Жанр: Философия
Скептицизм в философии
...семерно стараются освободиться и от страстей, и от иллюзий
воображения; полностью от их воздействия не может освободиться ни один человек.
Потрясения, испытываемые нашим телом под воздействием окружающих нас явлений,
влекут за собой существенное изменение наших мыслей, мешающее нам правильно
понимать изучаемые явления. Паскаль, подобно Монтеню, осыпает насмешками
представление, будто дух человека независим от его тела и от окружающих
материальных условий. Нередко ум человека лишается способности правильно
осуществлять свою деятельность из-за болезни, поразившей тело человека. Но и
когда человек совершенно здоров, не только гром пушек, но и жужжание мухи мешают
ему здраво мыслить. Еще большим препятствием на пути познания истины, являются,
по Паскалю, прочно засевшие в нашем сознании некритически усвоенные мнения и
предрассудки.
Впрочем, как ни существенно влияние, оказываемое всеми этими обстоятельствами на
познание, не в них видит Паскаль главную причину того, что сведения, добываемые
нами о мире, крайне далеки от полноты и содержат множество заблуждений. Он
показывает, что область явлений, доступных нашему наблюдению, постоянно
расширяется и может в дальнейшем расширяться безгранично. Прошел ряд столетий,
прежде чем взору людей предстали кометы. Круг наблюдаемых явлений расширился, и
знания были существенно уточнены. И в будущем, разумеется, будет неоднократно
повторяться аналогичная ситуация. Поле, на которое распространяется наше
наблюдение, будет расширяться беспредельно. "Тайны природы сокрыты", считает он,
лишь в том смысле, что "явления ее открываются не всегда: они раскрываются с
течением времени, по мере перехода от одного века к другому" [40].
168
Изобретая и применяя в своих наблюдениях всевозможные инструменты, ученые не
только существенно раздвигают границы области, доступной восприятию наших
органов чувств, но и позволяют значительно уточнить наши знания об исследуемых
явлениях. Пока ученые наблюдали небо невооруженным глазом, они полагали, что
Млечный путь - некая твердь небесная. А "с помощью преимуществ, какие дает
телескоп, мы в этом месте открыли бесчисленное множество малых звезд" [41]. И в
деле вооружения наших органов чувств инструментами, увеличивающими круг
доступных им явлений, прогресс может осуществляться неограниченно.
У Паскаля получает свое дальнейшее развитие мысль Санкеза, что реализации наших
притязаний на исчерпывающе полное и абсолютно точное знание мешает не столько
несовершенство наших орудий познания, сколько особенности познаваемого нами
объективного мира.
Прежде всего - это бесконечность мира. Мастерски рисует философ яркий образ
безбрежности Вселенной, где "весь видимый мир - лишь едва различимая черточка в
необъятном лоне природы", и неисчерпаемости "природы в сжатых границах атома:
неисчислимые вселенные в этом атоме, и у каждой - свой небесный свод, свои
планеты и своя Земля... и на этой Земле свои животные и, наконец, свои клещи,
которые опять-таки можно делить, не зная отдыха и срока" [42]. Познаваемый нами
мир - это и вширь бесконечность, и вглубь бесконечность. Может ли знание наше,
которое в любой момент будущего будет конечным так же, как оно было конечным в
любой момент в прошлом, охватить две эти бездонные бесконечности? Кроме того,
природа целую вечность существовала до нас и после нас будет существовать вечно.
Какое же знание может охватить две этих вечности?
Затем: все в природе претерпевает непрестанные изменения, в ней "нет ничего
незыблемого", ничего, что могло бы устоять перед вечным процессом изменения. Как
уловить в сети познания, с точностью и полнотой зафиксировать в нем струящиеся,
ускользающие от нас, на наших глазах сменяющие друг друга объекты, из которых
складывается мир?
Кроме того, мир - единое целое, "все части мира находятся в таком
взаимосцеплении, в такой связи" [43], что каждая из них связана со всеми
остальными и зависит от них. "Все в мире является и причиной, и следствием, и
движущим, и движимым, и непосредственным, и опосредованным... все связано
естественными и неощутимыми узами, соединяющими самые отдаленные друг от друга,
самые непохожие друг на друга явления" [44]. Так как
различных объектов, из которых складывается мир, бесчисленное множество, а
каждый из них связан со всеми прочими, то у каждого изучаемого нами объекта, как
бы он ни был мал, бесконечное множество связей. Полное, окончательное и
совершенно точное знание этого объекта должно было бы включать в себя
доскональные сведения относительно всего бесконечного множества его связей. Но
разве можно закончить исследование бесконечного количества связей, дойти до
конца того, что никакого конца не имеет?
Показывая, что сложность объектов, изучаемых любой наукой, безгранична и что
"протяженность области, исследуемой каждой наукой, бесконечна" [45], Паскаль
настаивает на том, что ни одна наука никогда не исчерпает своего предмета.
Конечно, пишет он, люди в состоянии расширять, уточнять, совершенствовать
добываемую ими информацию о мире безгранично. В этой информации много совершенно
верного, и это совершенно верное ее содержание с развитием наук непрестанно
возрастает, поскольку ученым шаг за шагом удается расширять круг изученных
явлений и преодолевать допущенные ранее ошибки. Но наши знания, сколько бы мы их
ни совершенствовали, всегда неполны, в них всегда есть много неточностей и
ошибок. Более того - они всегда бесконечно далеки от того, чтобы быть
окончательными, не нуждающимися в исправлениях.
Если к этому добавить, что, хотя круг доступных нашему наблюдению явлений может
расширяться безгранично (поскольку нет пределов улучшению орудий познания), но
орудия эти всегда останутся бесконечно далекими от совершенства, то станет ясно,
что на любом этапе развития познания добываемая людьми информация о мире будет
бесконечно далека от того совершенства, к которому они стремятся.
У Паскаля, справедливо отмечает М. Ле Герн, "принципы картезианства
рассматриваются как правдоподобные гипотезы, которые, предпочтительнее принципов
традиционной философии, но подлежат, как всякие гипотезы, проверке последующими
достижениями философской рефлексии" [46]. Но нельзя согласиться с ут верждением
этого ученого, что, если "ограничить сравнение одной лишь областью философии,
надо констатировать реальное противоречие между догматизмом Декарта и
пробабилистской и критической позицией Паскаля" [47]. Несмотря на некоторые
метафизические (в смысле антидиалектики) черты, несомненно присущие декартовой
теории познания, ее, как мы видели, нельзя характеризовать как догматизм. А в
концепции Паскаля, как совершенно верно указывает Г. Я. Стрельцова [48], перед
нами не пробабилизм, а диалектическая трактовка ряда гносеологических проблем.
На это обратили внимание и некоторые западные исследователи. Л. Гольдманн,
например, считает, что "центральная идея паскалевской гносеологии заключается в
том, что любая истина действительна только при условии, что к ней присоединяется
противоположная истина" [49].
Истину Паскаль уподобляет крохотной точке. Вследствие грубости орудий, которыми
мы пользуемся, стараясь в нее попасть, нередко оказывается, что мы промахнулись.
Когда же нам удается в нее попасть, то мы так размазываем свое попадание, что
оно вместе с этой точкой захватывает значительную поверхность вокруг нее, вместе
с истиной - заблуждения. В сведения, приобретаемые при исследовании
действительности, наряду с неопровержимо верным знанием неизбежно всегда
проникает значительное количество всевозможных заблуждений. На освобождение от
них людям приходится затрачивать много труда и времени. Поэтому к любой
доставляемой познанием информации следует относиться критически, с большой
осмотрительностью и недоверием.
Рассматривая спор между догматиками и пиррониками, Паскаль прежде всего
указывает на бесспорную справедливость "рассуждений пирроников, направленных
против взглядов, усвоенных под влиянием привычки, воспитания, принятых в разных
странах обычаев и других подобных вещей, взглядов, увлекающих, правда, за собой
подавляющее большинство людей; но малейшее усилие пирроников ниспровергает
мнения этих людей, догматизм которых покоится всецело только на пустых основах.
Стоит лишь посмотреть в книги пирроников; тогда тот, кто недостаточно убежден в
их правоте, скоро станет в ней убежден и даже, быть может, слишком убежден"
[50].
Догматики говорят: невозможно сомневаться в положениях, об истинности коих
свидетельствует голос нашей природы. Возражение пирроников на этот довод таково:
"То, что эти положения мы чувствуем как нечто природное в нас", испытываемое
нами в отношении этих положений "природное чувствование (sentiment naturelle) не
является убедительным доказательством истинности данных положений" [51]. Ведь у
нас нет никаких достоверных сведений ни о происхождении людей, ни об их природе.
"А на это догматики с тех пор, как свет стоит, не приискали ответа" [52].
Что делать тому, кто хочет найти: кто прав - догматики или пирроники? Даже если
он решит остаться нейтральным, он окажется в стане скептиков: ведь
нейтральность, признание того, что вопрос о достоверности наших знаний остается
открытым, и есть сущность учения этой школы. Как же должен поступить человек в
такой ситуации? "Сомневаться во всем? Сомневаться, бодрствует ли он, щиплют ли
его, жгут ли? Сомневаться, сомневается ли он? - До этого дойти нельзя, и я
утверждаю как установленное, что никогда в действительности не существовало
совершенного пирроника". Но неужели человек, поставленный перед выбором:
догматизм или пирронизм, наоборот, "скажет, что он, несомненно, обладает
истиной? Ведь он не может предъявить подтверждающих его оснований, и, как бы
мало ни теснили его, он вынужден уступить поле битвы" пирроникам [53].
От этих рассуждений, по-видимому, один только шаг до вывода о том, что
достоверное знание для нас недостижимо, тем более что у Паскаля иногда
встречаются замечания, что истина от нас сокрыта. Но он сам разъясняет, в каком
смысле употребляет слово "истина", когда говорит, что нам до нее не добраться.
Он разделяет господствовавшее в его время метафизическое представление, согласно
которому истина - это знание абсолютно точное, исчерпывающе полное и
окончательное. Как уже отмечалось выше, по Паскалю, в результате нашего познания
к неопровержимо верному всегда примешивается значительное количество неверного,
ошибочного. Истина и заблуждение, подчеркивает он, теснейшим образом переплетены
друг с другом; грань между ними столь тонка, что достаточно незначительно
отступить от истины, чтобы впасть в заблуждение, достаточно на самую малость
отойти от заблуждения - и в твоих руках окажется истина. В нашем познании "все
отчасти истинно, отчасти ложно. Настоящая истина не такова: она совершенно чиста
и беспримесно истинна. Примесь ложного ее пятнает и уничтожает" [54]. В наших же
знаниях "нет ничего беспримесно истинного, и, таким образом, в нем нет ничего
истинного, если понимать под истинным беспримесно истинное" [55], т. е.
абсолютно безошибочное и исчерпывающе полное знание. Таким наше знание не
является. Никто не свободен от заблуждений, но у догматика, пишет Паскаль, к
прочим его заблуждениям присоединяется уверенность в безошибочности его взглядов
и представлений; он отвергает всякую попытку критически рассмотреть свои
воззрения, всякую попытку поставить под сомнение что-нибудь в его взглядах.
Самоуверенность догматиков - вот что порождает у рассудительных людей взгляд об
ошибочности или, по крайней мере, сомнительности всех сведений о мире, какими мы
располагаем. Догматиков очень много, почти все они слыхом не слыхали о
пирронизме, но служат вящей его славе, ибо их заблуждения подтверждают основной
тезис пирроников. "Противники этой школы больше укрепляют ее, чем ее друзья, ибо
слабость человека обнаруживается в тех, кто о ней не подозревает, гораздо
явственнее, чем в тех, кто знает о ней" [56]. У скептика, выявляющего недостатки
нашего познания, обнаруживается не слабость, а сила ума человеческого, хотя
вывод скептика ошибочен.
Аргументация пирроников, по мнению Паскаля, устанавливает лишь, что объем
доступных нам знаний бесконечно мал по сравнению с безмерностью познаваемого
нами мира и обилием заблуждений, содержащихся во всем, что нам известно. Эта
аргументация, следовательно, вовсе не доказывает, что достоверное знание
недостижимо или что вопрос о его достижимости остается открытым.
Следуя дальше по пути, на который вступил Монтень (многие идеи которого он
включил в свои "Мысли"), а за ним - Гассенди, Паскаль разрабатывает концепцию,
представляющую собой medio между догматизмом и скептицизмом. Нелепо воображать,
заявляет он, будто мы обладаем или будем обладать всеведением, но столь же
нелепо утверждение, что наш удел - полное неведение. "Уясним же, что мы такое:
нечто, но не все" [57]. Это "нечто" беско172
нечно мало по сравнению со "всем", но оно все же не ничто, а определенная
частица природы. И если, как выражается Паскаль, "наши знания занимают в ряду
всего, что подлежит познанию, такое же место, какое наши тела занимают в
протяженности природы" [58], то ясно, что эти знания не ничто, не нагромождение
вздорных вымыслов и заблуждений, а часть, хотя и малая, полного и точного знания
о мире.
6. Были ли скептические идеи Паскаля проникнуты иррационализмом? В XX в. в
западной историко-философской литературе стал ходячим распространенный
экзистенциалистами взгляд об иррационализме Паскаля, о том, что проповедуя
фидеистический скептицизм, принижающий, обесценивающий разум, подрывающий
доверие к нему, этот философ явился идейным предтечей экзистенциализма. Такая
оценка скептических идей Паскаля так распространена, что с ней можно встретиться
и в марксистских работах. "Не для того... Паскаль восхваляет духовную сторону
человека, чтобы превознести мощь человеческого разума. Напротив, вслед за
принижением физической земной жизни Паскаль всячески подчеркивает ограниченность
и беспомощность человеческого разума. Скептицизм, которым проникнуты "Мысли"
Паскаля, направлен не против церковных авторитетов и косной схоластической
традиции, а против науки и рационального познания... В отличие от картезианского
"сомнения", расчищающего путь рациональному, не зависимому от церковных догм
познанию, скепсис Паскаля подрывает доверие к научному мышлению..." [59] - так
характеризуется скептицизм этого философа в изданном Институтом философии АН
СССР в 1941 г. втором томе "Истории философии".
Многие рассуждения экзистенциалистов о смерти, о таких состояниях человеческого
существования, как забота, страх, отчаяние, о том, что эти состояния - различные
способы соприкосновения с богом или с ничто, что жить без бога невозможно, -
действительно, напоминают мысли Паскаля. Но можно ли считать скептицизм этого
мыслителя фидеистическим, направленным против разума?
О разуме, о его роли и значении Паскаль говорит часто и обстоятельно. В разуме,
настойчиво повторяет он, в способности мыслить - сущность человека, его
назначение: человек создан, чтобы мыслить. Именно разум делает его человеком:
если он лишается ног, рук или других органов - он остается человеком. Но тот,
кто лишился способности мыслить, уже не человек, а животное. Поэтому люди,
вознамерившиеся отказаться следовать разуму, решили, по сути дела, превратиться
в животных.
"Разум повелевает нами гораздо более властно, чем господин, - ведь тот, кто не
подчиняется господину, только глуп, тот же, кто не подчиняется разуму,
несчастен" [60]. Разум, способность мыслить и постигать - это не только то, что
делает нас людьми, что отличает нас от всей живой и неживой природы, но и то,
что ставит нас выше всей неживой и живой природы. В разуме,
"в мышлении величие человека" [61]. Размеры человека и его владений ничтожно
малы по сравнению со Вселенной. Вселенная охватывает и поглощает и человека, и
все его владения: все это тонет в ней, как капля в безбрежном океане. Но разумом
своим, мыслью своей человек охватывает весь мир, всю Вселенную, мышление
возвышает его над ней.
По сравнению с бесконечно огромным космосом человек - крохотная, едва заметная
былинка. Он хрупок, как тростник, и чтобы положить конец его существованию,
достаточно воздействия самой незначительной силы природы. Но он - мыслящий
тростник, он постигает и необъятность природы, и свою малость по сравнению с
ней, он размышляет над собственными мыслями. И даже, "когда Вселенная его
раздавит, он все же окажется выше (plus noble) того, что его убьет, так как он
знает, что умирает, он знает, насколько Вселенная сильнее его. Вселенная же не
знает ничего" [62]. Утверждая, что в разуме - величие людей, что именно разум
позволяет им охватить мыслью весь необъятный мир, окружающий их, и тем самым
возвыситься над миром, - Паскаль оказывается не единомышленником
экзистенциалистов, а, как справедливо указывает Г. Я. Стрельцова, их антиподом
[63].
С высокой оценкой, какую он дает разуму, тесно связаны и его взгляды
относительно роли разума в познании.
Есть, пишет он, области, где задача, которую нам надлежит решить, заключается не
в том, чтобы узнавать, открывать нечто такое, что раньше никому не было
известно, где эта задача сводится только к выяснению того, что написано в
определенных произведениях. Так дело обстоит во всех "областях, в которых
добиваются лишь того, чтобы узнать, что именно написали определенные авторы, как
то в истории, географии, юриспруденции и в особенности в теологии" [64]. Иное
дело математические и естественнонаучные дисциплины, науки, исследующие
окружающий нас мир. Они "имеют своей задачей поиски и открытие скрытых дотоле
истин" [65]. Наши знания о природе всецело покоятся на рассуждениях разума, а он
исходит из опыта, пользующегося данными, которые нам доставляют наши органы
чувств. Науки о природе "подчинены опыту и рассуждению" [66]. "Количество
опытов, приносящих нам понимание природы, непрестанно возрастает, и поскольку
эти опыты - единственная основа физики, пропорционально возрастанию количества
опытов возрастает количество выводимых из них следствий" [67]. Развивая мысли,
высказанные Монтенем, Паскаль пишет, что тайны природы раскрываются не сразу, а
лишь со временем, по мере того, как сменяющие друг друга поколения
исследователей шаг за шагом все более расширяют круг охваченных наблюдениями и
опытами явлений и углубляют понимание этих явлений.
Все знания, которые можно приобрести в областях, типичной представительницей
которых является теология, изложены в книгах; к тому, что в последних
содержится, ничего нельзя прибавить. Знания в этих областях столь же
ограниченны, как и книги, в которых они содержатся [68]. В дисциплинах же
естественнонаучных и математических все внимание сосредоточивается не на книгах,
а на предметах самой приводы. "В постижении предметов этого рода наш ум обладает
неограниченной свободой, его неисчерпаемая плодовитость непрестанно творит, и
его открытиям, которые могут производиться непрерывно, не может быть конца"
[69]. И круг явлений природы, охватываемых нашими знаниями, и степень точности
этих знаний, их качественное совершенство зависят от труда, вложенного учеными в
соответствующие исследования, от времени, истраченного на эти исследования.
Древние получали от своих предшественников весьма несовершенные знания. Опираясь
на них, используя их как средство для расширения круга изучаемых явлений и для
уточнения понимания ранее изученных явлений, древние сумели добиться
значительного приращения знаний и значительно повысили степень их совершенства.
Мы тоже обязаны использовать познавательные достижения древних в качестве
средства для дальнейших успехов познания, превзойти древних и передать тем, кто
придет нам на смену, сведения о мире более обширные и более точные, чем те,
какие мы унаследовали от древних.
7. О познавательном значении опыта и прогрессе познания. Официальная наука,
поддерживаемая властями, стояла на страже традиционализма и авторитаризма: те,
кто открыто критиковал древних авторов, авторитет которых считался
общепризнанным, подвергались суровым репрессиям. Это имел в виду Паскаль,
заявляя, что из-за того, что изданный Римом декрет осудил мнение о вращении
Земли, она вместе с населяющими ее людьми не перестает вращаться, и хотя в свое
время папские послания объявили взгляд, признающий существование антиподов (т.
е. шарообразность Земли) опаснейшей ересью, король Испании скорее поверит
Колумбу, который побывал в Новом Свете и воочию убедился, что антиподы
существуют. Эти и подобные факты имеет в виду Паскаль, когда пишет, что в его
время "противоречить древним считается преступлением, а пытаться прибавить чтонибудь
к их знаниям - покушением на преступление" [70].
Паскаль указывал, что взгляд, будто после древних не осталось ни одной истины,
которую надо было бы открыть, ставит на одну доску наш разум и инстинкт
животных. Наше познание (в котором к опыту присоединяется разум) способно к
безграничному умножению и развитию наших знаний вширь и вглубь, так как каждый
человек хранит и использует знания, добытые им и другими людьми: отсюда
непрестанный прогресс наших знаний. Животное, даже если сумело приобрести новое
знание, забывает, утрачивает его. Ни знаний, доставленных его собственным
опытом, ни знаний, доставленных опытом других особей его породы, животное не
сохраняет. Оно поэтому не накапливает знаний, не совершенствует их. Человек же
хранит в памяти и те знания, которые ему самому удалось однажды добыть, и те,
которыми его снабдили прошлые поколения в оставленных ими книгах: "... не только
каждый из них (людей - В. Б.) изо дня в день продвигается в науках вперед, но и
все люди, вместе взятые, совершают в науках непрестанный прогресс" [71], к
которому животные не способны.
Л. Гольдманн утверждает, что Паскаль допускал прогресс в познании лишь до 1657
г., а позднее провозгласил "радикальное отрицание всякой идеи прогресса" [72].
Но выдвигаемые в "Мыслях" положения о величии мышления, постигающего и
необъятность Вселенной и свою малость по сравнению с ней, о том, что наши знания
вырастают из опыта на основе индуктивных выводов из него, - все эти положения не
только не противоречат идее бесконечного прогресса познания, от которой Паскаль
никогда не отказывался, но, напротив, вполне с ней согласуются. Идея
бесконечного прогресса познания у Паскаля покоится в значительной мере на этих
положениях.
Чтобы оценить то значение, которое имела вышеизложенная паскалевская концепция,
согласно которой человечество и в прошлом двигалось, и в будущем будет двигаться
в направлении безграничного расширения и углубления своих знаний о мире, надо
сопоставить эту концепцию с позицией, которую занимали по данному вопросу
крупнейшие мыслители XVII в.
Р. В. Сэмпсон не без основания заявляет, что разработанный Декартом метод
познания "не только гарантировал будущий прогресс, но катастрофически делил
человеческую историю на две эпохи - докартезианскую, лишенную прогресса, и
посткартезианскую эпоху прогресса" [73]. Сходным образом расценивают позицию
Декарта по этому вопросу 3. Дроздович и В. Э. Чарнецкий [74].
Одно из основных положений философии Лейбница гласит: "... душа содержит
изначально принципы различных понятий и теорий, для пробуждения которых внешние
предметы являются только поводом" [75]. Всеобщие и необходимые истины, которые
наш ум открывает, опираясь на эти принципы, - это, по Лейбницу, знания абсолютно
совершенные; ни в каком уточнении, исправлении или усовершенствовании они
никогда нуждаться не будут. Бесконечный же прогресс познания заключается в том,
что любые знания, представляющие собой существенный шаг вперед по сравнению с
ранее добытыми знаниями, обязательно и по объему и по точности во многом
уступают тем знаниям, какие познавательная деятельность людей сможет добыть в
позднейшие времена. Поэтому идея бесконечного прогресса познания в систему
Лейбница не вписывается.
Она не вписывается ни в какую априористскую концепцию: если до всякого опыта и
независимо от него в интеллекте заключены исходные посылки, достаточные для
получения достоверных знаний, то познание сводится к выявлению и развертыванию
того, что с самого начала имелось в нашем распоряжении. Здесь, строго говоря, об
открытии совершенно новых положений, таких, что и зародышей этих положений в
нашем уме прежде не существовало, не может быть и речи, а следовательно, не
может быть и речи о подлинном прогрессе познания.
В отличие от рационалистического априоризма, концепция, рассматривающая
интеллект как "чистую доску", на которой свои письмена может начертать только
опыт, естественно ведет к мысли что письмена эти должны со временем, с ростом
опыта накапливаться. В такую концепцию идея бесконечного прогресса познания
вписывается совершенно естественно. Тем не менее крупнейший представитель
эмпиризма XVII в. Локк (в отличие от Ф. Бэкона) не сделал вывода о бесконечном
прогрессе познания, хотя этот вывод напрашивался в его теории познания. Паскаль
этот вывод сделал.
8. Источники знания: разум, опыт, чувство ("сердце"). Если рационалистическим
называть мировоззрение, противоположное иррационализму и фидеизму, то позиция
Паскаля та же, что позиции Бэкона и Локка, Декарта, Спинозы и Лейбница; в этом
смысле он тоже рационалист. Но можно ли его считать таковым, если под
рационализмом понимать чрезмерное преувеличение, абсолютизацию роли
рационального и недооценку значения эмпирического в познании?
Лежащее в основе гносеологического рационализма дедуктивно-аксиоматическое
построение знания получает, как известно, широкое применение в научных трудах
Паскаля. Но он не только пользуется такими построениями в своей научной работе,
но и разрабатывает их логические основы. Больше всего к абсолютно совершенн
...Поділитися у соцмережах
