Жанр: Философия
Скептицизм в философии
...ла. Люди, обстоятельно
доказывает автор "Опытов", лишь бесконечно малая частица природы, всецело
подчиненная ее всеобщим законам, как и их "братья-животные". С последними они
настолько схожи, что существует большее различие между одним человеком и другим,
чем между человеком и животными. "Я сказал все это, - подытоживает автор, -
чтобы вернуть и присоединить нас ко всем прочим существам, мы не выше и не ниже
остальных. Все существующее в поднебесном мире, говорит мудрец, подчинено одному
закону и равной судьбе..." [107] Тут же приводится соответствующее изречение
этого мудреца - Лукреция. Более глубоко обосновывается тезис Монтеня о
смертности сознания. Обширная, занимающая пять страниц речь, влагаемая Монтенем
в уста природы, часто перемежаемая отрывками из Лукреция, речь, где авторский
текст по большей части представляет тоже переложение высказываний поэмы "О
природе вещей", разъясняет, какой смысл вкладывает этот скептик в данный тезис.
"Но природа заставляет нас умереть. Уходите из этого мира, говорит она, так же,
как вы в него вошли... ваша смерть - одно
112
из звеньев порядка, действующего во Вселенной. Неужели ради вас я нарушу эту
дивную связь вещей?" [108] Ведь все без исключения существа умирают, как и вы.
"Таковы благие наставления нашей матери-природы" [109]. Эта мысль - законы
природы таковы, что все рождающееся умирает, - настойчиво повторяется в
"Опытах".
Яркими красками рисует Монтень смехотворность любой попытки человека пренебречь
законами природы, вообразить себя стоящим выше нее: Ксеркс осыпал ругательствами
море Гелеспон-та, пытался заковать его в цепи, а Кир пытался отомстить реке Инд
за страх, который он испытал, переправляясь через нее. Могучие воды моря,
величественно текущие тем же путем, каким они текли и будут течь бесчисленное
множество тысячелетий, а рядом потрясающий кулаками в бессильной и комичной
ярости повелитель деспотии, вообразивший себя повелителем объективного мира, -
таков выразительный образ, в котором Монтень воплотил свою мысль.
Что же представляет собой в философии Монтеня природа?
А. Тибоде, видящий в мировоззрении Монтеня "зародыш всего современного
идеализма" [110], утверждает, что для автора "Опытов" "единственно реально
только то, что есть Я, что есть моя внутренняя жизнь", что именно в зависимости
от этого Я "утверждается всякая действительность" [111]. Природа выступает в
"Опытах", согласно А. Тибоде, не как объективная, а как субъективная реальность.
Виллей доказывает, что в "Опытах" слово "природа" всегда употребляется лишь в
одном из трех смыслов: либо как нечто противоположное человеческому искусству,
человеческой выдумке, либо как совокупность традиционных верований, ценностей,
порядков, либо "природа охватывает всю реальность и в особенности реальность
психологическую" [112]. В первом из перечисленных смыслов "природа" в "Опытах"
действительно нередко фигурирует, но при таком применении данного термина (так
же, как и при любом ином) Монтень обозначает им объективный материальный мир.
Вовсе не соответствует действительности утверждение, будто автор "Опытов"
пользуется этим термином во втором смысле: Монтень неоднократно повторяет, что
традиционные верования и обычаи, социально-политические порядки и общепринятые
мнения не совпадают с природой, а противоречат ей, что всякий желающий следовать
природе должен освободиться от гнета традиционных представлений. Относительно
третьего смысла этого слова Виллей считает, что автор "Опытов" не различает
материю (объективную реальность) и сознание (субъективную, "психологическую
реальность"). Ж.-И. Пуайу тоже пишет, что, по Монтеню, "познающий субъект и
познаваемый объект принадлежат к одной и той же области - к области мысли"
[113]. Между тем этот скептик вовсе не отождествляет объективную реальность с
реальностью субъективной.
Некоторые исследователи обратили внимание на любопытный факт: в "Опытах" слова
бог и природа очень часто употребляются как синонимы. О том, что их автор делал
это сознательно, свидетельствует то, что, подготавливая свое произведение к
переизданию, он в 27-й главе первой книги заменил выражение "бесконечное
могущество бога" выражением "бесконечное могущество природы". Пантеистическая
тенденция выражена здесь достаточно отчетливо.
Даже у неотомиста Ван ден Брювена, доказывающего, что свой скептицизм Монтень
поставил на службу римской церкви, можно найти опровержение утверждений Виллея.
Нелепо, пишет этот автор, приписывать Монтеню субъективистский взгляд, будто
природа - это психологическая реальность, результат интеллектуального творчества
человека; в "Опытах" "природа совпадает с устройством мира, которое нам дано; мы
должны открыть, в чем заключается этот порядок мира, но не мы его
устанавливаем". "Посредством опыта мы своей рукой касаемся природы" [114], она -
"порядок вещей, существующий в физическом, чувственном мире" [115].
Действительно, по Монтеню, природа - это все существующее вне и независимо от
сознания людей. Нет ни платоновского мира идей, ни какого-либо другого
внеприродного, сверхъестественного мира. "Нет никакого иного света, никакой иной
тьмы. Это солнце, эта луна, эти звезды, это устройство мира - те же самые, какие
радовали ваших предков и будут озарять ваших потомков" [116]. Природа в своей
речи разъясняет: разнообразие всех актов ее комедии укладывается в один год:
четыре времени года - это детство, юность, зрелость и старость. Когда год
заканчивается, все повторяется в следующем году. "Это всегда одно и то же"
[117]. И в неживой, и в живой природе происходит бесконечное повторение одних и
тех же циклов. То же имеет место и в обществе; "королевства, республики
рождаются, расцветают и заканчивают свою жизнь старостью, как и мы" [118].
Следуя за Боденом, Монтень пишет: "Люди в зависимости от климата того места, где
живут, более или менее воинственны, более или менее умеренны", более или менее
склонны к свободе или рабству, к наукам и искусствам, к покорности или к
мятежам, к суеверию или неверию, ибо "природа включает в пределы свои также
верования, суждения и мнения людей" [119].
11. Социально-политическая позиция. В историко-философской литературе
распространенным является взгляд о социально-политическом индифферентизме
Монтеня. Моро пишет, что Монтень лишь зритель, спокойно созерцающий драму
происходящих в обществе событий сквозь лорнет беспристрастия и аплодирующий даже
актеру, играющему предателя, если тот хорошо исполняет роль [120]. "Монтень был
близок ко всем борющимся партиям, но всегда оставался между ними, не примыкая ни
к одной" [121], - пишет Л. М. Кессель. Так же оценивают позицию этого скептика
многие другие авторы.
Жизнь и деятельность философа протекали в годы кровопролитной борьбы между
католической Лигой и гугенотами. "Расходясь в церковных вопросах, эти два лагеря
аристократической оппозиции мало чем отличались друг от друга в решении основных
политических вопросов" [122], - оба добивались ослабления королевской власти и
возвращения страны к феодальной раздробленности. Против лигистов и гугенотов,
разжигавших ненависть и фанатическую нетерпимость между последователями римской
и реформированной церкви, побуждая их истреблять друг друга, выступала партия
так называемых "политиков", боровшихся за прекращение гражданской войны.
"Политики" - это партия купечества и владельцев мануфактур, стремившихся к
ликвидации наследия феодализма и созданию условий для развития торговли и
промышленного предпринимательства. Но борьба за реализацию этих целей, за
прекращение гражданской войны, от которой больше всего страдали крестьянство и
плебейское население городов, отвечала интересам широких народных масс и носила
исторически прогрессивный характер. Какова была позиция Монтеня, дважды
избиравшегося мэром Бордо?
Относиться равнодушно и бездеятельно к общественной жизни родины, пишет Монтень,
"было бы своего рода изменой"; "совершенно необходимо, создав себе определенное
мнение, встать на чью-то сторону" [123] в борьбе, происходящей в обществе.
Монтень примыкает к партии "политиков", становясь одним из самых влиятельных ее
деятелей.
Как советник бордосского парламента, как мэр Бордо (на этот пост он избирался
дважды), как человек, которого не раз направляли делегатом или уполномоченным на
Генеральные штаты и ко двору, как участник важных политических переговоров (с
главой Лиги Гизом, с Генрихом Наваррским, с ближайшим окружением короля и вождей
обеих партий) Монтень развивает весьма энергичную общественно-политическую
деятельность. Хотя он остается католиком, но не только не защищает католическую.
Лигу, но, напротив, с такой же резкостью и страстностью клеймит ее участников,
как и гугенотов. Он подчеркивает, что и те и другие, проливая потоки крови,
подрывая политическое единство страны, приносят ей огромный вред, ведут себя
лицемерно, беспринципно. "Опыты" - не только философский труд и гениальное
художественное произведение, но и идейное оружие, посредством которого его автор
старается добиться реализации политических целей партии "политиков". Характерен
такой описанный в "Опытах" факт. В 1585 г. лигисты подготовили заговор с целью
поднять мятеж в войсках, стоявших в Бордо, захватить бордосскую крепость и
передать ее вождю Лиги Гизу. Заблаговременно узнав об этом, мэр католик Монтень
принял меры, сорвавшие заговор.
В скептицизме Монтеня многие авторы видят ярко выраженный консерватизм. Такова
точка зрения Р. Рихтера, Р. Думика, П. Виллея, Л. Брюнсвика, П. Моро, А.
Крессона, Э. Калло, Р. Даваля, Ф. Жансона и многих других ученых [124]. Р.
Фриденталь пишет, что Монтень придерживался элитаристской позиции: по Монтеню,
"народ... должен остаться совершенно в стороне от
высших и трудных вопросов: последние должны быть сохранены для просвещенного
круга ученых и знатоков" [125]. Между тем для взглядов автора "Опытов"
характерна не элитарность, а эгалитарность. "Наша мать-природа", считает он,
ввела всех людей в жизнь совершенно равными. Об этом свидетельствует, по его
мнению, гораздо более молодое, чем европейское, общество людей Нового Света,
живущих еще по первоначальным законам природы. Счастливая жизнь этих людей и их
удивительно высокий, недосягаемый для нас моральный уровень обусловлены тем, что
их общественный строй естественнее и справедливее нашего: у них нет деления
людей на сословия, на богатых и бедных, нет государства, господства одних над
другими. Не происхождение, не богатство, а только личные достоинства - ум,
талант, благородство, мужество доставляют у них высокое положение людям,
избираемым вождями, чья единственная привилегия - быть впереди своих воинов в
бою.
Таким образом, концепция естественного равенства людей, согласно которой
цивилизация разрушила первоначальное счастливое состояние человечества, была
выдвинута в "Опытах" за двести лет до того, как увидели свет произведения Руссо.
Знаменательно, что изречение Монтеня "Души императоров и сапожников скроены по
одной и той же колодке" печаталось как девиз в каждом номере "Газеты
санкюлотов".
Монтень обстоятельно доказывает, что, ведя простую, близкую к природе жизнь,
крестьяне и ремесленники в нравственном отношении неизмеримо превосходят своих
родовитых господ. В этом отношении Монтень очень близок к Кастеллиону и очень
далек от Эразма.
Присоединяясь к мнению большинства историков философии, Н. Пиков писал, что
Монтень "немногим возвышается над политическим кругозором своей среды" [126].
Однако "Опыты" идеализируют общество, где нет ни частной собственности, ни
имущественного неравенства, ни государства, ни религии. Подобных идей,
напоминающих "Утопию" Мора, у подавляющего большинства гуманистов мы не находим.
"Мысль, будто природа пожелала, чтобы люди были равны..., - писал Ж. Боден, - я
рассматриваю как заблуждение" [127]. По мнению Бодена, общество, в котором царит
имущественное равенство, - "это общество диких животных" [128]. Сходных взглядов
придерживались Н. Маккиавелли и другие выдающиеся гуманисты этого времени.
12. Этические проблемы. Отрицание зависимости нравственности человека от его
религиозности выражено в "Опытах" многократно и так решительно, что почти никто
из исследователей этого не отрицает. В главах, посвященных этическим проблемам,
совершенно отсутствуют ссылки на христианские источники потому, что в этих
ней этические принципы носят явно "языческий" характер. Монтень страстно
нападает на этику, призывающую к аскетизму, как противную природе и приносящую
огромный вред. Он осмеливается весьма энергично выступить против занимающего
важное место в христианстве учения о покаянии, обстоятельно доказывая, что
покаяние не подрывает пороки, а покрывает их, способствует им.
О центральном этическом положении Евангелия Монтень говорит весьма
пренебрежительно. Отец мой, пишет он, "слышал от кого-то, что ради ближнего
нужно забывать о самом себе... Большинство общепринятых в мире правил и
предписаний идет по этому пути" [129], и философ отвергает все подобные правила.
"Нам мало страха за свою жизнь, так давайте трепетать еще за жизнь наших жен,
детей, домочадцев? Нам мало хлопот с нашими собственными делами, так давайте еще
мучиться и ломать голову из-за дел наших друзей и соседей!.. Сосредоточим на
себе и на своем собственном благе все наши помыслы и замыслы" [130].
Охотно прибегающий к гиперболам, Монтень и здесь, конечно, преувеличивает: на
деле он поглощен заботами о судьбе своей родины и отдает массу сил борьбе за ее
счастливое будущее. И в бытность свою советником парламента и мэром, и позднее
до конца своей жизни он охотно жертвовал своим покоем, временем, силами ради
общественно-политических дел. Тем не менее перед нами развернутая программа
индивидуализма, к которому мы ниже еще вернемся.
Свою этическую позицию автор "Опытов" формулирует недвусмысленно: "Я люблю не ту
нравственность, которую создают законы и религии, а ту, которую они должны были
бы лишь дополнять и узаконивать; я люблю нравственность, которая чувствует себя
сильной сама по себе, не нуждаясь в помощи извне, которая родилась в нас и
произросла из собственных корней, из семени всеобщего разума, запечатленного в
душе каждого нормального человека... Это тот разум, которые вразумил Сократа...
не потому, что душа его бессмертна, а потому, что сам он смертен" [131].
Провозглашаемая Монтенем этика разума, следующего предписаниям природы, это
эпикурейскя этика. Радости общественной, познавательной, художественной
деятельности, радости, доставляемые нашим телом, - вот блага, ценить которые
призывает Монтень-моралист. Рекомендуя не избегать физических и духовных
наслаждений, а умеренно пользоваться ими, философ призывает следовать советам
Эпикура.
Не религия, не церковь, не общественное мнение, заявляет Монтень, определяет
моральную оценку поступка, а только "я", его разум, его самостоятельное решение.
"Когда творишь добро, сам испытываешь некое редкостное удовлетворение и законную
гордость, соответствующую чистой совести... и эта радость - единственная
награда, которая никогда не минует нас" [132]. Для суда над собой, говорит
философ, у меня есть собственные законы и собственная судебная палата, лишь ее
решение я признаю правомочным. Прошли столетия, прежде чем эта
индивидуалистическая этика стала крайне реакционным учением. В XVI в.
рационалистический индивидуализм Монтеня, не сопровождаемый эгоизмом и этическим
оппортунизмом, присущими античным пирроникам, и направленный своим острием
против этики средневековья, играл прогрессивную роль.
13. Диалектические идеи. Арно дю Феррон так возражал на один из доводов
противников скептицизма. Если согласиться со скептиками, что противоречия между
философскими концепциями неразрешимы, говорили критики пирронизма, то придется
прийти к заключению, что никакая истинная философия вообще невозможна. В
нелепости этого вывода, необходимо следующего из скептицизма, его противники
усматривали его несостоятельность. Поскольку все в мире, включая человека,
содержит в себе противоположности и противоречия, отвечает дю Феррон, вполне
естественно, что верное знание о мире, истина содержит в себе противоположности,
противоречивые системы. "Не следует ниспровергать философию на основании
разногласий между философами" - так озаглавил свою работу дю Феррон, ссылающийся
на Гераклитово учение о противоположностях и пытающийся, хотя и в самой общей
форме, найти в противоречиях и развитии мысли выражение противоречий и развития,
присущих материальной действительности [133]. Здесь перед нами диалектическая
тенденция, встречающаяся и у некоторых других представителей скептицизма этой
эпохи.
Эта тенденция налицо в мыслях Ф. Санкеза о том, что все вещи и события во
Вселенной - взаимно связанные звенья единой цепи, познание которой - задача
подлинной науки; что существует противоречие между безграничностью познаваемого
нами мира и ограниченностью познавательных возможностей отдельного человека; что
путь к истине пролегает через заблуждения.
Еще заметнее эта тенденция выражена в "Опытах".
Весь мир, говорится там, это вечные качели: и пирамиды египетские, и горы
Кавказские, и сама Земля безостановочно колеблются и изменяются. Сама
устойчивость - лишь ослабленное, замедленное движение. Вещи не пребывают, а лишь
возникают или гибнут. Уже нарождаясь, каждая из них начинает погибать, в них
совпадают возникновение и исчезновение. Наше бытие принадлежит одной своей
стороной жизни, другой - смерти: в день своего рождения мы в такой же мере
начинаем жить, как и умирать. Так же дело обстоит со всеми прочими живыми
существами, а также с неодушевленными предметами. Свою излюбленную мысль о том,
что все происходящее на свете есть единство противоположностей, философ
распространяет и на тождество и различие, показывая, что любое явление
действительности представляет собой единство тождества и различия. Приводя самые
разнообразные факты совпадения противоположностей, автор "Опытов" говорит, что
их совпадение свидетельствует об их родстве, о совпадении их сущности
(consubstantialite).
Больше всего внимания уделяется в "Опытах" противоречиям общественной жизни,
которая, говорится там, подобно мировой гармонии, слагается из
противоположностей. Пороки и добродетели, зло и добро взаимно порождают друг
друга, неотделимы друг от друга. Обогащение купца достигается посредством
разорения тех, кто швыряется деньгами; земледельца обогащают высокие цены на
хлеб, разоряющие его покупателей; строитель наживается на разрушении зданий,
доктор - на мучительных болезнях, судья - на распрях между людьми. "Выгода
одного - ущерб для другого" - озаглавлена глава, подробно развивающая эту мысль.
Тема противоречивости мыслей человека, его желаний, настроений, вкусов - одна из
наиболее часто развиваемых в "Опытах". Сам скептицизм обосновывается текучестью
и противоречивостью и познаваемых объектов, и познающего их субъекта, что
препятствует выяснению чего-либо достоверного. Но у Монтеня, которого грешно
было бы упрекнуть в последовательности, мы находим и иную мысль, близкую к тому,
что писал дю Ферран: если, говорит Монтень, мои высказывания о себе противоречат
друг другу, это вовсе не значит, что что-то в них неверно: я сам противоречив, и
то, что я говорю о себе, может быть истинным, лишь будучи противоречивым.
Выше отмечались диалектические моменты, содержащиеся в гносеологии античных
пирроников. Изложенные нами гносеологические рассуждения Монтеня (о том, что
познавательная задача, оказавшаяся непосильной для одного поколения, успешно
решается следующим, о бесконечности процесса исторического развития познания)
представляют собой большой шаг вперед по сравнению с греками.
14. "Новый пирронизм" Фр. Пико делла Мирандола и Ж-П. Камю. На первой стадии
своего развития скептическая мысль Возрождения, выступая против авторитаризма,
фидеизма и всего средневекового мировоззрения вообще, усматривает порок
господствовавших тогда религиозных взглядов в том, что они представляли собой
отход от подлинного христианства. В глазах представителей данного умственного
течения скептицизм тогда являлся средством восстановления и укрепления
христианства.
В процессе развития скептической рефлексии критика всех компонентов
средневекового образа мышления в работах "новых пирроников" усиливается, но из
них исчезают попытки использовать скептицизм для укрепления религии; вопрос о
том, какие выводы для религии следуют из скептической критики общепринятых
воззрений, обходится молчанием. Такова позиция, занимаемая в отношении религии
"новым пирронизмом" на второй стадии его развития.
На следующей, третьей стадии происходит дальнейшая радикализация этого
пирронизма. В "Биче веры", в "Беседе семерых", в особенности в "Опытах" снова в
центре внимания оказываются религиозные проблемы. Но теперь с позиций деизма не
только доказывается безусловная несовместимость веры и разума, но систематически
опровергаются самые основы всякой религии и обстоятельно разрабатывается
аргументация, специально направленная против основоположений христианства. При
этом впервые доказывается, что, вопреки убеждению большинства гуманистов, первые
приобретшие влияние на государство христиане были нетерпимы, клеветали на тех,
кто не разделял их взглядов, и фанатически их преследовали.
В "Опытах" выступает и другая важная отличительная особенность ренессансной
скептической мысли на третьем этапе ее развития: использование скептицизма
одновременно и как острого оружия борьбы против изжившего себя образа жизни и
образа мышления, и как средства защиты от преследований. Такую роль стало играть
изображение "нового пирронизма", в действительности наносившего сокрушительные
удары религиозной вере и уничтожавшего самые ее основы, как лучшего средства ее
внедрения в умы. Во многих случаях этот прием, применявшийся Монтенем, обманывал
бдительность ортодоксов.
Дело в том, что в это время появлялись также скептические работы иного рода.
Выше уже упоминалась вышедшая в 1520 г. книга Франческо Пико делла Мирандола
"Исследование суетности языческих учений". В ней автор дословно или почти
дословно излагает мысли, содержащиеся в обоих трудах Секста о неразрешимости
разногласий, существующих и между учеными, и между философами, об ошибках, с
которыми сопряжены и чувственное познание, и мышление. Затем, следуя за Секстом,
Пико отвергает догматическую и академическую точки зрения (в том смысле, в каком
пользуется этими терминами Секст) и, одобряя точку зрения пирроников, объясняет,
что присоединяется к ней как христианин. Вся его книга проникнута чуждым Сексту
и его единомышленникам в античном мире антиинтеллектуализмом, обесценивающим
разум во имя веры. Например, изложив десять скептических тропов по Сексту, Пико
от себя прибавляет пространное заключение о познавательном бессилии
человеческого интеллекта. Весь трактат завершается противопоставлением
недостоверности человеческого познания - неопровержимой несомненности
откровения. Пирронизм, согласно Франческо Пико, приводит нас к вере.
В вышедших в XVII и XVIII вв. работах, в которых рассматривался скептицизм XVI
в., "Исследование суетности языческих учений" лишь бегло упоминается, но не
обсуждается. В фундаментальной двухтомной истории скептицизма К. Ф. Штендлина
краткое сообщение о книге Франческо Пико завершается словами: "Все его
произведение недостаточно интересно, чтобы стоило его здесь обстоятельнее
характеризовать" [134]. Книга Пико была первым произведением, знакомящим
читателей с содержанием сочинений Секста. Но, хотя вскоре после ее опубликования
пирронизмом начинает интересоваться и присоединяться к его идеям ряд авторов, те
из них, которые писали до выхода в свет работ Секста (до 1562-1569 гг.), знают о
скептицизме (как видно из их произведений) только то, что сообщают Цицерон,
Диоген Лаэрций, Августин. Книги Пико, того, что в ней сообщается о мыслях
Секста, они не знают. Тот факт, что в течение почти полувека после опублико120
вания "Исследования суетности языческих учений" его не знали авторы, больше
всего интересовавшиеся античным скептицизмом, свидетельствует, что книга Пико
была мало известна. Даже Р. Попкин, приписывающий иррационалистическую,
фидеистическую позицию всем ведущим представителям "нового пирронизма" (которые
на самом деле были рационалистами и противниками фидеизма), признает, что работа
Пико "пользовалась весьма малым влиянием в популяризации взглядов Секста
Эмпирика, и ей не удалось сыграть той роли, какую позднее сыграла "Апология
Раймонда Себундского" Монтеня" [135].
Попытки использовать скептицизм для провозглашения бессилия разума и утверждения
религиозного иррационализма предпринимались неоднократно различными авторами и
до Монтеня, и после него. Примером одной из последних может служить
"Скептический опыт" (1610) Жан-Пьера Камю. Более трех четвертей объема этого
произведения составляет изложение доводов в пользу агностического тезиса о
принципиальной недостижимости достоверного знания. Затем очень сжато приводится
аргументация в пользу антитезиса: по некоторым вопросам мы обладаем достоверным
знанием (например, что мир существует, что дважды два - четыре и т. п.).
Благочестивый вывод, по мнению автора, отсюда таков: надо, следуя пирроникам,
воздерживаться от собственного суждения о чем-либо, всецело доверившись тому,
чему учит католическая церковь. Подлинная истина, безусловная и несокрушимая,
которую не сможет сдвинуть с места никакой новый Архимед, - это то, чем
просветил нас бог в своем откровении. Единственное наше прибежище - вера. Всякий
пытающийся рационально обосновать нашу религию неизбежно впадает в тяжкие
заблуждения, в отвратительные еретические протестантские теории. Таковы плоды
гордыни и
...Поділитися у соцмережах
