Жанр: Философия
Скептицизм в философии
...либо своими словами, либо включая в свою книгу соответствующие фрагменты из
"Опытов" [15].
И этого гуманиста Попкин объявляет мистиком! [16] По Шаррону, религия, не будучи
ни основой, ни источником добродетели, должна лишь поддерживать и
санкционировать этические принципы, заложенные природой в сознание каждого
нормального человека. Я хочу, пишет Шаррон, чтобы каждый человек вел подлинно
нравственный образ жизни "без рая и ада", не рассчитывая вовсе на какое-то
загробное воздаяние; человек должен быть честен и безупречен в моральном
отношении только потому, что этого от него "требуют природа и разум". Полное
отделение нравственности от религии так энергично подчеркивается Шарроном, что
это отмечают все исследователи.
"По-монтеневски", в сущности, освещает этот философ и вопрос о бессмертии души.
"Бессмертие души - это то, приверженность чему люди выражают наиболее единодушно
и религиозно, наиболее охотно (я разумею внешнее, публичное признание, а не
внутреннее, серьезное и истинное, о чем речь пойдет ниже), то, во что верить
всего полезнее, то, что всего слабее доказано и установ131
лено человеческими доводами и средствами" [17] (курсив Шаррона). Вопрос о судьбе
души человека после его смерти, говорит Шаррон, "это не предмет данной книги",
"надо выяснить истину всего этого у религии и теологов, которые говорят об этом
совершенно ясно" [18]. Сам же Шаррон считает: "Желать как блага того, что нас
вовсе не будет касаться, того, чего мы совсем не будем ощущать, - это чистейшая
суетность" [19]. Это точное воспроизведение позиции Монтеня.
Как и автор "Опытов", Шаррон многократно и многословно свидетельствует свою
горячую преданность католической церкви и смиренную покорность всем ее
указаниям. К тому же в его сочинении, в отличие от "Опытов", высказывания автора
постоянно перемежаются многочисленными цитатами из Писания. Но, как ясно видно
из приведенного материала, шарроновский скептицизм не носит фидеистического
характера.
Подвергая острой критике веру в бессмертие души, автор "Книг о мудрости"
учитывает роль, которую эта вера играет в христианстве, и считает, что вера в
бессмертие души - "главная основа всякой религии" [20]. Рассматривая вопрос о
том, каким путем воспринимается религия, он в тех же выражениях, что и Монтень
говорит, что, как и все прочие религии, христианство овладевает сознанием
христиан не сверхъестественным образом, не воздействием бога на их души, а
естественно, "руками и средствами человеческими". Последователь любой религии
сам ее не выбирает, ее незаметно для него ему внушают с детства, и он, "даже не
зная об этом, становится иудаистом или христианином".
Что касается сущности религии, то, по мнению Шаррона, "сколько есть на свете
видов религий, столько видов суеверий" [21]. Конечно, скептическая критика
религиозных представлений здесь, как и у Монтеня, сопровождается оговорками, что
христианства она не касается. Но значение, придаваемое в христианстве откровению
и пророчествам, не помешало Шаррону заявить: "Чтобы обрести способность
постигать вещи божественные и сверхъестественные, такие, как раскрытие тайн,
пророчества, откровение... нужно, чтобы человек был болен, сдвинут, выбит из
нормального состояния... либо безумием, экстазом, энтузиазмом, либо безумной
любовью" [22]. Сам Шаррон весьма далек от такого состояния, при котором нельзя
пользоваться умом, тем более что "нет ничего более великого в человеке, чем его
ум" [23].
Находим мы у этого философа и высказывания, носящие деистический характер, очень
похожие на аналогичные высказывания в "Опытах". Ближе всего к истине, говорит
он, те мудрецы, которые, созерцая величие Вселенной, восхищаясь могуществом ее
первопричины, не признают и не предписывают, никаких внешних форм ее почитания,
как учили пифагорейцы и другие выдающиеся философы.
132
Мы уже говорили о нападках Монтеня на разум, о его заявлении, что тот, кто
следует пирронизму, всего более восприимчив к вере. Все это повторяет за своим
учителем Шаррон, у которого еще более восторженные, чем у Монтеня, дифирамбы
разуму сочетаются с заявлениями, что разум человеческий "и для того, кто им
пользуется, и для других чрезвычайно опасное оружие" [24]; что скептицизм -
лучший путь к религиозной вере.
Монтень, деливший всех людей на три категории, писал, что немногочисленная
категория тех, кто решает все вопросы по своему собственному разумению и потому
отвергает владеющую массой слепую веру ("метисы", к которым он причислял и
себя), заслуживает наибольшего осуждения. Шаррон, который делит людей на две
категории, тоже говорит, что те, которые "сами себе присвоили право судить обо
всем и решать", впадают в "порок, гораздо больший и гораздо более суетный", чем
те, кто слепо верует [25], хотя из содержания "Книг о мудрости" явствует, что
автор сам принадлежит к этой категории. В отношении же подавляющего большинства,
приемлющего веру, даже не пытаясь задуматься над тем, заслуживает ли этого все,
что им внушают, Шаррон высказывается даже смелее, чем его учитель. Последний
пишет, что поведение верующих "в простоте душевной", слепо и бездумно,
заслуживает наибольшего одобрения. Шаррон же такое поведение характеризует как
"порок" и осуждает.
2. Шаррон и ортодоксы. Дамбская пишет, что в отличие от Монтеня, в высказываниях
которого царит гармония, для Шаррона характерны противоречия - в нем
сталкиваются "патетический проповедник-теолог с саркастическим скептиком" [26].
В действительности автор "Опытов" так же часто себе противоречит, как и его
ученик. Оба высказывали противоположные положения преднамеренно: они были
расчитаны на различных читателей. От сравнительно немногочисленных
гуманистически образованных и соответственно настроенных людей оба автора
ожидали, что они поймут и в той же или иной мере поддержат их смелые
скептические, рационалистические и антифидеистические идеи, что они также
должным образом поймут и нападки на разум, и фидеистические декларации.
Многочисленные же ортодоксально католические богословы, рассчитывали оба автора,
будут приветствовать пирронизм как отличное средство утверждения веры и борьбы
против ересей, прежде всего против протестантизма. Выше приводились высказывания
Монтеня, более или менее прозрачно дающие понять, что именно таковы были его
намерения. Но осуществление такого необычайного замысла требует незаурядного
мастерства. Одна из особенностей огромного дарования Монтеня заключалась в том,
что он был как бы рожден для реализации такого рода тонких и сложных
литературных замыслов, и он решил задачу, которую поставил перед собой, поистине
мастерски. Его ученик ничего подобного сделать не смог.
Современники отреагировали на противоречия, присущие произведению Шаррона,
гораздо быстрее и гораздо более бурно, чем на противоречивость "Опытов". Устные
и печатные обвинения в пропаганде безбожия (ставшие многочисленными и яростными
в отношении Монтеня лишь спустя 70-80 лет после первого издания "Опытов") были
предъявлены автору "Трех книг о мудрости" сразу после опубликования первого их
издания. Их автор был вынужден в подготавливаемое им второе издание этого
произведения внести ряд изменений и написать в защиту своего труда "Малый
трактат о мудрости". От преследований его (но не его произведение) спасло лишь
то, что он умер через два года после выхода в свет первого издания "Книг о
мудрости". Возмущенные теологи направили свои требования запретить печатание
второго издания этого сочинения в парижский городской суд, в дворцовую
канцелярию, в суд парламента, в тайный совет; их жалобы дошли даже до короля.
Трижды накладывался арест на авторскую рукопись и на отпечатанные листы
трактата. Только после длительной и упорной борьбы друзей Шаррона, добившихся
вмешательства в это дело главного королевского прокурора и тех теологов, на
поддержку которых Шаррон рассчитывал, второе издание его произведения через год
после его смерти было опубликовано.
Пьер Бейль, подробно описывающий борьбу, развернувшуюся вокруг "Книг о
мудрости", пишет, что ортодоксы не обрушились на Монтеня, так как он, "не следуя
никакой системе, никакому методу, нагромоздил и сшил на скорую нитку все, что
пришло ему на память. Но когда Пьер Шаррон, священник и теолог, задумал изложить
некоторые взгляды Монтеня в методично и систематически написанном трактате о
морали, теологи не оставили его в покое" [27].
Это объяснение верно лишь отчасти: не будучи теологом, Шаррон подчеркивал, что
труд его светский, а читателей, интересующихся богословскими вопросами, отсылал
(как мы видели) к теологам. Шаррон пытается следовать не только философии своего
учителя. Монтень, прежде чем опубликовать свою исполненную крайне смелых идей
"Апологию", проделал большую и крайне трудоемкую работу по переводу и изданию
объемистой (около 80 авт. листов) "Естественной теологии" Раймунда Себундского,
что должно было внушить тем, кто мог бы обвинить автора "Опытов" в ереси, что он
действительно защищает взгляды испанского томиста. Шаррон тоже за несколько лет
до опубликования "Книг о мудрости" издал книгу "Три истины", где утверждается,
что истинная религия - монотеизм, истинный монотеизм - христианство, а истинное
христианство - это католицизм. "Три истины" должны были показать религиозную
благонадежность Шаррона. Но, как и в "Апологии Раймунда Себундского", в этой
книге, прославляющей монотеизм, христианство, католицизм, содержатся
высказывания, весьма далекие и от первого, и от второго, и от третьего.
Так, в третьей главе "Трех истин" рассматривается "вид атеизма, занимающий
первое место, из ряда вон выходящий, ученый и всеобъемлющий", и о нем говорится,
что он "может пребывать лишь в душе необычайно сильной и мужественной", что
"необходимо обладать такой же и, может быть, большей силой и непреклонностью
души, чтобы отвергнуть веру в бога и решительно освободиться от нее, как и для
того, чтобы постоянно и прочно дер134
жаться веры. Эти противоположные крайности труднодостижимы и редко встречаются.
Но первая из них встречается еще реже, чем вторая. Все люди, занимающие среднее
положение, обладают посредственной силой и посредственной добродетелью, они не
могут отделаться от бога и тем не менее держатся за него трусливо и равнодушно.
В этой позиции пребывают почти все... [28].
Таким образом, "почти все" веруют из трусости. Очень малочисленны сильные духом
верующие, и очень редко встречаются обладающие наибольшей силой духа атеисты.
В "Трех истинах", как и в "Опытах", много внимания уделено беспощадной
жестокости, с которой одни христиане расправляются с другими. "Поистине странная
вещь христианская религия, которая, будучи единственной верной религией на свете
и владея истиной, открытой ей богом, должна была бы быть единой", а она
расколота на враждующие партии, "каждая партия смертельно ненавидит все прочие и
считает, что ей дозволено совершать против них любые акты вооруженной борьбы:
явление, которое не наблюдается в других религиях. Одним лишь христианам
разрешено быть убийцами, коварными людьми, предателями..." [29]. "Дружески
относиться к тем, кто принадлежит к противоположной партии, считается тягчайшей
провинностью. Все это многих возмущает, так как получается, что христианская
религия учит ненавидеть и преследовать" [30].
Таким образом, Шаррон старается и рассуждать и поступать, как Монтень. Если
"Книги о мудрости" были встречены несравненно более сурово, чем "Опыты", то это
в значительной мере было обусловлено тем, что замысел, мастерски выполненный
учителем, был гораздо менее умело реализован его учеником. В отличие от
содержания "Книг о мудрости", которое и в переносном, и в значительной мере в
буквальном смысле списано у Монтеня, форма шарроновского труда коренным образом
отличается от "Опытов". Последние представляют собой великое, бессмертное
произведение искусства, а сочинение Шаррона - это сухо, даже педантично
написанный ученый трактат, не имеющий ничего общего с художественной
литературой. Яркие образы, остроумные гиперболы, тонкая ирония, сочный
жизнерадостный юмор, трогательная непосредственность, даже задушевность речи
характеризуют мысли Монтеня. У Шаррона эти дерзкие мысли выступали обнаженно.
3. Скептицизм и наука. "Тетрада". Математика и естествознание развиваются в XVII
в., как известно, исключительно бурно. С момента опубликования Галилеем "Диалога
о двух великих системах" до появления "Математических начал натуральной
философии" Ньютона прошло лишь 55 лет, в течение которых увидели свет "Беседы и
математические доказательства, касающиеся двух новых отраслей науки" Галилея,
"Геометрия" и "Трактат о мире" Декарта, "Новый метод максимумов и минимумов", "О
скрытой геометрии и анализе неделимых и бесконечных" Лейбница, а также его
"Теория абстрактного движения" и "Новая физическая гипотеза". Поразительные
успехи "новой науки" производили сильное впечатление на умы и оказали глубокое
воздействие на философию века вообще, на скептическую мысль в частности.
В чем же выразилось это воздействие?
Попкин утверждает, что ренессансный "новый пирронизм", возникший в результате
Реформации "в качестве способа защиты католицизма" от протестантизма и
сосредоточивший свои усилия на дискредитации разума и чувственного опыта в
религии, первоначально не нападал на современную науку. А в условиях бурного
прогресса наук в конце XVI и в XVII в. "новые пирроники" выступили против
современной науки. Некоторые из них (Ламот Левайе, Патен, Сорбьер) выдвигали
скептические доводы, "чтобы подорвать моральные науки. Другие, как Маранде и
Гассенди, использовали пирронистское сомнение и новую информацию, чтобы
подорвать естественные науки" [31].
Несостоятельность утверждения, что "новый пирронизм" в XVI в. был не
антирелигиозным, а антипротестантским течением, достаточно ясно видна как из
того, что тогда "новыми пиррониками" были и протестанты (Кастеллион и
многочисленные его единомышленники), так и из того, что носители скептических
идей, формально не порвавшие с католицизмом (Эразм, Боден, Монтень, Шаррон)
подвергали католицизм столь же острой скептической критике, как и протестантизм.
Приведенные выше материалы с неменьшей очевидностью свидетельствуют, что
скептическая мысль названных гуманистов носила не фидеистический и
антиинтеллектуалистский (как утверждает Р. Попкин), а антифидеистический и
рационалистический характер.
Но верно ли, что в следующем столетии роль деятелей, именовавшихся "учеными
пиррониками" (pyrrhoniens erudits), заключалась в подрыве и дискредитации наук?
Четверка друзей, так называемая "Тетрада", получившая благодаря своим
скептическим идеям большую известность, особенно в первой половине XVII в.,
состояла из Пьера Гассенди, Франсуа Ламота Левайе, Эли Диодати и Габриэля Ноде.
Постоянно стремясь познакомиться со всеми последними достижениями крупнейших
ученых Европы, налаживая связи между ними, Диодати неоднократно с этой целью
навещал ученых Англии, Голландии, Германии, чаще всего - Италии, где Галилей
через посредство Диодати переписывался со своими зарубежными коллегами, прежде
всего с Гассенди. Диодати готовил перевод "Диалогов" Галилея на французский
язык. Он вступал в личный контакт не только с Галилеем, но и с Кремонини и Гуго
Гроцием, с Гюйгенсом, Бэконом и Гоббсом. "То был, - отмечает Б. Э. Быховский, -
настоящий эмиссар "Республики ученых"" [32]. Врач Ноде, которого II. Бейль
считал одним из самых образованных людей его времени, был автором многочисленных
научных трудов по медицине, фармакологии, истории, военному делу и по
политическим вопросам, трудов, в которых вскрывались нелепость и вредность
всякой мистики, всякой веры в сверхъестественное и отстаивалось рациональное
научное понимание действительности. Познания и научные интересы Фр. Ламот
Левайе были исключительно обширны. Пятнадцатитомное собрание его сочинений
содержит наряду с работами по вопросам философии, этики, логики труды по
истории, географии, по проблемам искусства. Этот скептик не только не отвергал
научные знания, но усиленно занимался науками. Он рассматривал свой пирронизм
как концепцию, способствующую успешности научных исследований, и назвал одно из
главных своих произведений - "Рассуждение, показывающее, что сомнения
скептической философии весьма полезны в науках". И Ноде, и Диодати, и Ламот
Левайе проявляют горячий интерес к рождающейся в их время науке Нового времени,
высоко ее ценят и всячески стараются помочь тем, кто эту науку разрабатывает. То
же следует сказать о принадлежавших к ближайшему окружению Гассенди его друзьях
- Ги Патене и Самюэле Сорбьере.
Сам же Гассенди, профессор математики королевского коллежа в Париже, был одним
из крупнейших ученых своего времени. "... Его влияние на науку было очень
велико... он был известным астрономом - первым, кто изучил паргелии (ложные
солнца) и северное сияние" [33], первым, кто наблюдал предсказанное Келлером
прохождение Меркурия через диск Солнца. Он опубликовал совместно с Ферма работу
"Об ускорении при падении тяжелых тел" многое сделал для утверждения созданного
Галилеем учения о движении, провел ряд экспериментов, подтверждающих это учение,
из которых, как справедливо отмечает А. Койре, особенно важен эксперимент,
поставленный Гассенди в 1641 г. в Марселе для проверки мысли Галилея об
инерциальном характере движения, эксперимент, по сути дела предвосхищающий
сформулированный позднее Ньютоном первый закон механики [34]. Р. Фрере, отмечая,
что Гассенди "был ученым, активно способствовавшим ... развитию новых наук" в
XVII в., подчеркивает, что для успехов этих наук (прежде всего - новой механики)
большое значение имели выработанные Гассенди "ясные формулировки великих
принципов новой физики и в особенности первая формулировка принципа инерции"
[35].
Таким образом, Гассенди был одним из активных участников научной революции. Не
презрение, не равнодушие вызывает у него и близких к нему "новых пирроников"
наука, а горячий интерес и исполненные оптимизма надежды.
Но правомерно ли с их стороны называть себя "новыми пиррониками"? В первом
известном нам письме Гассенди (адресованном А. дю Фор де Пибрак в 1621 г.) он в
такой последовательности перечисляет авторов, которых выше всего ценит: Монтень,
Шаррон, Жюст Липс, Вивес, Пико делла Мирандола, Раме, а из древних - Цицерон,
Сенека, Гораций, Лукиан, Лукреций, Секст Эмпирик. В первом произведении философа
- "Парадоксальных упражнениях против аристотеликов" (1624) - сообщается, что в
автора "вселило мужество" чтение Вивеса "и моего друга Шаррона", Раме, Пико, и
многократно подчеркивается, что автор разделяет взгляды античных "академиков и
пирронистов". Здесь одобряются самые крайние положения древних скептиков: и
требование "выработать в себе умение говорить как против, так и в защиту всего
чего угодно" [36], и даже агностический тезис - "все непознаваемо" [37]. Но
когда автор раскрывает смысл, вкладываемый в понятие "пирронизм", то
оказывается, что в его трактовке эта концепция отвергает не подлинно научное
знание, а лишь авторитаристскую псевдоученость. Ни здесь, ни в других
произведениях Гассенди скептической критике вовсе не подвергаются (вопреки
утверждению Попкина) ни Коперник, ни Кеплер, ни Галилей, ни кто-либо другой из
творцов "новой науки". Объект этой критики люди, которые "настолько убеждены в
том, что истина уже давно обретена, что уже больше не заботятся об ее отыскании"
[38]. Гассенди язвительно высмеивает тех, которые отказались от нелицеприятного
сопоставления взглядов их кумира со взглядами других мыслителей и - что еще
важнее - "не веря в свои собственные силы ... забросили исследование вещей" и
ограничиваются лишь комментированием сочинений авторитета. Свобода мысли -
условие существования подлинной философии: "Если бы я не мог пользоваться этой
свободой в моих философских исследованиях, то предпочел бы вовсе не заниматься
философией" [39]. Подчинять свой ум уму другого - недостойно философа. "...
Настоящий философ не должен быть в плену какого-либо мнения, а должен оставлять
за собой свободу поисков чего-то более близкого к истине" [40].
В первой работе Гассенди защищается новаторство и опровергается традиционное
убеждение (владевшее также умами ряда ренессансных мыслителей), что абсолютно
верное и всеобъемлющее знание во всех областях было раз навсегда достигнуто
мудрыми мыслителями древности. Все древнее, возражает Гассенди, было когда-то
новым, а то, что ныне ново, будет для наших отдаленных потомков древним. Хотя в
любую эпоху люди знают лишь ничтожную часть того, что хотят знать, и знания их
исполнены заблуждений, но с течением времени многие из этих заблуждений
изживаются, количество и точность знаний шаг за шагом возрастают. "Позднейшие
умы имеют возможность блеснуть ярче своих предшественников: с одной стороны, они
могут знать все то, что было исследовано до них, с другой - они могут на
основании опыта благодаря собственным размышлениям прибавить к этому кое-что
новое" [41].
Среди историков философии имеет хождение взгляд, что Гассенди придерживался
скептических идей лишь в ранний период своей деятельности, когда писал
"Парадоксальные упражнения", что позднее он от этих идей отошел [42]. Между тем
и в написанных через 20 лет после "Парадоксальных упражнений" "Новых возражениях
против метафизики Декарта" Гассенди решительно защищает воззрения греческих
скептиков (как он их понимает) и доказывает, что Декарт - догматик, исполненный
предрассудков и объявляющий недостоверным существование реального мира, того,
"что непосредственно воздействует на наши чувства" и существование чего
"очевидно". Скептики же отнюдь не ставят под сомнение реальную действительность.
Что касается познания, то "сомнения скептиков касались вещей действительно
недостоверных", "они остались свободными от каких бы то ни было предубеждений и
сохранили полную свободу суждений" [43].
4. Скептицизм Гассенди. Гносеологическая проблематика. Конечно, в интерпретации
Гассенди доктрина греческих скептиков отличается от той, какой она была в
действительности. Но взгляды, излагаемые им при этом, позволяют понять
особенности его собственного скептицизма.
"...При оценке очевидных вещей, - пишет он, - таких, которые доказываются
геометрически, - никто из них не сомневался в этих вещах" [44]. Греческие
скептики, по словам Гассенди, не выступали и против научных гипотез, поскольку
они помогают понять и предвидеть явления природы; они критиковали гипотезы лишь
в той мере, "в какой каждая из них рассматривалась своим автором как незыблемая,
подлинно верная и естественная, при том, что гипотезы противоположного
характера, которые как будто бы не могли быть такими же истинными, служили
доказательству и предсказанию тех же явлений" [45]. Цель скептиков заключалась
не в том, чтобы "опрокинуть эти гипотезы", а в том, чтобы обличать "заносчивость
и хвастовство догматиков". Наконец, в первой части своей "Системы философии"
(Syntagma philosophicum) - в "Логике" - Гассенди, строящий свою систему на
принципах Эпикура, заявляет, что, хотя обычно "не совсем без оснований" Эпикура
относят к догматикам, на самом деле "он один больше всех приблизился к
скептицизму" [46]. В доказательство этого он приводит формулировки Эпикура,
свидетельствующие, по его мнению, о скептическом характере Эпикуровой философии.
В "Логике" скептикам уделено много внимания и места, и хотя автор отмечает, что
в некоторых отношениях с ними расходится, он все время подчеркивает, что в общем
является их единомышленником. Скептицизм (разумеется, своеобразный, отличный от
античного скепсиса) содержится во всех его сочинениях, на что обратили внимание
некоторые современные исследователи, отмечающие, что "по существу отношение или
отношения Гассенди к скептицизму вовсе не подвергались эволюции" [47]. Более
осторожные формулировки в поздних его работах и "скептические мотивы, столь
явственные особенно в первой работе Гассенди, - справедливо отмечает Б. Э.
Быховский, - объясняются не якобы притупляющей их последующей эволюцией, а теми
возможностями, которые были доступны ему в анонимной работе" [48].
Отличие воззрений этого философа и от античного скепсиса, и от скептицизма
"новых пирроников" предшествующего столетия было обусловлено не только
эпикурейской сущностью его доктрины, но и возникновением опытного естествознания
нового времени, в создании которого сам Гассенди принимал участие. Взгляды
Эпикура интерпретируются в трактатах Гассенди с позиций философа и ученого XVII
в., которому близка бэконовская трактовка значения в познании опыта и
рациональной обработки его резуль139
татов. Вместе с античными пиррониками Гассенди говорит, что в отличие от
очевидного, вполне доступного нашему познанию, неочевидные сведения, имеющиеся у
нас о действительности, составляют лишь ничтожно малую часть того, что нам надо
знать, переполнены заблуждениями, и только догматики могут приписывать столь
сомнительным сведениям несомненность. Но характерный для Санкеза и Монтеня
гносеологический оптимизм в "Логике" Гассенди конкретизируется и детально
разрабатывается.
В трояком виде, пишет он, выступает перед нами неочевидное: это либо нечто, повидимому,
совершенно неочевидное, например ответ на вопрос, четно или нечетно
число звезд (1); либо неочевидное, которое может быть познано через посредство
очевидного, "указующих знаков", например видимое выделение пота позволяет узнать
о существовании невидимых пор тела (2); либо то, что до поры до времени остается
неочевидным, но с развитием научных исследований становится очевидным (3). Секст
и его единомышленники, как мы видели, решительно отвергали агностицизм
"академиков". Гассенди тоже говорит: "Хотя я не стану утверждать на манер
академиков, что истина вещей непознаваема, однако считаю возможным утверждать,
что до настоящего момента она не познана" [49].
Во вт
...Поділитися у соцмережах
