Жанр: Философия
Скептицизм в философии
... христианство и сохраняющееся в нем из-за нашего
преклонения перед древностью" [4], что авторитетные лица, поддерживающие среди
христиан эти и подобные им языческие предрассудки, не следуют разуму, не ищут
истину, а, исходя из того, что "глас народа - глас божий", рассуждают не как
философы, а как теологи, и одобряют заблуждения, владеющие умами необразованных
людей. Приводя примеры взглядов, освященных "авторитетом традиции" и разделяемых
всеми, но тем не менее ложных, философ доказывает, что "древность и
общепринятость мнения не являются признаками его истинности" [5]. Так
рассуждения безобидные с ортодоксальной точки зрения, направленные против
языческих суеверий, незаметно переходят в подрыв веры в безусловную истинность
воззрений, освященных традицией и господствующих в обществе.
187
Между кометами, солнечными затмениями и прочими небесными явлениями и бедами,
которые они якобы предвещают, продолжает Бейль, никакой естественной связи не
существует. Язычники верили, что во всех подобных случаях имеет место связь
сверхъестественная, сотворенное их богами чудо. От язычников переняли христиане
эти предрассудки и "другие суеверия насчет чудес". Вот почему христианам в
окружающем их мире на каждом шагу мерещится чудо. В действительности же то, что
они "называют чудесами, часто столь же естественно, как самые обыденные явления"
[6]. Поэтому: "заблуждением является осуждение тех, кто не соглашается легко
поверить, что какое-нибудь явление есть чудо" [7].
Дискредитируя таким образом веру в чудеса, Бейль подчеркивает, разумеется, свою
христианскую правоверность. Бог, говорит он, творит, конечно, чудеса, но такие,
которые укрепляют веру. Язычники считали кометы и другие явления, которым они
приписывали зловещий характер, чудесами, созданными их богами, и это укрепляло
их веру в лжебогов. Если предположить, что кометы, затмения и т. п. - это
сотворенные Богом чудеса, посредством которых он предупреждает нас об ожидающих
людей бедствиях, то надо допустить, что этими чудесами Бог хотел укрепить
религию язычников. А он мог ставить себе такую цель лишь при условии, что не
только истинная вера, христианство, но и ложные, языческие религии лучше, чем
атеизм.
Вопрос о том, является ли комета, затмение и т. п. божественным знамением,
сводится тем самым к вопросу, есть ли атеизм большее зло, чем идолопоклонство и
любая вообще ложная вера в богов или в бога.
Отвечая на этот вопрос, Бейль показывает, что античные философы-атеисты Диагор,
Теодор, Эвгемер, Эпикур и эпикурейцы дали образцы самой высокой нравственности.
Эти атеисты, отказываясь от того, что им лично выгодно, совершали благородные
поступки, которых могли и не совершать, опасаясь, что их за это накажут. "Разум
говорил древним мудрецам (атеистам), что добро следует делать из любви к самому
добру... и что только плохому человеку подобает воздерживаться от плохих
поступков из страха перед наказанием" [8]. Философ сообщает также и об атеистах
Нового времени (в том числе Лопитале и Ванини), бывших высоконравственными
людьми. Особенно убедительным, несомненным свидетельством способности атеистов
достигать подлинного морального величия, говорит Бейль, является то, что атеизм
имеет своих мучеников. Ведь ясно, что именно такое нравственное величие проявил,
например, Ванини, который, имея полную возможность сохранить жизнь, отрекшись от
атеизма, предпочел погибнуть в муках, но не отречься от того, что считал
истиной. А язычники, следуя своей религии, совершали ужасные преступления и
безнравственные поступки, причем никто из язычников, бывших большими злодеями,
не был атеистом. Можно сказать: язычники безнравственны потому, что следуют
ложным религиям. Ну а как обстоит дело с людьми, следующими истинной вере,
христианству? На примерах, взятых из прошлого (злодеяния участников крестовых
походов) и современности (бесчеловечные жестокости и аморальное поведение
противоборствующих религиозных течений во Франции в XVI и XVII вв.), Бейль
доказывает, что христианская религия не только не мешала ее последователям
зверствовать и творить подлости по отношению друг к другу, но злодеяния и
низости в особенно больших масштабах совершались именно во имя этой религии, под
ее влиянием. Следуя истинной религии, люди ведут такой же безнравственный образ
жизни, как и последователи ложных религий. При этом среди самых отъявленных
злодеев-христиан не оказалось ни одного атеиста. Конечно, среди христиан имеется
некоторое количество подлинно добродетельных людей (так же, как и среди
последователей других религий). Но ведь в "Разных мыслях о комете" говорится,
что атеисты-мудрецы давали образцы добродетели, следуя разуму, в согласии с
которым считали, что только плохие люди добродетельны из страха перед карой или
в погоне за наградой. Из этих слов следует, что христианин, верующий в карающего
и награждающего Бога, даже если он ведет добродетельную жизнь, по сравнению с
добродетельным атеистом плохой человек, совершающий добрые дела не бескорыстно,
а с расчетом. Тем более разителен контраст между таким атеистом и всеми прочими
- отнюдь не добродетельными - последователями истинной веры. Напомнив о том, как
эта вера побудила французских королей чинить бесчеловечные расправы над
кальвинистами, их женами и детьми, устроить Варфоломеевскую ночь, Бейль
восклицает: "Если бы французский двор был атеистическим, он никогда не держался
бы такого поведения" [9]. Детальный анализ фактов позволяет автору "Мыслей о
комете" сделать далеко идущие выводы. Добродетельные атеисты оказываются в
нравственном отношении выше не только язычников, но и христиан - как
безнравственных, которых вера побуждает творить злодеяния и подлости, так и тех,
чья добродетель покоится на расчете избегнуть кары и заслужить награду в ином
мире [10]. Исходя из такого понимания данной проблемы, Бейль ставит вопрос о
"нравах общества, лишенного религии" и доказывает, что в таком обществе люди
были бы не хуже, а лучше, чем в обществе, в котором все верят в Бога, да к
жилось бы этим атеистам лучше, чем тем, кто живет в обществе верующих. Такой
взгляд на атеистов характерен не только для первого произведения Бейля, но и для
других его работ вплоть до "Исторического и критического словаря". В "Словаре"
дается характеристика человека, которого "длинная череда глубоких размышлений...
привела... к внутреннему полному отказу от религии". Такой атеист, "суровый
человек, далекий от наслаждений и суетностей земных", руководствуется
"принципами милосердия и великодушия. Он бережет свои воззрения либо для одного
себя, либо для лиц, которых он считает вполне способными не дать этим воззрениям
дурное употребление. Вот как поступают атеисты, придерживающиеся атеистической
системы философских взглядов" [11].
Ни один из представителей добейлевской скептической и не только скептической
мысли не давал такой характеристики атеистам. До него "даже самые терпимые
сторонники терпимости отказывались оставить в покое атеистов и материалистов"
[12] (даже Кастеллион). Бейль явился первым скептиком, не только призвавшим
относиться терпимо к атеистам, но и поставившим их выше людей верующих и
доказывавшим, что общество, в котором отсутствовала бы религия, могло бы в
нравственном отношении оказаться выше общества верующих - мысль, вошедшая в
литературу как "парадокс Бейля".
2. За право следовать своему разуму и своей совести. У Бейля, как и у
Кастеллиона, скептицизм широко используется как оружие борьбы за свободу мысли и
свободу совести, борьбы, которой Бейль на протяжении всей своей жизни отдавал
большую часть своих сил.
Обилие в наше время людей, отходящих от христианства, говорится в ""Философском
комментарии на слова Иисуса Христа "Заставь их выйти"" (1686), неудивительно;
удивительно, что их не насчитывается гораздо больше. Ведь ныне нашу религию
навязывают посредством таких жестокостей и низостей, что от нее должно было
отвернуться еще больше людей. Нежелающих принять навязываемую им веру терзают,
убивают, ссылаясь на заповедь Христа применять силу к каждому, кто добровольно
не соглашается принять его религию. Огнем и мечом заставляют принять их веру не
только католики, но и последователи других течений христианства, ведь каждое из
них считает свое вероисповедание единственно истинным. Благородство или
преступность поступка определяется тем, способствует ли он или мешает насаждению
данной религии: то, что благородно для последователей одной религии, преступно в
глазах сторонника другой. Грань между нравственным и безнравственным стирается.
Если бы, пишет Бейль, миссионеры, прибывшие в Китай проповедовать христианство,
были правдивы, они должны были бы предупредить китайцев: мы имеем приказ своего
Бога - всех не желающих креститься избивать в христианских церквах, доводить до
нищеты, заточать в тюрьмы, повесить некоторых для примера, отнять у них детей,
отдать на поругание солдатам их самих, их жен, их достояние. Вот Евангелие, в
нем ясно говорится: "Заставь их войти", и ни один разумный человек не осудил бы
решение императора Китая изгнать проповедников христианства из своего
государства. Ведь проповедуемая ими религия предписывает беспощадно
расправляться с теми, кто не пожелает ее принять. "Это дьявольская религия, ибо
(как видит император) она не только диаметрально противоположна свету подлинного
разума, но и разрешает все преступления, если они совершаются ради Бога - творца
этой религии" [13].
Мне, говорит Бейль, могут возразить, что миссионеры должны скрыть от тех, кому
они проповедуют, содержащийся в Евангелии призыв к насилию. Но тогда придется
признать, что с христианской религией дело обстоит так же, как с человеком,
поднимающимся, подобно Тартюфу, до высших званий, а затем, достигнув своих
целей, сбрасывающим маску и становящимся бичом рода человеческого. "Если один
историк сравнил Римскую империю с человеком, то кто может помешать нам
персонифицировать христианство посредством подобного сравнения? Его детство и
ранняя юность были употреблены на то, чтобы продвигаться вперед... Оно
изображало из себя кроткого и скромного, смиренного и доброго подданного,
милосердного и угодливого. Этими средствами оно в конце концов выбилось из
ничтожества и даже высоко поднялось. Но, достигнув таким путем вершины, оно
отбросило притворство и пустило в дело насилие, громя все, что пыталось ему
противостоять, распространяя при помощи крестовых походов всюду и везде
опустошение... и пытаясь ныне сделать то же самое с той оставшейся частью земли,
которую оно еще не залило кровью, - в Китае, Японии, Татарии и т. д." [14].
Бейль, борясь с преследованием людей за их убеждения, решительно опровергает
миф, будто первые христиане такими преследованиями не занимались, миф, в который
верили многие гуманисты Кватроченто. Говорят: тех, инакомыслие которых не
затрагивает основ христианства, можно оставить в покое, а ниспровергающих эти
основы надо истреблять. Но что значит ниспровергать основы? - восклицает Бейль.
Не означает ли это нападение на то, что считают основами христианства
преследователи, но чего вовсе не считают его основами преследуемые? Ведь их
мнения на этот счет совершенно различны. Сторонники "полутерпимости" говорят
также, что в отличие от рядовых еретиков основатели ересей (ересиархи) вполне
заслуживают смертной казни; поэтому они считают, что выступление Сервета против
догмата о Троице - богохульство, за которое он заслужил, чтобы его отправили на
костер. Но, говорит Бейль, высказывание является богохульством только в том
случае, когда человек, его произносящий, сам считает его оскорбительным для
Бога, в которого он верит.
Если право определять, богохульны ли речи инакомыслящих, предоставить тем, кто
этих инакомыслящих преследует, то самыми отъявленными богохульниками окажутся
первые христиане и протестанты. Конечно, язычники, осыпавшие оскорблениями
первых христиан, и католики, всячески оскорбляющие протестантов, заслуживают
осуждения. Но такого же осуждения заслуживают оскорбления, которыми первые
христиане осыпали язычников, а протестанты католиков. Необходимо уважать чувства
и взгляды людей любой веры. Ни первые христиане, ни протестанты не богохульники,
"так как нет определения богохульства, основанного на принципе, общем обвинителю
и обвиняемому... Но именно это имело место в случае с Серветом... Следовательно,
он не мог быть наказан как богохульник, так же как христиане не могли быть
наказаны как богохульники язычниками, а протестанты папистами и как не могли
быть наказаны за богохульство социнианами все верующие в Троицу" [15].
Трудно более решительно осудить теорию и практику кальвинизма. Тем не менее Э.
Лябрусс, признавая, что роттердамский мыслитель был "лишен иллюзии насчет
недостатков различных христианских вероисповедований", заявляет, что "все это не
умаляет решительности, с какой он привязан к реформированной церкви" [16].
А Дибон идет еще дальше, утверждая, что Бейль "был человеком веры...
кальвинистом", в философии которого "господствовала кальвинистская концепция"
[17].
Одно и то же обвинение автор "Комментария" предъявляет и католикам, и
кальвинистам, и язычникам. Конечно, пишет он, мне возразят, что нельзя
приравнивать тех, кто владеет истиной, к тем, кто коснеет в заблуждениях, что
кальвинисты пребывают в истине, а Сервет - в заблуждении. Но ведь то же самое
говорят все: и язычники, и христиане, и католики, и социниане. Дело не только в
том, что недопустимо применять насилия, обман и т. п., чтобы заставить человека
признать то, что мы считаем истиной, но и в том, что нельзя от человека
требовать признания чего-либо противоречащего его убеждениям.
В конце восьмидесятых годов среди эмигрировавших из Франции протестантов
распространяются надежды на то, что протестантские государства пойдут войной на
Францию и силой положат конец преследованию гугенотов. Исполненные фанатизма
авторы призывают правителей протестантских стран объявить войну Франции. В
обстановке, когда страсти эмигрантов были накалены, Бейль издает два памфлета -
"Ответ только что обращенного на письмо изгнанника" (1689) и "Совет изгнанникам
относительно их скорого возвращения во Францию" (1690). В первом из них
(выдаваемом за письмо недавно принявшего католицизм) сурово осуждается
фанатическая нетерпимость как католиков, так и протестантов и показывается, что
последние, находясь у власти (в Англии, Швеции, Голландии), обнаруживают в
отношении инакомыслящего меньшинства бесчеловечность, не уступающую жестокостям
"папистов", а также критикуется поведение протестантов, провоцирующих войну
против своей родины. Второй памфлет был издан в виде письма католика, терпимо и
благожелательно относящегося к гугенотам, искренне желающего восстановления их
прав во Франции и верящего, что король их восстановит. Доброжелательность
автора, его спокойный, рассудительный тон делают особенно убедительным
высказываемое автором осуждение политической позиции эмигрантов, призывающих
соседей Франции начать против нее войну. Эта позиция, разъясняет автор беженцам,
отталкивает от них большинство населения их родины и может лишь повредить их
делу. Требовать свержения властей и даже войны других стран против своей родины
только потому, что эти власти преследуют "истинную религию", непоследовательно
(так как в протестантских государствах преследуют католиков и других
инаковерующих) и принципиально недопустимо, ибо это значит жертвовать благом
общества ради блага религии.
И "Разные мысли о комете", и "Философский комментарий" вызывали негодование
ревнителей благочестия, клеймивших философа как вероотступника и безбожника. Но
с ответом его врагам выступал не только Бейль, но и те, кто хотя бы частично
разделял его взгляды. После опубликования "Совета изгнанникам" против
роттердамского философа ополчилось подавляющее большинство эмигрантов. Из всех
его друзей лишь двое осмелились опубликовать выступления в его защиту (Банаж де
Боваль открыто, Гедеон Юз - анонимно). Кампания, развернутая против автора
"Совета изгнанникам", так накалила атмосферу, что в октябре 1693 г. бургомистры
Роттердама, не вызвав Бейля, не дав ему слова сказать в свою защиту, даже не
сообщив ему мотивы своего решения, постановили лишить его пенсии и права
преподавания.
3. Бейлевский скептицизм; религия и "естественный свет". В "Философском
комментарии" выдвигается и энергично защищается идея "естественного света", т.
е. непосредственно, интуитивно данной людям совокупности неопровержимо истинных
идей. "Свет" этот озаряет всех людей, прирожден им, запечатлен в сознании
язычников и атеистов так же, как и христиан. Многие нарушают входящие в состав
этих прирожденных идей нравственные принципы под влиянием страстей, дурных
наклонностей тела и дурных наклонностей, внушаемых обществом. "Естественный
свет" представляет собой внутреннее "первоначальное и всеобщее правило суждения
и различения истинного и ложного, хорошего и дурного" [18], первоначальное, т.
е. предшествующее всем другим идеям в нашем сознании, в том числе и откровению
бога, запечатленному в Писании. "Учение, проповедуемое нам в качестве сошедшего
с небес", должно "считаться вторым правилом, ссылающимся на первоначальное
правило" [19], т. е. на "естественный свет", который "не может быть ничем иным,
кроме всеобщего разума, озаряющего все умы" [20]. Все предписываемое
откровением, религией вообще может быть признано, только если оно выдержит
проверку "светом".
Судьей, определяющим, что истинно, что ложно, что нравственно, что
безнравственно, во всех областях, включая и религию, объявляется, таким образом,
прирожденный всем людям интеллект, не содержащий в себе ничего религиозного.
Апологеты христианства рано заметили опасность картезианства, провозглашавшего
истинными лишь положения интеллектуальной интуиции и дедуцируемых из них
следствий: картезианство предавало религию суду разума. И если суд самого
Декарта оказался к ней благосклонен, то не было гарантии, что разум других
мыслителей проявит такую же покладистость. Бейль оправдал опасения апологетов.
Обвиненный в ереси итальянский теолог Валериан писал, что "если взять наш
рассудок в плен веры и подчинить его ей", соглашаясь с тем, что противоречит
"правилу суждения, данному природой", то это ниспровергнет саму веру, "поскольку
абсолютно невозможно верить кому бы то ни было без рассуждения... А это
рассуждение, очевидно, не может иметь силы без соблюдения естественного правила
суждения". Цитируя эти слова, Бейль заявляет: мы обязаны подчиняться требованиям
разума. "В противном случае, прощай вся наша вера, согласно замечанию доброго
отца Валериана" [21]: сам акт веры невозможен без умозаключений, производимых
согласно требованиям логики.
"Естественный свет" - высший судья не только в нравственности, но и в познании.
Положения, выступающие в сознании как ясные, отчетливые, очевидные - это
несомненные истины, "аксиомы метафизики". Бейль провозглашает (уверяя, что
таково-де мнение чуть ли не всех теологов): "...верховный суд, выносящий обо
всем, что нам предлагается, приговор в последней инстанции без права
обжалования, - это разум, говорящий посредством аксиом естественного света, или
метафизики" [22]. Эти аксиомы - критерий истинности любого положения,
выдвигаемого в науке, в жизни, в религии, "не исключая даже тех, какие Бог
открыл нам необычайным образом" [23]. Любое утверждение Писания, противоречащее
этому мерилу, безусловно ложно - это основная мысль "Комментария", всесторонне
обосновываемая в нем, а затем и в других работах философа. "...Есть аксиомы, -
говорит Бейль, - против которых бессильны самые решительные и очевидные слова
Писания. Таковы положения: целое больше части; если отнять от равных равное, то
остатки будут равны; невозможно, чтобы сразу были истинны оба противоречащих
друг другу суждения или чтобы сущность предмета существовала после разрушения
этого предмета. Пусть покажут в Писании сотню высказываний, противоречащих этим
предложениям; пусть, чтобы установить учение, противоречащее этим всеобщим
максимам здравого смысла, будут совершены тысячи и тысячи чудес - больше, чем
совершил Моисей и апостолы, - человек, такой, каков он есть, нисколько этому не
поверит" [24]. Он скорее допустит, что истина - нечто противоположное
высказываниям Писания или что чудеса исходят от дьявола, чем поверит, что
ошибаются разум и его аксиомы.
Таким образом, в покоящихся на откровении "истинах" христианства признавать
можно только то, что получило санкцию "естественного света". Мы потому и должны
исповедовать христианскую религию, что она вполне согласуется с "естественным
светом", говорится в "Комментарии". Автор "Комментария" заявляет: даже теологи,
призывающие отказаться от разума ради веры, если не на словах, то на деле,
признают, что Писание, чудеса, церковь бессильны перед "аксиомами всеобщего
разума". И католические, и протестантские теологи, по словам Бейля, хотя сначала
декларируют, что превыше всего ставят откровение и веру, но затем "складывают
все это к подножию трона разума в знак почтения" и всем своим поведением
показывают, что "рассматривают философию как королеву, а теологию как ее
служанку" (а вовсе не наоборот, как принято думать) [25].
В "Историческом и критическом словаре" (первое издание - 1697 г., второе,
расширенное - 1702 г.) и других работах философ пошел дальше. Продолжая исходить
из того, что единственным пробным камнем истины, имеющимся в нашем распоряжении,
является "всеобщий разум", он (в отличие от "Комментария", где признается
рациональная обоснованность христианства) обстоятельно доказывает, что
христианство в свете этого критерия лишено оснований.
Писание, констатирует Бейль, противоречит не только свидетельству современников
(статья "Авимелех"), но и само по себе (статья "Каин"); описываемые в Библии
чудеса так же противоестественны и невероятны, как и чудеса, о которых
рассказывают языческие религии (статья "Иона"). В "Словаре" убедительно
показывается, что, по свидетельству самого Писания, "божьи люди" - патриарх
Авраам, пророк Илья, царь Давид (те, кого призывают считать образцом для каждого
христианина) - совершали такие безнравственные поступки, такие отвратительные
преступления, на которые способны лишь самые порочные, самые низкие люди.
В статьях "Манихейцы", "Марциониты", "Павликиане" и других показывается, что
обилие в жизни людей зла и греха невозможно разумно согласовать со
всемогуществом Бога, предопределяющего все без исключения события, и с его
милосердием. Последовательная защита тезиса о всемогуществе Бога приводит к
выводу: Бог - творец не только добра, но и зла, не только благородных поступков,
но и грехов (точка зрения "супралапсариев"). Это, говорит роттердамский философ,
последовательно религиозная концепция, но, объявляя Бога источником зла и
безнравственности, она отвращает людей от Бога, толкает их к атеизму. Манихейцам
удается избежать этого вывода лишь благодаря тому, что они отказываются считать
Бога причиной зла и греха. В результате манихейцы отрицают всемогущество Бога и
верят, что наряду с добрым началом в мире есть могущественное начало злое.
В первом издании "Словаря" Бейль формально осуждает, разумеется, манихейство,
но, излагая их аргументацию, ничего ей не противопоставляет. Бурное возмущение
ревнителей ортодоксии вынудило Бейля включить во второе издание "Словаря" ряд
"разъяснений", в том числе "Разъяснение о манихейцах", где против них
выдвигается ряд малоубедительных доводов и говорится, что очевидных доводов
против манихейства нет, а доводы, имеющиеся в Писании, можно найти в книгах
теологов.
"Комментарий", крайне возмутивший теологов, отстаивавших фидеистический
антиинтеллектуализм, был поддержан апологетами, утверждавшими, что вера
находится в полном согласии с разумом. В "Словаре" же доказывается, что ни один
довод в пользу основоположений религии вообще и христианства в частности не
выдерживает критики "естественного света разума": ни довод "всеобщего согласия"
(статья "Мальдона"), ни довод о перводвигателе (статья "Забарелла"), ни доводы,
обосновывающие сотворение мира Богом (там же), ни доводы, обосновывающие
богодухновенность Писания (статья "Николь"). Поэтому с выходом в свет
"Словаря" к прежним врагам Бейля присоединяются те, кто его еще недавно
поддерживал. На философа обрушивается поток многочисленных публикаций, клеймящих
его вероотступничество и безбожие. Затравленный, почти в полном одиночестве, он
мужественно отстаивает свои убеждения, отвечая своим критикам в "Разъяснениях" и
других добавлениях, внесенных во второе издание "Словаря", в "Продолжении разных
мыслей о комете" (1704), в "Ответе на вопросы провинциала" (1703, 1705, 1706), в
"Беседах Максима с Фемистом" (1707). Если вы действительно признаете разум
высшим судьей, говорит Бейль этим псевдорационалистам, откажитесь от веры в
Троицу и другие догмы, ибо они противоречат "естественному свету". Если же вы не
желаете с этими положениями расстаться, признайте, что вы отказались от разума,
не выдавайте себя за его поборников. Ведь рационально обоснованное знание
"порождает одновременно очевидность объекта и полную достоверность убеждения",
вера же не только лишена разумного обоснования и "всегда остается неочевидной",
но "самая ценная вера" - это вера в "истины, наиболее противные разуму" [26].
Нужно, говорится в "Разъяснении третьем (о пирронистах)", "непременно выбрать
между философией и Евангелием; если вы хотите верить в то, что очевидно и
соответствует обычным представлениям, обратитесь к философии и откажитесь от
христианства; если вы хотите верить в непостижимые таинства религии, обратитесь
к христианству и откажитесь от философии, ибо невозможно одновременно обладать
очевидностью и непостижимостью" [27].
Конечно, нигде в своих сочине
...Поділитися у соцмережах
