Жанр: Философия
Скептицизм в философии
... для нас очевидно, что первые являются причинами вторых - мысль,
противоположная юмовскому тезису: никакой связи между явлениями мы заметить не
можем. Николай оспаривает достоверность заключения о каузальной связи событий,
зависимость между которыми нами не наблюдается. Лежащий, согласно доктрине
Отрекурского, в основе деятельности человеческого интеллекта закон противоречия
не запрещает нам предположить, что наблюдавшаяся нами в прошлом причинная связь
повторится и в будущем; такое предположение не противно разуму. Но так как
доказать данное предположение при помощи этого закона нельзя, что оно лишь
вероятно, но не достоверно. Не имея агностического характера, присущего юмовским
взглядам по этому вопросу, трактовка каузальных связей в учении Николая из
Отрекура существенно отличается от юмовской. Поэтому широко распространенная в
историко-философской литературе характеристика Отрекурейца как "Юма
средневековья" не верна.
Если принять во внимание, что представители скептической мысли XVI-XVII вв.
критикой принципа причинности вообще не занимались, то станет очевидным,
насколько далеко отошел Юм при решении этого вопроса от своих скептических
предшественников.
214
Именно это коренное отличие юмистской трактовки каузальных связей от взглядов,
характерных для скептической мысли, пленяет современных последователей юмизма.
Сведение всех суждений об эмпирической действительности (кроме того, что
переживается непосредственно в данное мгновение) к вере в причинность, пишет Р.
Рихтер, - "одно из благодеяний, больше всего вносящих ясность" в гносеологию,
"которые Юм оказал" философии [17]. Понимание причинности, которого
придерживается неопозитивизм, "современный эмпиризм", отмечает один из его
представителей Р. Карнап, "это, по сути дела, позиция, которой придерживался в
восемнадцатом столетии Давид Юм. В своей известной критике причинности он
доказывал, что не имеется никакого основания для предположения, что внутренняя
"необходимость" входит в какую-либо причинную связь, наблюдаемую на опыте" [18].
Б. Рассел утверждает, что современная наука убедительно свидетельствует о
правоте Юма в вопросе о причинности. "... Наиболее сильный аргумент в пользу
Юма, - пишет он, - можно вывести из характера причинных законов физики...
Насколько это касается физических наук, Юм целиком прав: такое суждение, как "Л
является причиной В" никогда нельзя принять, и нашу склонность принять его можно
объяснить законами привычки и ассоциации" [19].
2. Отношение Юма к интеллекту. Еще глубже расхождение между позицией скептиков
до Юма и его позицией в отношении интеллекта. Древние скептики подвергали
критике и чувственные восприятия, и мышление как орудия познания, но к
утверждениям, не подтверждаемым ни чувственным опытом, ни разумом, они
относились пренебрежительно, презрительно, считая, что они вовсе не заслуживают
внимания.
Николай из Отрекура отвергает универсальное сомнение (в котором он видит
сущность античного скепсиса), поскольку такое сомнение, подчеркивает он,
приводит к абсурдному выводу, будто сомнительно, существует ли окружающий нас
мир. Этому взгляду он противопоставляет решительное утверждение, что информация,
доставляемая показаниями наших органов чувств и самосознания, и выводы, которые,
следуя своему "первому принципу" делает наш разум из этой информации, обладают
"очевидной достоверностью", они несомненно истинны. Положение, противоречащее
тому, что доказано "естественным светом разума", ничего не может сделать
истинным. Знание, не содержащееся в непосредственном внешнем или внутреннем
опыте, а выводимое из него, но не доказуемое посредством закона противоречия
("первого принципа"), по Николаю Отрекурскому, только вероятно, но не
достоверно. Таким образом, в глазах Николая из Отрекура (а также близких к нему
представителей средневековой скептической мысли) для всех наук и для философии
не только опыт, но и опирающийся на данные опыта интеллект - могущественные
орудия познания, позволяющие нам получать несомненно истинные знания о
действительности. Согласно этой доктрине, лишь при познании основоположений
религии данные орудия неприменимы, ибо доказать эти основоположения рационально
совершенно невозможно. Их истинность удостоверяется Откровением, поэтому в них
следует верить.
Соглашаться можно только с тем, что убедительно обосновано нашим разумом и
показаниями наших органов чувств, заявляют почти все представители скептицизма в
течение двух столетии - от Эразма до Бейля, и только Паскаль требует не
применять данное правило к истинам религии, которые ни разум, ни опыт доказать
не могут.
Совсем иное решение получает эта проблема в философии Юма. К деятельности
интеллекта, к мышлению мы прибегаем, по Юму, только выясняя отношения между
"идеями" (являющимися слабыми образами "впечатлений", т. е. ощущений, эффектов и
эмоций). Получаемые этим путем знания относятся только к нашим мыслям ("идеям")
и составляют очень небольшую часть всех наших знаний. Все же прочие знания
людей, знания о фактах, о существовании чего-либо возникают только на основе
причинных отношений, а об этих отношениях мы заключаем без участия разума.
Мышление последовательное, логически безупречное рассуждение и доказательство
для таких заключений не требуется, более того - оно им противоречит.
Таким образом, по мнению Юма, ко всем своим знаниям, покоящимся на опыте (а они
всегда непосредственно или косвенно, говорит он, основаны на каузальном
отношении), люди, как и животные, судящие только на основе опыта, приходят, не
прибегая к мышлению. Человеческие знания (почти все, за исключением тех, которые
касаются отношений между идеями) и по вопросам повседневной жизни, и по
теоретическим вопросам приобретаются без какого бы то ни было участия нашего
интеллекта. К убеждению, что какое-нибудь утверждение верно, к признанию его
истинности и согласию с ним (которое Юм именует верой) мы приходим вовсе не
потому, что нас к этому вынуждает размышление и рассуждение. "Идея, с которой мы
соглашаемся, чувствуется нами иначе, чем фиктивная идея..." [20], "вера ...
возникает непосредственно, без всякого нового акта разума или воображения..."
[21]. В чем состоят особенности того непосредственного чувства, благодаря
которому человек признает истинность чего-либо, верит в реальность чего-то,
особенности, отличающие это чувство от того, с каким человек отрицает истинность
чего-то, отказывается верить вымыслу, фиктивной идее? Юм пишет, что на этот
вопрос он затрудняется ответить; объяснить, что собой представляет необычайное
чувство, посредством которого мы отличаем истину от заблуждения, он не может.
"Юм подчиняет вере разум (reason), растворяет его в ней ... Но попытки Юма
определить точнее саму "веру" как психологическую категорию окончились крахом"
[22].
В одном шотландский философ твердо уверен: он решительно настаивает на том, что
необычайное чувство, выполняющее для нас роль критерия истины, имеет своим
источником не разум человека, а вложенный в него природой (как и в животных)
инстинкт, побуждающий его следовать привычке. Инстинкт и привычка порождают
каузальные "заключения из опыта, общие нам с животными и руководящие всем нашим
поведением в жизни" [23]. Привычка и опыт являются силой, действующей в нас
механически, "неведомо для нас самих". Этой силой "не управляют в ее главных
дей216
ствиях те отношения между идеями или сравнения их, которые являются истинными
объектами приложения наших интеллектуальных способностей" [24]. Согласно
юмовской доктрине, разум в высшей степени склонен к заблуждениям; кроме того,
все, к чему разум приходит, он же сам и опровергает. Чем больше интеллект
углубляется в исследование какого-либо вопроса, чем основательнее он его
анализирует, тем менее убедительными становятся его выводы, и в конце концов
обнаруживается их полная несостоятельность [25]. Поэтому "если бы вера была
простым актом мысли... она неизбежно должна была бы уничтожать саму себя..."
[26]. Поскольку операция выведения заключений из опыта "столь необходима для
существования всего человеческого рода, то невероятно, чтобы она могла быть
доверена нашему разуму ... который ... чрезвычайно подвержен ошибкам и
заблуждениям" [27]. Вот почему "мудрая природа" доверила эту операцию
"инстинкту, или механической тенденции, непогрешимой ... и независимой от всяких
вымученных дедукций рассудка (understanding)" [28].
Юм пишет: "Попытка скептиков подорвать авторитет разума... такова главная цель
всех их исследований..." [29]. Эта характеристика, далеко не точная в отношении
античных и вовсе не верная в отношении средневековых скептиков и "новых
пирроников", точно передает позицию самого Юма. Это отмечают усвоившие его
гносеологические взгляды современные философы. Юм, подчеркивает Б. Рассел,
выступил решительно и против любой попытки рассматривать как надежное средство
достижения достоверного знания опыт, против эмпиризма, и против любой попытки
считать таким средством интеллект, против рационализма: "Философия Юма...
представляет собой крушение рационализма XVIII века" [30]. Выдвинутые Юмом
аргументы, продолжает Рассел, успешно опровергают взгляды всех философов XVIII и
XIX вв. (включая Канта и Гегеля), в учениях которых содержится рационализм.
Этими юмовскими аргументами нельзя опровергнуть взгляды только тех философов,
которые "и не претендуют на рационализм, как, например, Руссо, Шопенгауэр,
Ницше. Возрастание алогизма на протяжении XIX и прошедших лет XX столетия
является естественным следствием юмовского разрушения эмпиризма" и, разумеется,
рационализма [31].
Ярко выраженный антиинтеллектуализм - одна из тех черт юмовской гносеологии,
которая коренным образом отличает ее от всех наиболее влиятельных скептических
доктрин, выдвигавшихся в философии до Юма.
3. Антидиалектические особенности юмизма. В аргументации, к которой прибегали
представители скептицизма, выступавшие до Юма (особенно греческие скептики и
"новые пирроники"), критикуя наши знания, значительное место занимает
диалектическое положение, гласящее, что все явления сознания (у скептиков XVIXVII
вв. также все явления бытия) связаны друг с другом, зависят друг от друга.
Руководствуясь данным положением и подчеркивая, что необходимым условием
достоверности наших знаний
является познание бесчисленного множества связей между всеми (в том числе и
бесконечно удаленными друг от друга во времени и пространстве) предметами и
процессами Вселенной, эти мыслители из невозможности исчерпывающего изучения
связей, присущих не только всем объектам, образующим Вселенную, но даже всех
связей одного какого-нибудь объекта заключали, что все наши знания в высшей
степени неполны и неточны, что, по их мнению, свидетельствует об их
неадекватности. Юм выдвигает мысль, противоположную той, из которой исходила
предшествующая ему скептическая мысль: "Все явления, по-видимому, совершенно
отделены и изолированы друг от друга", они "никогда не бывают связаны
(connected) друг с другом" [32]. "Между объектами нет доступной нашему
наблюдению связи" [33].
Это положение шотландский философ развивает обстоятельно. Общепринятое, обычное
представление людей о том, что все объекты как-то друг с другом связаны, говорит
он, имеет своим источником привычку. Она внушает людям мысль о взаимосвязанности
объектов, между которыми в реальной действительности никакой связи нет.
Представлению о связи объективной, существующей независимо от того, что мы об
этом думаем, существующей даже тогда, когда мы о ее существовании ничего не
знаем, Юм противопоставляет субъективную трактовку связи: "... говоря, что один
объект связан с другим, мы при этом подразумеваем только, что они приобрели
связь в наших мыслях" [34] благодаря привычке, связь, которой между самими
объектами вовсе не существует. О существовании реальной связи между наблюдаемыми
нами объектами не может быть и речи.
Доктрина Юма утверждает, что все, с чем имеет дело наше сознание, - это
впечатления, доставляемые опытом (ощущениями, чувствами), и копии впечатлений,
идеи, отношения между которыми исследует наш интеллект. Впечатления могут быть
сходными, соседствовать или следовать друг за другом, но никакой связи или
зависимости между ними нет. "... Я не думаю, чтобы существовало вообще два
отчетливых впечатления, которые были бы соединены неразрывно" [35]. Заслуживает
быть отмеченным, что по Юму изолированы друг от друга, лишены какой бы то ни
было связи между собой не только впечатления, но и их копии, идеи, а также
действия нашего ума, занимающегося выяснением отношений между идеями. "...
Каждый акт ума, будучи отдельным и независимым, имеет отдельное влияние и не
соединяет своей силы с силой соответствующих актов. Так как эти акты не связаны
одним общим объектом, производящим их, то они не находятся в каком-либо
отношении друг к другу..." [36] Трудно более резко, более рельефно выпукло
выразить метафизическое - в смысле антидиалектики - понимание явлений
действительности (даже рассматриваемой как переживания субъекта); категорически
отрицается наличие не только связи, но и какого бы то ни было отношения между
отдельными актами ума (а также, по-видимому, отдельными идеями и их оригиналами
- впечатлениями).
Античный скепсис, а также в той или иной мере воспринявшие его идеи мыслители
средних веков и XVI-XVII вв. подвергали критике познавательную деятельность
наших органов чувств и нашего интеллекта, но наличие связи между чувственным и
рациональным познанием они не оспаривали, они эту связь исследовали, стараясь
извлечь из такого исследования аргументы в пользу своих скептических выводов.
Паскаль, присоединяющий к опыту и мышлению привычку, обстоятельно и убедительно
показывает теснейшую связь и взаимозависимость между этими тремя элементами
нашей познавательной деятельности. В философии Юма, где тоже наряду с опытом и
разумом рассматривается привычка, следовать которой нас вынуждает "природный
инстинкт" и где инстинкту и привычке придается решающее значение в познании, эти
три фактора резко противопоставляются друг другу и почти игнорируется связь
между ними.
Юмовская доктрина среди извлеченных из опыта "очевидностей" различает две
разновидности: "очевидности", "совершенно свободные от сомнения и неуверенности"
(эти "очевидности" он называет доказательствами), и "очевидности",
сопровождающиеся неуверенностью (это "вероятности"). Но всякое доказательство,
пишет шотландский философ, неизбежно вырождается в вероятность, а "всякое
вероятное рассуждение не что иное, как разновидность ощущения. Не только в
поэзии и музыке, но и в философии мы должны следовать своему вкусу и чувству...
Когда я отдаю преимущество одной цепи аргументов перед другой, я только решаю на
основании чувства, какая из них имеет более сильное влияние на меня" [37]. Таким
образом, то, что принято рассматривать как выполняемое нашим мышлением
осмысление опыта, как выводы, к которым приходит наш ум, исходя из доставляемых
опытом данных, сводится в юмовской интерпретации к привычке, инстинкту, чувству,
которых ни опыт, ни разум никак не обосновывают и обосновать в принципе не в
состоянии.
Нельзя сказать, что в юмовской философии совсем не нашлось места для истинного,
без оговорок истинного знания. Мы, по Юму, таким знанием располагаем: это
выводы, к которым приходит наш интеллект, исследовав отношения между идеями. Эти
выводы - единственная очевидность, которую с точки зрения этого философа можно
считать не доказательством, не вероятностью, а подлинным знанием. Знание это
составляет очень малую часть всех сведений, какими мы располагаем. Следует также
учитывать, что знание об отношениях между идеями, знание, истинность которого,
как подчеркивает Юм, совершенно не зависит от содержания тех идей, отношения
которых здесь рассматриваются (ум получает идеи готовыми и никак изменить их не
может), это знание совершенно ничего не сообщает нам о действительности,
понимать ли под ней существующий вне и независимо от нашего сознания внешний
мир, или наши впечатления, переживания. Таким образом, значение того подлинного
знания, которое, по мнению Юма, нам доступно, крайне невелико.
Содержится ли рациональное зерно в юмовских высказываниях о не поддающемся
логическому или опытному обоснованию чувстве, подсказывающем нам зачастую
решение стоящей перед нами проблемы? Несомненно, содержится. Общеизвестен факт
появления у людей кажущихся им истинными (иногда действительно истинных, даже
гениальных) идей, ни опытный, ни логический источник которых тому, у кого такие
идеи появились, вовсе неизвестны. Паскаль, как уже отмечалось, высказал
относительно этого явления интеллектуальной интуиции некоторые глубокие мысли.
Догадка об этой интуиции содержится и в юмовских высказываниях о чувстве,
вселяющем веру, о привычке и "инстинкте", высказываниях, которым, увы! не
присуща проницательность, свойственная высказываниям Паскаля по этому вопросу. В
юмовской концепции мышление и его результаты не зависят от опыта, опыт не
зависит от мышления, а привычка, инстинкт, чувство, вселяющее в нас веру, не
зависит ни от опыта, ни от мышления. В юмовском отрицании зависимости
возникающих интуитивно идей от опыта и мышления, в преувеличении, абсолютизации
их роли в познании, в отрицании взаимосвязей между чувственным опытом и
отвлеченным мышлением нашел свое яркое выражение характерный для XVIII в.
метафизический образ мышления. Были и в этом столетии ученые и философы,
которые, преодолевая антидиалектическую тенденцию, свойственную теоретическому
мышлению того времени, высказали ряд чрезвычайно глубоких диалектических идей.
Юм к их числу не принадлежал.
Выступавшие до Юма представители скептической мысли, сталкиваясь с конкретными
противоположностями мышления и бытия, столь же неотделимыми друг от друга, как и
противоречащими друг другу, нередко отождествляли высказывание, говорящее о
противоречии между такими диалектическими противоположностями, с высказыванием,
содержащим абстрактное противоречие, с алогичным, ложным высказыванием. Сходным
образом, распространяя логический закон, запрещающий противоречие, на
диалектические противоречия, рассуждает во многих случаях и Юм. Он, например,
заявляет, что доказательно обоснованное знание "или неопровержимо, или лишено
всякой силы" [38]. Но метафизический образ мышления заводит шотландского
философа дальше. Он объявляет, что все, о чем можно высказаться ясно и
отчетливо, другими словами, - все, о чем можно высказаться, не нарушая закон
противоречия, не противореча себе, безусловно может произойти - именно в силу
непротиворечивости данного высказывания. "Все, что может быть представлено
посредством ясной и отчетливой идеи" (а такой идеей, разъясняет Юм, является
всякая идея, не содержащая в себе логического противоречия) "необхо-димо
заключает в себе возможность своего существования" [39], потому что уже само
образование непротиворечивой, "ясной идеи о какой-либо вещи представляет собой
неопровержимый аргумент в пользу ее возможности" [40].
Таким образом, ситуация, изображаемая Юмом, выглядит так. Знания о "фактах" -
"частных", с которыми мы сталкиваемся в повседневной жизни, а также в истории,
географии, астрономии, и "общих", рассматриваемых в политике, естественной
философии, физике, химии и т. п., знания, обычно считающиеся выведенными из
опыта, в действительности всецело покоятся на каузальном отношении, существующем
лишь в нашем сознании, которому веру в причинность внушили привычка и инстинкт.
В самих объектах реально ничего соответствующего этим нашим знаниям о фактах
нет. А вот с представлениями ума, в которых соблюден логический закон,
запрещающий противоречие, дело обстоит существенно иначе. То, что ум
представляет себе непротиворечиво, безусловно возможно. А составить себе
непротиворечивое представление мы можем по своему усмотрению о чем угодно, о
любых фактах. Следовательно, существование любых фактов, какие мы вздумаем
вообразить, вполне возможно. Именно это утверждает Юм. Секст считал, что если
какое-нибудь воззрение с необходимостью ведет к заключению, что "все должно
происходить из всего, на всяком месте, а еще во всякое время", заключению,
утверждающему нечто явно невозможное, то ложность данного заключения -
убедительное доказательство ложности воззрения, приводящего к такому заключению,
так как "если из чего-нибудь вытекает невозможное, то и само оно должно быть
невозможным" [41]. То, что наряду с реально возможным есть реально невозможное,
такое, что сколько его ни воображай, осуществиться не может, Секст считал чем-то
само собой разумеющимся. Юм придерживается иного мнения, он утверждает: все, что
мы можем вообразить возможным, возможно: "что угодно может произвести что
угодно" [42]; "падение камня может, пожалуй, потушить солнце, а желание человека
- управлять обращением планет" [43], ведь об этих явлениях можно составить себе
совершенно непротиворечивое представление.
Если всему, что наше сознание вообразит возможным, юмов-ская доктрина
приписывает реальную возможность, несомненную осуществимость, то все, что
представляется нашему сознанию невозможным, все, что, как нам кажется, заключает
в себе противоречие, эта доктрина объявляет реально совершенно невозможным,
абсолютно неосуществимым. "Все, что кажется невозможным и противоречивым при
сравнении... идей, должно быть реально невозможным и противоречивым без всяких
дальнейших отговорок и уверток" [44]. Что этот философ приписывает здесь
онтологическое значение именно тому, что нашему сознанию кажется, наглядно видно
из приводимых им примеров. Нельзя себе представить бесконечную делимость тел,
такое представление заключает в себе, как нам представляется, противоречие;
значит, реально тела делимы лишь до определенного предела. Мы не можем себе
представить пустое пространство, это представление противоречиво; следовательно,
пустого пространства реально не существует. Тенденция к абсолютизации
формальнологического закона противоречия, свойственная скептической мысли
средневековья, доводится здесь до таких крайностей, до которых никто в средние
века не доходил. Но Николаю из Отрекура и его единомышленникам
антиинтеллектуализм был совершенно чужд. У Юма же абсолютизация логического
закона и приписывание ему онтологического значения парадоксальным образом
сочетается с антиинтеллектуализмом.
Указывая на крайнюю категоричность юмовских утверждений о том, что все мыслимое
a priori возможно, а все немыслимое a priori невозможно, и что эти утверждения
создают впечатление, будто "Юм становится адептом абсолютного знания", Ж. Босс
показывает иллюзорность такого впечатления. Необходимость истинности
перечисленных выше суждений a priori, согласно Юму, пишет Босс, "не означает
чего-то противоположного невероятности" [45]; необходимость их истинности, с
точки зрения Юма, не более реальна, чем "естественная необходимость" вызывания
определенных действий определенными причинами, необходимость, в которую Юм
рекомендует на практике верить, хотя эта вера "зависит от особого рода
практического решения или мудрости, являющейся продолжением естественного
инстинкта, так что этот детерминизм не устраняет ни изначальной условности
(признания данной связи), ни, следовательно, радикальности юмовского сомнения"
[46]. Можно согласиться с заключением Босса, что здесь "рациональная
достоверность и абсолютный скептицизм оказываются несовместимыми" [47], нужно
только заменить выражение "абсолютный скептицизм" словами "абсолютный
агностицизм".
В работах древнегреческих пирроников, а также и в работах их последователей в
XVI и XVII вв. немало внимания уделялось исследованию (в ряде случаев довольно
тонкому) диалектических противоположностей в действительности и в сознании. Этим
мыслителям удалось обнаружить и рельефно показать взаимообусловленность таких
противоположностей, их неотделимость друг от друга, хотя сделать из своего
исследования диалектические выводы эти мыслители не сумели. В философии Юма
метафизически выпячивается то, что такие противоположности исключают друг друга
и отрицается их единство, из взаимосвязь.
Такая метафизическая позиция не могла не сказаться на юмовской трактовке ряда
философских проблем, трактовке, в которой ему приходится вступать в противоречие
со своими собственными принципами. Особенно большое значение он придает
принципу, согласно которому каузальные связи существуют только в сознании людей.
Он пишет: положение - "все, что имеет начало, имеет также и причину
существования,... не является интуитивно достоверным" [48], "воображение явно
может отделить идею причины от идеи начала существования; а следовательно, и
фактическое разделение соответствующих объектов возможно, ввиду того что в нем
не заключается ни противоречий, ни абсурда" [49]. Не существует ни одного
основанного на исследовании отношений между идеями довода, опровергающего
беспричинное возникновение чего бы то ни было, говорит Юм, а из этого следует,
что мы отнюдь не
должны считать, что всякое возникновение чего-то вызвано какой-то причиной, и
нет нужды при появлении чего-либо ранее не существовавшего разыскивать причину,
которая якобы вызвала данное возникновение. Вопреки этому своему принципу
шотландский философ в своих произведениях постоянно исходит как из чего-то само
собой разумеющегося из того, что возникновение всякого ранее не существовавшего
объекта (по крайней мере, в сознании) вызывается определенной причиной, либо
доступной нашему познанию, либо недоступной, но несомненно существующей.
"Рассмотрим, как обстоит дело с существованием впечатлений и идей и какие из них
являются причинами, а какие - действиями. Всестороннее рассмотрение этого
вопроса составляет предмет нашего трактата" [50] - заявляет философ в начале
первой книги "Трактата о человеческой природе". Е
...Поділитися у соцмережах
