Жанр: Философия
Скептицизм в философии
...ором и третьем разделах "Логики" автор выражает свое несогласие с
греческими пиррониками по вопросу о критерии: "Догматики на самом деле не все то
знают, о чем судят, что знают; они также не имеют соответствующего критерия для
распознания этого; но также и не все то, на что ссылаются скептики,
представляется столь неизвестным, чтобы мы не имели какого-нибудь критерия для
разрешения этих вопросов" [50]. Гассенди уже в первой своей работе доказывал,
что "всякое наше познание есть познание чувственное или происходящее от чувств"
[51]. Эту же точку зрения он настойчиво защищает и в изданном за шесть лет до
его смерти "Своде философии Эпикура", и в посмертно изданной "Системе
философии". Сами показания органов чувств, утверждает философ, безусловно
истинны: "Чувство - это первый критерий, на который должны опираться другие ...
если ты скажешь, что все чувства ложны, то у тебя исчезнет критерий" [52].
Опровергая утверждение Декарта, что показания органов чувств вводят нас в
заблуждение, Гассенди говорит: разумеется, бывает, что наш ум выносит ложное
суждение о чувственно воспринимаемом явлении, так как не принимает во внимание
обстоятельств, мешающих нам верно судить о том или ином сообщении органов
чувств. Необходимо так поставить наблюдения и эксперименты, чтобы было учтено по
возможности все, что может исказить наше суждение об исследуемом объекте.
140
Только чрезвычайно осмотрительные рассуждения позволяют нам исправлять ошибки, в
которые мы впадаем, наблюдая какие-нибудь явления. При этом для Гассенди (как
справедливо отмечает Г. Иган) "роль логики в науках заключается в применении
правил, выведенных из опыта" [53]. Важнейшим же мерилом правильности рассуждения
является опыт, который ставится для проверки предсказания, вытекающего из
рассуждения. И в первой, и в последующих своих работах Гассендиестествоиспытатель
защищает мысль, что основой научного знания должен быть опыт,
что "опыт - это весы, на которых должна взвешиваться истинность чего-либо... Это
ведь средство для суждения, или, как говорят греки, критерий" [54]. В вопросе же
о критерии, говорит этот философ, следует держаться средней линии между
скептиками и догматиками.
Разъясняя, в чем заключается его скептицизм, он пишет: "Весьма вероятно, что
наше знание какого бы то ни было объекта никогда не может быть столь
всесторонним, чтобы многое не осталось скрытым от нас" [55], мы не можем достичь
совершенного знания "о том, каковы естественные вещи в себе", короче - "сущности
вещей для нас непознаваемы" [56]. В основе скептицизма Гассенди, пишет поэтому
Г. Гесс, - "убеждение в том, что человеческое познание никогда не будет способно
познать сущность вещей" [57]. Г. Иган тоже говорит: "Позиция Гассенди "в
принципе" заключается в том, что человек не может познать внутреннюю природу, а
познает только чувственные явления" [58]. Этот философ выдвигает "методологию,
посредством которой можно получать эмпирически согласованное и рационально
оправданное объяснение чувственных явлений" [59], но не самих являющихся
объектов. Такое истолкование скептицизма Гассенди лишь отчасти верно. Наше
стремление к абсолютно достоверному знанию, говорит он, подобно стремлению
человека летать, как птица, и быть бессмертным. Наши мечты о полетах и о
бессмертии неосуществимы, но мы можем ходить и довольно долго жить. И в
познании, "если мы не можем быть допущены к самому храму природы, зато можно
присутствовать при неких как бы внешних торжествах... исследование истины не
является тщетным, ибо хотя доступ к ней и мал, однако и он представляет великую
ценность..." [60]. Знанием Гассенди называет приобретение такой информации об
объекте, при которой ничто в нем не остается для нас неизвестным, т. е.
исчерпывающе полное, безукоризненно точное, совершенно безошибочное знание этого
объекта. Гассенди убежден, что ни на одном этапе своего развития наше знание
этим требованиям полностью удовлетворять не будет. Таков смысл, который он
вкладывает в формулу "сущности вещей для нас непознаваемы".
В защиту скептиков он указывает, что они не ставят под сомнение объективную
действительность. "Сомнение скептиков касалось только вещей действительно
недостоверных", поэтому они ничего не утверждали "о внутренней природе каждой
вещи, об ее истинности, причинах, свойствах, модусах и настойчиво подвергали их
исследованию" [61].
Гассенди делает следующий шаг в развитии предложенной Монтенем
рационалистической трактовки скептического тезиса о равносильности
противоположных утверждений и приписывает эту свою точку зрения греческим
скептикам. Пиррон, пишет он, и его исследователи ставили под сомнение и
объявляли равносильными только те противоположные утверждения, истинность
которых невозможно проверить. А среди исключающих друг друга суждений, надежно
проверяемых показаниями наших органов чувств и разумом, пирроники строго
различали те, которые истинны, ибо очевидны, и те, которые ложны, так как
противоречат очевидности. Что же касается объектов, при исследовании которых
разум устанавливает, что различные и даже противоположные их объяснения
равновероятны, "смешно, конечно, давать таким вещам одно-единственное
объяснение, исключающее все другие. Поскольку же речь идет о таких вещах,
которые могут существовать или совершаться только одним-единственным способом,
как, например, положения: из ничего ничего не бывает, мир состоит из тел и
пустоты, первоначала вещей неделимы и прочее в том же роде, то было бы крайне
нелепо не придерживаться их прочно" [62]. Критикуя Декарта, Гассенди указывает
на правомерность позиции скептиков, которые сомневаются в общепринятых взглядах,
но не утверждают, что все они ложны, а критически исследуют, чтобы выяснить, что
в них ошибочно, что верно. Почему же ты, упрекает Гассенди Декарта, "предпочел
признать все это ложным и таким образом не столько отделаться от старого
предрассудка, сколько подпасть под власть совершенно нового?" [63] Мы часто,
говорит Гассенди, делаем крайне сомнительные и даже совершенно ошибочные
утверждения. Но в других случаях мы познаем подлинную истину, в которой "мы не
можем сомневаться" [64], и поэтому "мы считаем, что по своей природе способны
познать истину" [65]. В отличие от противоположных суждений, из которых разум не
может сделать выбора, так как оба они в равной мере доказуемы и опровержимы,
есть суждения, доказанные с очевидностью, и есть другие, столь же очевидно
опровергаемые. В отношении таких суждений "мы обладаем свободой выбора на основе
разума" [66]. Такой выбор покоится на разумных доказательствах, выясняющих
неочевидное посредством очевидного. Поэтому философ критикует тех скептиков,
которые отрицают существование доказательств. И в ранних, и в поздних работах
Гассенди разъясняет: различие между мнениями, очень далекими от истины, и теми,
которые к ней гораздо ближе, с одной стороны, означает, что лучшие знания, каких
нам удается достичь, - это лишь большая степень приближения к безукоризненно
точному и полному знанию, но не абсолютная истина, в которой ни убавить, ни
прибавить ничего не нужно. С другой стороны, различие между утверждениями более
или менее верными налагает на наш разум обязанность "обдумывать", "какое из
противоположных мнений философов можно считать более близким к истине" [67].
Самостоятельность скептика заключается в том, что он оставляет "за собой свободу
поисков чего-то более близкого к истине и ухватиться за это, если оно вдруг
будет обнаружено" [68]. В "Парадоксальных упражнениях" так же, как и в
позднейших работах, говорится, что положения, удостоверяемые очевидными
показаниями наших органов чувств или покоящиеся на "непреложных математических
доказательствах", - несомненно истинны. "...Почему с тех пор, как Эвклид написал
свои "Элементы геометрии", не нашлось никого, кто бы их отверг? Кто бы им не
последовал? Да безусловно потому, что в этих "Элементах" содержится непреложная
истина" [69].
Знание о природе разум может получить, только осмысливая опирающиеся на
показания органов чувств наблюдения и опыт. Отрицание их достоверности
равносильно поэтому отрицанию "подлинного познания вещей и науки", а эту точку
зрения философ решительно отвергает, заявляя, что без подлинного познания вещей,
без науки деятельность людей, а значит, и их жизнь были бы невозможны [70].
Придавая большое значение опыту, Гассенди относит к последнему также работу ума
ученого по подготовке и продуманной постановке наблюдений и экспериментов, по
выработке на основе многократных наблюдений "предварительных понятий о вещи"
("антиципаций"). Пользуясь антиципациями, умозаключая, рассуждая, мы можем на
основании непосредственно наблюдаемого (очевидного) познать то, чего наблюдать
невозможно (неочевидное), и знание, полученное таким способом, столь же
неопровержимо, как и знание о том, что нами непосредственно наблюдается.
Подчеркивание Гассенди своего скепсиса не мешает ему выдвинуть развернутую
программу научных исследований, которые, как он убежден, позволяют "узнать
историю камней, металлов, растений, животных и других подобных вещей, понять все
их многообразие" [71]. "...Я призываю, - восклицает он, - ...будем стараться,
будем работать, внесем свою лепту и мы! Ибо хотя достичь полной истины
невозможно, но мы все же, может быть, добьемся чего-нибудь более близкого к ней
и более ей подобного" [72].
Что касается системы философского материализма, разработанной Гассенди, то и
здесь несомненна преемственность между ним и такими скептиками, как Санкез,
Монтень, Шаррон.
5. Религиозная и этическая проблематика. Соотношение между скептицизмом Гассенди
и его предшественников. Преемственность налицо и в отношении Гассенди к религии.
Он резко разграничивает и противопоставляет друг другу знание и веру, науку и
религию, философию и теологию. В науке и философии, пишет он, ничего нельзя
принимать на веру, нельзя подчинять свой ум какому-нибудь авторитету; здесь
необходимо руководствоваться только очевидностью наблюдаемых фактов и выводами,
к каким приводят строгие рассуждения и доказательства; здесь все должно
взвешиваться на весах опыта и разума. В религии ситуация диаметрально
противоположная. Часто называют знанием "таинства ортодоксальной веры",
важнейшие догматы христианства вообще, католицизма в особенности (о распятии и
воскресении Христа, о причащении, о Троице и т. п.). В действительности же это
вовсе не знание, а лишь вера, которая находит себе опору в откровении и
божественном авторитете, и в этих случаях мы можем говорить о себе скорее "мы
верим", нежели "мы знаем" [73].
Гассенди решительно возражает против того, что "обычно к знаниям причисляют
схоластическую теологию", и резко осуждает схоластов за то, что они в философию
"всовывают и втискивают совершенно посторонние вещи" - теологические вопросы,
совершенно чуждые и науке и естественному разуму. Осталось ли в нашей философии,
возмущается он, хоть что-нибудь философское, если исследование философских
проблем, опирающееся только на знание (истинность которого устанавливают разум и
опыт), подменяется рассмотрением вопросов теологии, догматов религии, всецело
опирающейся только на веру. Данная концепция предполагает, логично утверждает
Гассенди, что и философия не должна вмешиваться в рассмотрение и решение проблем
религии: о существовании бога, о том, что он собой представляет, о бессмертии
души и т. п. Но соблюдает ли он как философ этот принцип невмешательства? В
первых своих возражениях на "Метафизические размышления" Декарта он доказывает,
что наши научные знания отнюдь не обязаны своей достоверностью идее бога, от
которой они вовсе не зависят. В этой же работе говорится, что "идея бога
отвлечена от вещей" [74], что она "не содержит в себе больше объективной
реальности, чем совокупность конечных вещей, из идей которых образована
указанная идея бога" [75]; что не только невозможно вывести существование бога
из идеи о нем, но что сама эта идея неясна, неотчетлива; как и Монтень, Гассенди
говорит об антропоморфизме всех представлений о боге: "Все высокие совершенства,
которые принято приписывать богу, приписываются ему по образцу тех совершенств,
которыми мы обычно восхищаемся в нас самих... по возможности преувеличивая эти
качества" [76], а такие представления, конечно, ошибочны.
Хотя этот философ разделяет креационистскую точку зрения, но пространство и
время, по его мнению, не сотворены богом, а существуют вечно. Что касается всего
прочего, то, создав атомы и наделив их движением, бог данного мыслителя после
этого больше ни во что не вмешивается. "Нам не следует впредь, - пишет он, -
искать других первичных причин того, что совершается, помимо тех же атомов,
поскольку они одарены энергией (vigor), благодаря которой они движутся или
постоянно стремятся к движению" [77]. Содержащаяся в этих мыслях деистическая
тенденция не отличается от такой же тенденции, присущей рассуждениям Монтеня и
Шаррона.
Отвечая Герберту Чербери, утверждавшему, что все важнейшие положения религии -
это "принципы, против которых недопустимо спорить", что оспаривающие их -
"безумцы, умалишенные", Гассенди заявляет: положения, что существует бог,
существует провидение, существует бессмертие души и другие основные догматы
религии, - "все это далеко не в одинаковой мере признается всеми. Более того,
некоторые народы (как об этом свидетельствуют недавние сообщения о новом
полушарии) и даже некоторые школы философов (как это известно из древней
истории) убеждены в противоположном. И если я всех их буду считать нездоровыми и
поврежденными в уме, то они скажут, что скорее я сам нездоров и умалишенный"
[78].
Последователи разных религий в одинаковой мере уверены, что только их вера -
истинная. В этом отношении нет разницы между христианами и теми, кто следует
"ложным религиям". Об основах христианства (признание существования бога, вера в
воздаяние после смерти, покаяние и т. п.) Гассенди пишет Герберту: "Пришли бы
тебе в голову эти основы, если бы ты не был воспитан среди христиан?" [79]
Позднее эту же мысль он выражает, возражая Декарту: "Разве слова, которые ты
произносишь о боге, у тебя не от людей, с которыми ты живешь и общаешься?"; ведь
идею бога "ты получил от вещей, от родителей, от учителей, от ученых, от общения
с людьми, среди которых ты вращался" [80]. Мысль, которую высказывали Валле,
Боден, Монтень, выражена тут теми же словами, какими они ее выражали.
"...Знакомые нам чужеземные философы", отрицающие основы религии, говорит
Гассенди, "признают аргументы, но отклоняют веру, когда речь идет об истине, на
том основании, что, если не твердо установлена правдивость говорящего (того, кто
внушает нам данную веру. - В. Б.), вера может заставить принять ложь за истину"
[81]. Религиозные взгляды, в том числе и христианские, имеют своим источником
для большинства воспитание; а у тех, кто эти взгляды пытается выработать сам,
они, как и все прочие взгляды и понятия, "отвлечены от вещей", т. е. основаны на
опыте и разуме. В обоих случаях источник положений религии не откровение (как
гласят лояльные заявления Гассенди), а естественная деятельность людей.
Оказывается, что требование при установлении истины руководствоваться только
разумом и опытом, а не слепой верой, имеет силу и для религии.
Вопреки утверждениям исследователей, усматривающих в воззрениях Гассенди
фидеизм, философия этого мыслителя носит ясно выраженный антифидеистический
характер; это скептицизм, "непримиримый к апологетике" [82], атакующий
препятствия, создаваемые научному познанию иррациональным религиозным
мировоззрением.
Воспроизводит Гассенди и аргументы античных скептиков, выясняющие, опираясь на
многообразие этических воззрений различных народов, относительный характер
моральных принципов. Но скептическая аргументация приводит его не к отказу от
какой бы то ни было позитивной позиции в данной области, а к защите определенной
этической концепции. Отрицая существование морали абсолютной, не зависящей от
людей и извне им предписанной, он утверждает, что "мы обладаем свободой выбора
на основе разума... сделать целью наших стремлений то, что разум признал благом
и, с другой стороны, способностью отвергать и избегать того, что он признал
злом" [83]. А в свете разума становится ясно, что "высшее благо состоит в
наслаждении", как учил Эпикур [84]. Таким образом, эпикурейскую этику Гассенди
также излагает с антифидеистических позиций.
"Позиция весьма схожая в целом с позицией Монтеня" [85] - такая оценка доктрины
Гассенди в общем справедлива, и все же доктрина эта в четырех отношениях
отличается от взглядов Монтеня и мыслителей, близких к скептицизму автора
"Опытов".
1. Ее представители призывали поставить на место экзегетики и чистого умозрения
опытное исследование природы, но сами они сколько-нибудь существенного вклада в
такое исследование не внесли, и их призывы к созданию опытного естествознания
носили отвлеченный, общий характер. Гассенди, ученый, своими исследованиями
участвовавший в создании опытной науки Нового времени, разработал конкретные
принципы экспериментального естествознания.
2. В скептицизме Монтеня и Шаррона отчетливо (хотя и непоследовательно)
выступает лишь материалистическая (эпикурейская) тенденция (в трактовке "материприроды",
детерминизма, психофизической проблемы). У Гассенди его скептические
идеи выступают как составная часть развернутой, детально разработанной
материалистической философской концепции.
3. Содержащиеся в гносеологии предшественников Гассенди (особенно у Санкеза и
Монтеня) диалектические моменты - признание того, что хотя совершенно точная и
полная истина недостижима, но в добываемых науками сведениях наряду с
сомнительными и ошибочными положениями содержатся неопровержимо верные знания;
тезис, гласящий, что каждый следующий этап исторического движения человеческого
познания приносит знания, все более точно и более полно соответствующие
объективной действительности; требование, чтобы познавательная деятельность
мышления и эмпирические исследования не противопоставлялись друг другу, а
гармонически сочетались - разрабатываются у Гассенди с такой обстоятельностью и
основательностью, которые дают основание считать его гносеологию качественно
отличной от теории познания скептицизма XVI в.
4. Трактовка познания "новыми пиррониками" до Гассенди в ряде отношений
отличалась от взглядов античных скептиков, но сами "новые пирроники" этим
отличиям внимания не уделяли и о них почти не упоминали. Гассенди не только
осознает, что его точка зрения отличается от точки зрения греческих пирроников и
академиков, но и критикует их с позиций более глубокого понимания процесса
познания.
6. Ламот Левайе и другие. Члены "Тетрады", главой которой был Гассенди,
разделяли его скептические воззрения. Среди них своим скептицизмом выделялся
Ламот Левайе (1586-1672). Называя произведения Секста Эмпирика "золотыми
книгами", а их автора "божественным Секстом", он восхищается мудростью древних
скептиков и воспроизводит многие их аргументы. Так, в "Скептических беседах с
самим собой" он пишет: "Разум... не
может совершать свои действия, не опираясь на то, что ему подсказывают наши
чувства; а мы в конце концов должны признать, что чувства и разум вводят друг
друга в заблуждение" [86]; что постоянные споры между самыми мудрыми людьми
показывают, что по большинству вопросов мы пребываем в неведении, которое
гораздо более свойственно людям, чем точное знание. В работе "Скептические
проблемы" этот философ приводит, по его мнению, одинаково убедительные доводы в
пользу противоположных решений тридцати вопросов, чтобы показать, что все
известные нам их решения сомнительны. Наш ум, пишет Ламот Левайе, обязывает нас,
поскольку несомненно верного решения большинства религиозных, философских,
этических проблем найти не удалось, оставаться "в нерешительности", и к такому
же выводу приводит исследование представлений, которые "считают безусловно
истинными различные народы" [87].
Еще Гассенди, утверждая, что всего лучше, доскональнее человек познает то, что
ему удается самому изготовить, делал из этой мысли (в которой содержится зародыш
понимания роли практики в познании) скептический вывод: так как почти все в
окружающем нас мире не является делом рук человеческих, то почти все в нем
досконально познать для нас невозможно. Сходное рассуждение имеется в
"Скептических беседах с самим собой" Левайе: "Человек неспособен понять причину
(raison) чего-либо иного, кроме того, что изготавливает сам; он не может как
следует понять иных наук, кроме тех, принципы которых он сам создает: это может
быть легко доказано при рассмотрении математики" [88]. В этой работе Левайе,
следуя за Секстом, выступает с имеющим важное гносеологическое значение
требованием, чтобы скептицизм был самокритичным, чтобы он распространял свою
критику и на свои собственные основоположения, мысль, в которой implicite
содержится догадка о недопустимости абсолютизации противоположности между
истиной и заблуждением, между абсолютной истиной и относительной.
Как и другие "новые пирроники", Ламот Левайе использует скептические идеи прежде
всего для борьбы против конформизма, против слепого следования тем или иным
взглядам только потому, что они общеприняты. "Когда большинство людей
придерживается веры" в истинность какого-нибудь мнения, пишет он, "каким бы
абсурдным оно ни было... ложность этого мнения отнюдь не побуждает их его
покинуть; напротив, часто, чем более оно безрассудно и абсолютно противно
истине, тем сильнее упорствуют они в сохранении веры в это мнение" [89]. Между
тем мнения, владеющие умами подавляющего большинства народа, ничего общего с
истиной не имеют. Прав Сенека, писавший, что глас народа чаще всего вовсе не
глас божий.
Не наука объект острой скептической критики Ламота Левайе, а догматический образ
мышления его современников. Ничто так не распространено, как забуждения,
предрассудки, нежелание критически отнестись к привычным представлениям,
нетерпимость, проявляемая "здравым смыслом". На обвинение в том, что его позиция
лишена здравого смысла, Ламот Левайе ответил: любого, кто отказывается разделять
господствующие у нас взгляды, мы объявляем лишенным здравого смысла, между тем
на самом деле его лишены те, кто слепо доверяется этим взглядам, не задумываясь,
есть ли в них хотя бы что-нибудь верное. В "Диалогах Орация Тиберского" Ламот
Левайе высмеивает догматизм и нетерпимость "ослов нашего времени", выступающих
против всякого, кто, критически подходя к общепринятым воззрениям, отстаивает
взгляды, к которым он пришел своим умом. Догматизм и нетерпимость тех, кто стоит
на страже предрассудков, укоренившихся в умах большинства, он называет "ослиной
философией". Этот скептик отстаивает принцип, диаметрально противоположный
"ослиной философии": во всем - кроме, разумеется, религиозных догматов, которые
"христианская вера обязывает нас считать в высшей степени достоверными" (tres
certains), - нам надлежит "пользоваться нашим разумом, принимать то, что, как мы
считаем, более всего согласно с разумом" [90].
Придавая очень большое значение подлинно научным исследованиям (которым сам он
уделял много сил), Ламот Левайе видел в скептическом сомнении, отвергающем
неопровержимую истинность всех получаемых в ходе познания результатов и
требующем критического к ним подхода, - могущественное средство уточнения,
совершенствования наших знаний, приближения их к истине. Во введении к
"Рассуждению, показывающему, что скептическое сомнение весьма полезно в науках"
доказывается, что скептицизм оберегает исследователя от заблуждений, в которые
его вводят всевозможные ухищрения софистов. В работе "О том, сколь мало
достоверности в истории" показывается, как скептицизм служит тому, чтобы помочь
исследователю учесть и, насколько это возможно, преодолеть все, что мешает
составить истинное, соответствующее действительности описание исторических
событий.
Таким образом, в отношении науки позиции этого скептика и его друга, мыслителя,
которого он особенно чтил, - Гассенди, по сути дела, совпадают. "Левайе ценит
науку и поиски истины и борется только против философского догматизма" [91]. К
этой характеристике, которую И. Дамбская дает Левайе, следует лишь прибавить,
что он борется также с нетерпимостью и конформизмом, царившими в сознании
большинства людей его времени.
Что касается отношения Лезайе к религии вообще, к христианству в частности, то
при всей близости его взглядов к взглядам главы "Тетрады" между ними имеется
существенная разница. Гассенди не повторяет за Монтенем мысли (особенно остро
сформулированной в "Апологии Раймунда Себундского"), что пирронизм создает самую
благоприятную почву для христианской веры. Левайе же, всячески афишируя свой
скептицизм, постоянно повторяет эту мысль автора "Опытов". Левайе любит
именовать свою доктрину "христианским пирронизмом". При этом он крайне
заостряет положение о противоречии между разумом и верой, между научным знанием
и религией. Если допустить, говорит он, что веру можно убедительно разумно
обосновать, то "всякий будет притязать на право думать о вере на свой лад... эта
вера уже не будет [для всех] единой, каковой она должна быть" [92]. Дело,
однако, в том, что положения, которые вера предписывает нам считать
несомненными, "возвышенные истины, которые открыло нам небо, являются...
недоказуемыми принципами" [93]. То, во что верят, доказать, знать невозможно. А
"в то, что знают, не верят". "Если вы хотите во всем согласовать веру с
человеческими науками, вы ее совершенно уничтожите" [94].
Инквизиторы, рассказывает этот скептик, предъявили Помпонацци бесспорные
свидетельства того, что в его лекциях имели место высказывания о неверии лектора
в бессмертие души. Не имея возможности отрицать это, Помпонацци призн
...Поділитися у соцмережах
