообщение от того, кого считает знающим и заслуживающим доверия, верит,
что содержание данного сообщения - истина. Но если у него нет веских оснований
считать того, от кого исходит сообщение, знающим, или если нет уверенности, что
человек, сообщивший то, о чем идет речь, заслуживает доверия, - он сомневается в
истинности данного сообщения. С того же момента, когда человек сам узнает,
приобретает знание того, во что прежде верил или в чем прежде сомневался, его
сомнения или его вера исчезают. Где начинается знание, там вере приходит конец.
В отношении Библии скептицизм Кастеллиона хотя и близок к скептическим идеям
Эразма, но радикальнее их. Так, он имеет смелость заявить, что далеко не все в
Писании есть слово божье. Там есть высказывания, по-видимому, нелепые, явно
ошибочные, а также немало высказываний, очевидно, противоречащих друг другу.
Многие из этих суждений, безусловно, не принадлежащих богу, появились в Библии
из-за ошибок, допущенных переписчиками. Но даже если обратиться к тому в
Писании, что не искажено переписчиками, то и в этих текстах очень многое отнюдь
не представляет собой высказываний бога. Писание содержит как слова,
произнесенные самим богом, так и речи, произнесенные апостолами. Последние
представляют собой мнения людей, в которых могут содержаться и действительно
содержатся наряду с истиной и заблуждения, и противоречия. Позиция Кастеллиона в
отношении Писания резко враждебна фидеизму. При рассмотрении каждого библейского
высказывания, утверждает он, необходимо поставить вопросы: не искажен ли текст
переводчиками? Если текст искажен, каким он был до искажения? Соответствуют ли
истине содержащиеся в данном тексте высказывания людей, которые были близки к
Христу? Не являются ли мысли, высказанные этими "святыми людьми", явными
заблуждениями? Если в тексте есть слова самого бога, какие обстоятельства, при
которых данные слова были произнесены, необходимо учесть, чтобы понять, что они
выражают нечто мудрое, хотя на первый взгляд представляются бессмысленными?
Каждый из возможных ответов на эти вопросы подлежит тщательному
непредубежденному исследованию, и до той поры, пока не будет с достоверностью
установлено, который из них верен, в любом из них не только можно, но необходимо
сомневаться. Ошибки и противоречия столь многочисленны в текстах Писания, что
"далеко не худшие люди ставят под сомнение саму христианскую религию" [43].
Поскольку и в текстах, искаженных при переписке, и в текстах, выражающих взгляды
людей, писавших священные книги, содержится немало высказываний, противоположным
образом решающих те или другие вопросы, "почти все мнения можно защищать
авторитетом священных текстов" [44], даже если сторонники этих мнений
придерживаются диаметрально противоположных точек зрения.
Могут счесть мой подход к Библии опасным: если сомневаться в священных текстах,
скажут мне, рушится авторитет Писания, уменьшается, подрывается вера в него. "На
это я отвечу, - пишет он, - если бы дело обстояло даже так, это нисколько не
поколебало бы истинности мнений, которые я высказываю, а если кто-нибудь считает
их ошибочными, пусть он их опровергнет. Если же они верны - а они верны, - надо
это принимать во внимание" [45]. Таким образом, этот мыслитель не боится
заявить, что падение авторитета Писания он считает не такой уж большой бедой,
если благодаря этому удастся устранить пагубные последствия слепой веры в
непререкаемую истинность каждого слова в текстах Писания.
Эразм, не допускавший, чтобы в библейских текстах содержались бессмысленные или
ошибочные высказывания, писал, что богу непонятный для нас смысл "темных мест"
Писания известен, но он намеренно скрыл его от нас, вследствие чего старания
схоластов найти их подлинное значение нелепы: ничего в них вычитать невозможно.
Кастеллион же не только допускает, но решительно утверждает, что в священных
книгах содержатся и бессмысленные высказывания, и явные заблуждения, и
противоречия, и именно этим он мотивирует свое отрицательное отношение к
экзегетике теологов.
О том, что отказ относиться к Писанию критически, подвергая сомнению и проверке
подлинность его текстов, божественность их источника, допустить буквальное
понимание каждого библейского высказывания делает нетерпимыми фанатиками массы
простых людей, свидетельствует ярость, с какой они набрасываются на всякого, кто
дерзнет усомниться хотя бы в едином слове Писания. Но и людям образованным
боязнь усомниться в любом слове Библии приносит большой вред [46].
6. "Свидетельства органов чувств и ума". Пока будут держаться лишь буквы
священных книг и испытывать страх перед любой попыткой подойти к их тексту
критически (как это делалось до сих пор), говорит базельский гуманист,
сторонники различных направлений теологии будут продолжать терзать друг друга
вплоть до взаимного истребления. Необходимо идти другим путем. "Надо,
следовательно, искать принцип, при применении которого истина выступает так
очевидно, столь легко распознаваемая всеми, что никакая сила на свете, никакая
вероятность не может склонить людей в пользу другого взгляда. Принцип, о котором
я говорю, это свидетельства органов чувств и ума. Так как они - инструменты
суждения, нельзя сомневаться, что им надлежит доверить миссию выносить суждение"
[47]. Нельзя даже представить себе, будто природа, помимо органов чувств и
интеллекта, дала людям какой-то иной инструмент, иное средство, чтобы выносить
верное суждение о чем бы то ни было. "Если вы лишите человека органов чувств и
интеллекта, вы лишите его всякой возможности судить обо всем" [48]. Кастеллион
не устает повторять, что чувственный опыт и разум - единственные средства,
которыми люди располагают в своем познании мира. Он выступает против тех, кто
оспаривает правомерность применения критериев чувственного опыта и интеллекта в
отношении некоторых религиозных вопросов (которые, по их мнению, должны решаться
только на основе библейских текстов) и настойчиво доказывает, что и данные
вопросы, как и все другие, подлежат решению только на основе провозглашенных им
критериев истины [49].
В этом, указывает Кастеллион, были убеждены еще древние светские авторы,
"ученики природы", именовавшие "органы чувств и ту часть души, которая понимает
и судит" критерием, т. е. орудием, посредством которого выносится верное
суждение. Этот же взгляд мы находим и в Писании. Христос никогда ничего не
утверждал такого, что противоречило бы чувственным восприятиям и разуму; их
свидетельствами он руководствовался во всех своих суждениях и поступках и так же
рекомендовал поступать своим ученикам. Их глазам, ушам, рукам и их разуму он
предоставил роль свидетелей и судей всего, что он делал, и он одобрял суждения,
к которым учеников приводили их восприятия и их ум. Да Христу никто бы и не
поверил, если бы он стал утверждать что-нибудь противоречащее показаниям органов
чувств и свидетельству разума.
Теологи хотят, чтобы мы, не считаясь со свидетельством своих органов чувств, не
слушая голоса здравого смысла, слепо поверили в положения, явно противоречащие и
нашему разуму, и тому, что мы видим, слышим, ощущаем. О таких теологах
Кастеллион говорит: "Я их спрошу, пришли ли они сами к этому предложению, закрыв
глаза и не раздумывая, не прибегая к рассудку или разуму, или же они пришли к
нему с помощью рассуждения. Если они действительно говорят необдуманно, то мы
вправе отвергнуть их речи. Если же, напротив, они основываются на рассуждении и
разуме, то они очень непоследовательны, убеждая нас посредством своего
рассуждения, чтобы мы отказались от нашего" [50]. Получается, что себе они
оставляют и зрение и ум, а нас стараются ослепить и лишить ума, чтобы можно было
заставить нас поверить в любую бессмыслицу, какую им заблагорассудится внушать
нам.
В трактате "Об искусстве сомнения" обстоятельно опровергается взгляд, согласно
которому органы чувств и интеллект людей оказались испорченными вследствие
греха, совершенного Адамом. Неизвестно кто, говорится в трактате, распространил
это совершенно ошибочное мнение в древности. Нет ни одного разумного довода в
пользу этого заблуждения; напротив, все, что нам известно, убедительно
доказывает, что "ни органы чувств, ни разум человека не были испорчены грехом
Адама" [51]. Что касается Писания, то в нем ясно говорится, что, совершив свой
грех, первые люди вкусили от древа познания, а теологи, клевещущие на наши
органы чувств и ум, превращают древо познания в древо невежества.
Э. Ф. Хирш пишет, что эти высказывания Кастеллиона предвосхищают мысли
Кьеркегора [52]. На самом же деле Кастеллион рационалистически истолковывает
этот мир, утверждая, что в результате грехопадения человеку открылась мощь его
разума, способного вести людей к истине. А датский философ, стремившийся, по его
собственным словам, к "предельной иррационализации христианства" [53] и
писавший, что, чем больше знаний у человека, тем труднее ему быть христианином,
видел смысл данного мифа в том, что грехопадение открыло человеку, как
выражается Кьеркегор, "нечто прямо противоположное его мысли и разуму" [54].
В трактате "Об искусстве сомнения" обстоятельно доказывается, что догматы о
троичности бога и о причащении надо отвергнуть, так как в свете разума они
являются бессмысленными. Чтобы понять значение разума, говорит Кастеллион, надо
учесть, что разум существовал до Писания, до какой бы то ни было обрядности
("церемонии"), даже до сотворения мира и что он будет существовать вечно, после
всех Писаний и церемоний. Бог поучал тех, к кому он благоволил (Авеля, Ноя,
Авраама и других), согласно разуму, и согласно разуму наставлял своих учеников и
действовал Христос, именуемый по-гречески "Логос", т. е. Разум. В Новом завете
сообщается, напоминает Кастеллион, цитируя соответствующие места из Евангелия,
что во имя разума Христос отверг тексты Писания, что "он приглашает людей
покинуть тексты, чтобы прийти к разуму" [55]. Именно "разум, намного
превосходящий все (другие) дары бога" [56] в состоянии не только разыскивать
истину, но и находить ее.
Р. Бэйнтон указывал, что, по Кастеллиону, существует три источника, из которых
можно получить религиозное знание, - чувственное восприятие, разум и Откровение,
причем Кастеллион никакой иерархии между этими источниками не устанавливает
[57]. С этим нельзя согласиться: ценность Откровению он придает лишь постольку,
поскольку в нем находит свое выражение разум, а библейским текстам, где столь
несовершенно, согласно Кастеллиону, запечатлено Откровение, отводится безусловно
роль второстепенная.
У представителей античной философии Кастеллион находит ряд мыслей, совпадающих с
положениями христианства, хотя, говорит он, эти люди не знали бога и не были им
вдохновлены. У них не было принято основывать свои утверждения на авторитете
богов, и они их обосновывали доводами разума. Именно поэтому, несмотря на то,
что они были язычниками, они смогли постичь важнейшие истины, их привел к этим
истинам разум.
Как и Эразм, Кастеллион указывает, что и в самом человеке, и в тех объектах, о
которых он хочет составить себе верное мнение, его познавательная деятельность
наталкивается на препятствия. Из-за этих препятствий он нередко ошибочно судит о
некоторых явлениях. Из-за болезни или повреждения органов чувств, вследствие
внешних обстоятельств чувственные впечатления могут оказаться искаженными
образами наблюдаемых явлений. Тогда у человека возникают иллюзии. Что касается
разума, то он встречается с препятствиями, мешающими ему вынести верное
суждение, когда предмет, о котором он должен судить, чересчур сложен и
возникающие при этом вопросы очень запутаны (как это бывает в математике или,
например, при выяснении причин плодородия почвы). Ошибки, вызываемые серьезными
трудностями, с которыми разум встречается, стараясь найти верное решение таких
вопросов, не могут быть исправлены сразу. Их преодоление требует больших усилий
и длительного времени.
Таковы мешающие органам чувств и разуму выносить верное суждение препятствия,
которые возникают независимо от воли людей, вопреки их воле.
Но нередко бывает, что человек отказывается прибегнуть к своим органам чувств
для выяснения того, что собой представляет предмет, о котором он судит; что он
отказывается задуматься над стоящими перед ним вопросами, взвесить различные их
решения, рассмотреть их своим разумом и выносит свое решение ни на что не глядя,
глухой к голосу здравого смысла. В таких случаях препятствие, м
...Поділитися у соцмережах
