Жанр: Философия
Скептицизм в философии
... Агриппа и Санкез, утверждая,
что в природе все совершается естественно, доказывали, что в действиях людей,
обвиняемых в сношениях с нечистой силой, на самом деле ничего
сверхъестественного нет. Вопроса о свехъестественных явлениях, приписываемых
христианством вмешательству божественных сил, чудесных исцелениях, небесных
голосах, услышанных избранниками неба, и т. п. они не касались. В "Опытах" же
эти явления, вера в чудесность которых является существенной составной частью
христианской религии на протяжении всей ее истории, рассматриваются весьма
обстоятельно.
103
Каждый человек и каждый народ, пишет Монтень, называют явления чудесными и
сверхъестественными в меру своего невежества. Так дело обстоит и с христианами.
В их глазах знаком сверхъестественности, "знаком божества больше всего отмечено
то, чего мы не понимаем. Для христиан встретить невероятное явление - повод для
веры" [59]. Так как такое явление поражает их своей необычностью, так как они не
знают его естественных причин, они решают, что у него вовсе нет таких причин,
что оно противоречит природе, что перед ними - нечто сверхъестественное, чудо.
"Чудеса возникают лишь в меру нашего невежества относительно природы, но самой
природе чудеса не свойственны" [60]. Как только мы, отказавшись принимать на
веру рассказы о чудесах, исследуем обстоятельства, при которых произошло
событие, именуемое чудесным, мы убеждаемся, что оно имеет вполне естественные
основания и вовсе природе не противоречит. "На самом деле, что бы ни произошло,
все совершается согласно природе", естественно [61].
"Я видел рождение многих чудес моего времени", - говорит Монтень. Достаточно,
чтобы каких-нибудь людей из-за их невежества какой-то факт очень поразил, чтобы
они сочли себя свидетелями чуда. Когда они начинают делиться своим открытием с
другими, обнаруживается, что некоторые места в их рассказе вызывают недоверие
слушателей. Так как каждый из таких "свидетелей чуда" "почитает делом
благочестия" убедить других, что чудо действительно имело место, он "прибавляет
к рассказу кое-что собственного сочинения в той мере, в какой, как он видит, это
необходимо, чтобы устранить возражения" [62]. Так поступают не только те, от
которых пошел слух о чуде, но и те, кто передает слух дальше. Вера в чудо
первоначально "овладевает простаками, от них она распространяется, поддержанная
множеством поверивших в это чудо и древностью свидетельства о нем, на людей
более тонкого ума. Но что касается меня, то в чем я не верю одному, я не поверю
и сотне, и я не сужу о справедливости мнения на основании его возраста" [63].
Последнее замечание показывает, что наш скептик решительно отвергает чудеса, не
только "родившиеся в его время". Свою позицию относительно чудес он выражает
довольно ясно. "Я нахожу почти всегда в таких случаях, что надо было бы сказать:
их вовсе не существует. И я бы часто прибегал к такому ответу, но не
отваживаюсь" [64]. Впрочем, несколькими страницами ниже он "отваживается": "Мне
кажется, что простительно не верить в чудо по крайней мере постольку, поскольку
ему можно дать естественное, а не чудесное объяснение" [65].
6. Отношение к науке. Жажда знаний - характерная черта Монтеня, не только
старавшегося максимально расширить и углубить свои познания, но и самостоятельно
разобраться в возникающих вопросах, найти свое решение этих вопросов. Вопреки
распространенному среди историков философии мнению, что Монтень
"ровно ни о чем не высказывает никакого окончательного суждения" [66], он прочно
придерживается по ряду вопросов весьма определенных взглядов. "...Самыми
прочными и самыми существенными мыслями, - говорит он, - оказываются те,
которые, как говорится, родились вместе со мной: они естественны, они целиком
мои. Возникшие в сыром и примитивном виде, они были созданы мною смело и крепко,
но были несколько смутны и несовершенны" [67].
Позднее, прибавляет философ, он их обосновал и укрепил, ознакомившись с мнениями
древних авторов, "с которыми он согласен" [68], и это укрепило в нем сознание
его правоты. Монтень гордится своей "способностью доискиваться истины, какой бы
она ни оказалась, этим вольным складом ума, который не мирится с подчинением
своих убеждений кому бы то ни было" [69].
Такую позицию не мог занять человек, махнувший рукой на поиски истины, как на
дело безнадежное, и отказавшийся от попыток выработать себе какие-нибудь твердые
убеждения. Это свободолюбивый ум, не желающий покориться интеллектуальному
насилию и упорно добивающийся истины, самостоятельно вырабатывающий свои
взгляды.
Сурово осуждая схоластические диспуты, в которых каждый добивается не истины, а
победы, не брезгуя самыми недобросовестными средствами, Монтень высоко ценит
основанную на основательной аргументации свободную дискуссию. Когда мне
противоречат, говорит он, это возбуждает у меня не гнев, а живейший интерес:
ведь в этих возражениях, возможно, содержится истина. Поэтому, заявляет философ,
он приветствует истину, в чьих бы руках он ее ни обнаружил, лишь бы только ему
ее "не предписывали чересчур повелительно и насильственно". Его скепсис,
разъясняет он, направлен не против науки, а только против ее извращения
схоластами. "Кто не почувствует недоверия и не усомнится в их способности
принести какую-нибудь серьезную пользу для жизни, наблюдая, что они у нас собой
представляют?" [70]. Неспособность подойти самостоятельно, критически к бездумно
заученным формулам и догмам, надменность схоластов, уверенных, что наука
сводится к экзегетике, которой они всецело поглощены, - вот что возмущает
Монтеня. "В противоположность тем случаям, когда упрямство и самонадеянность
наполняют тех, кому они свойственны, радостью и самоуверенностью, разум делает
вас постоянно недовольным собой и встревоженным" [71]. "Недовольство собой и
встревоженность", критическое отношение к каждому добытому познанием результату
- вот важнейшая особенность подлинной науки, позволяющая ей достигать
достоверных знаний. К этой науке автор "Опытов" относится с таким же уважением,
как и Санкез. "Я, - пишет он, - люблю и почитаю знание, как и тех, кто им
обладает. При правильном употреблении это самое благородное и могущественное
приобретение людей" [72]. В руках подлинных исследователей наука - величайшее
завоевание человечества; в руках схоластов - это пустое, смехотворное занятие.
По образному выражению Монтеня, в первом случае наука - скипетр, во втором -
шутовская погремушка.
Взгляд, считающий истинное знание для нас принципиально недостижимым, возник,
говорит Монтень, в качестве естественной реакции на "бесстыдство тех, которые
вообразили, что им известно все". "Высокомерие тех, которые приписывали
человеческому разуму всесилие, вызвало из досады и чувства противоречия у других
мнение, что он бессилен: одни в отрицании (достижимости) знания доходят до такой
же крайности, как другие в его утверждении" [73]. Автор "Опытов", таким образом,
отвергает агностицизм, видя в нем взгляд, "впадающий в крайность". Монтень
считает, что хотя всего мы, разумеется, не знаем и не можем знать, но, отбросив
лишенные разумных оснований догмы и исследуя не книги, а факты, мы о многом
можем приобрести достоверные знания.
Отказ от пустого умозрения и возвращение на твердую почву фактов - таков, по
Монтеню, путь, ведущий к истинному знанию. Не из произвольно постулируемых
принципов должны дедуцироваться истины науки; они должны выводиться из фактов,
доставляемых опытом. Здесь нас тоже ждут трудности, поскольку в действительности
нет абсолютно тождественных фактов: индуктивное заключение от фактов,
встречающихся в опыте, ко всем прочим аналогичным фактам всегда рискует
оказаться ошибочным [74]. И все же опытом необходимо пользоваться. "Нет более
естественного стремления, чем жажда знания. Мы испытываем все средства, какие
могут привести нас к познанию. Если разума оказывается для этого недостаточно,
мы прибегаем к опыту... который является средством более слабым и менее
почтенным. Но истина - столь великая вещь, что мы не должны пренебрегать ни
одним из путей, ведущих к ней" [75]. Во избежание ошибочных обобщений, выводимых
из опыта, не следует сводить познавательную деятельность к пассивному собиранию
опытных данных. Надо отбирать среди них наиболее достоверные, критически
относясь к сведениям, доставленным опытом. "Недостаточно накапливать опыт, нужно
его взвесить и рассортировать, чтобы извлечь те доводы и выводы, которые из него
следуют" [76].
Многие авторы, тем не менее, отождествляют скептицизм Монтеня с агностицизмом.
Г. Лансон, например, пишет, что, по Монтеню, "человек не может познать ни одной
вещи в себе... все наши знания... суть лишь представления, обусловленные нашей
физической и духовной организацией" [77]. А. Крессон находит, что Монтень явился
первым мыслителем, выдвинувшим тезис, что мы можем притязать лишь на "идеи
полезные, поскольку мы не можем достичь достоверного знания идей истинных",
вследствие того, что наши орудия познания всегда останутся бессильными дать
знания, соответствующие действительности [78].
Между тем в "Опытах" говорится нечто прямо противоположное: "То, что осталось
неизвестным одному веку, разъясняется в следующем столетии... науки и искусства
не отливаются сразу в готовую форму, но образуются и развиваются постепенно
путем повторной многократной обработки и отделки... Так вот и я не перестаю
исследовать и испытывать то, чего не в состоянии открыть собственными силами;
вновь и вновь возвращаясь все к тому же предмету и поворачивая и испытывая его
на все лады, я делаю этот предмет более гибким и податливым, создавая таким
образом для других, которые последуют за мной, более благоприятные возможности
овладеть им... То же самое сделает и мой преемник для тех, кто последует за ним.
Поэтому ни трудности исследования, ни мое бессилие не должны приводить меня в
отчаяние, ибо это только мое бессилие" [79]. Здесь решительно провозглашается,
что ограниченность знаний, добытых в данное время, вовсе не означает, что
человечеству достоверные знания вообще недоступны. "Бессилие разума", о котором
говорится в некоторых местах "Апологии", оказывается лишь ограниченностью
познавательных возможностей отдельного человека и отдельной эпохи.
Нельзя не согласиться с Л. М. Кесселем, указывающим на "веру Монтеня в вечно
поступательное движение нашего познания", на признание им безграничных
возможностей познания, на то, что монтеневское "отрицание "вечных истин" отнюдь
не исключает суверенного значения познания" [80].
К мысли о том, что в ходе развития познания преодолевается ограниченность
отдельных ученых, отдельных поколений, Монтень возвращается в третьей книге
"Опытов". "Когда мы ограничиваемся тем, чего достигли в погоне за знаниями
другие или мы сами, то эта удовлетворенность достигнутым вызывается лишь нашей
индивидуальной слабостью. Более искусный охотник за знаниями не удовлетворится
этими достижениями. Для того, кто вслед за нами займется этим, да и для нас
самих, всегда остается большое поле исследования и возможность искать для него
пути... Когда исследователь удовлетворяется достигнутым - это признак
близорукости ума или его утомления" [81]. И здесь перед нами мысль, что ни один
этап процесса развития познания нельзя считать последним, что недостатки знания
преодолеваются сменяющими друг друга поколениями, каждое из которых, опираясь на
достижения своих предшественников, дополняет их и исправляет. Вместе с тем здесь
показывается тормозящая прогресс познания роль любой попытки объявить
результаты, полученные на каком-нибудь этапе развития знания, окончательными,
почить на лаврах догматизма.
Поэтому многие серьезные исследователи отмечают отрицательное отношение Монтеня
не только к агностицизму, но и к "эпохе" греческих пирроников и защиту им науки,
опирающейся на опыт и разум [82].
7. О присущих "Опытам" противоречиях. Как же объяснить нападки на познавательные
способности человека, особенно агрессивные во второй части "Апологии"? Неужели
мыслитель такого калибра не замечал глубоких противоречий, содержащихся в его
рассуждениях?
Вот как, нам представляется, можно ответить на этот вопрос.
В рассматриваемую нами бурную эпоху крушение взглядов, безусловная истинность
которых считалась несомненной в течение ряда столетий, естественно толкало к
выводу: если даже самые достоверные положения оказались ошибочными, значит
истинность всех вообще наших знаний следует поставить под вопрос или даже
признать, что все они определенно не соответствуют действительности.
Требуя отказа от взглядов, слепо принятых на веру, и предоставления всех
вопросов на суд разума; отказа от книжной учености и замены беспочвенного
умозрения непредубежденным опытным рациональным исследованием действительности,
передовые умы XVI в. пролагали дорогу науке Нового времени. Но за три века до
того, как созрели условия для создания материалистической диалектики, отрицание
образа мышления, царившего тысячу лет, неизбежно приобретало (несмотря на
отдельные диалектические идеи, к которым приходили крупнейшие умы этого времени)
односторонний, антидиалектический характер. Отсюда заявления, подрывающие
доверие к разуму, к показаниям органов чувств, ко всем нашим знаниям. Отсюда
санкезовское "ничего неизвестно", монтеневское "что знаю я?" и все вообще
высказывания представителей скептической мысли века, направленные против
познавательных способностей человека, находящиеся в кричащем противоречии с их
решительной борьбой против фидеизма, за свободу мысли, за рациональное научное
знание. В этом отношении данное противоречие носит здесь непреднамеренный
характер. Обращая против догматизма все доводы, заимствованные у греческих
пирроников, Монтень, увлекаемый этой аргументацией, с которой он, не владея
диалектикой, не в состоянии сладить, заходит чересчур далеко, гораздо дальше,
чем это входило в его намерения, и... вступает в противоречие с самим собой.
Но, с другой стороны, противоречие, о котором идет речь, было введено в "Опыты"
также и сознательно.
Свою безграничную преданность христианству свидетельствовали и Доле, и Боден, и
Ванини; антихристианские убеждения которых ни у кого в наше время не вызывают
сомнений. Иначе и не могло быть в эпоху, о которой один из лучших ее знатоков,
А. Бюссон, пишет: "В XVI веке, в сущности, невозможно было писать все, что
думаешь" [83]. Даже неотомист М. Дреано, доказывающий, что Монтень и другие
скептики XVI в. были апологетами и лучшими союзниками церкви в ее борьбе против
тех, кто нападал на веру с позиций рационально обоснованного знания, признает:
"Несомненно, желание быть напечатанным во Франции, в католической стране, могло
в эту пору заставить автора вуалировать свою мысль и говорить ортодоксальным
языком", ибо "даже самые незначительные слова могли повлечь за собой неприятные
последствия" [84].
В этих условиях ренессансные мыслители, стремившиеся к тому, чтобы их мысль
дошла до читателей, должны были соблюдать большую осторожность. "Где не могли
высказывать ее прямо, одевали ее в маскарадное платье, облекали аллегориями,
прятали под условными знаками, прикрывали тонким флером, который для зоркого,
для желающего ничего не скрывал, но скрывал от врага: любовь догадливее и
проницательнее ненависти. Иногда они это делали, чтобы не испугать робкие души
современников; иногда - чтобы не тотчас попасть на костер... Надобно было
хитрить [85].
От взгляда внимательного читателя не могут скрыться разбросанные в разных местах
"Опытов" признания, что их автор вынужден прибегать к недомолвкам, говорить не
все, что ему хотелось бы сказать. Мои рассуждения, заявляет он, "часто заключают
в себе семена лежащих вне моей темы более богатых и более смелых мыслей, и
нередко это их побочное содержание звучит более соблазнительно для меня, не
желающего здесь более о них распространяться, и для тех, у кого слух устроен так
же, как у меня" [86]. А распространяться относительно таких мыслей философ не
хочет: ему это не сулит ничего хорошего. Ведь ему не избежать суровой кары, если
б он стал излагать откровенно все, что думает [87]. Обстоятельства, условия, в
которых он живет, накладывают на него "особого рода обязанность - высказываться
лишь наполовину, говорить неясно и несогласно" [88]. Он вынужден поэтому
высказывать не все, что он считает истиной, а лишь ту часть этой истины, на
опубликование которой он решается, исходя из соображений безопасности [89].
Более того, Монтень признается, что нередко ему приходится высказывать и такое,
во что он вовсе не верит [90]. Ведь все философские школы разрешают своим
сторонникам, "поскольку они хотят жить, следовать множеству требований, которые
для них непонятны, неприемлемы и с которыми они вовсе не согласны" [91].
Монтень довольно часто следует, по крайней мере по форме, примеру греческих
пирроников, которые для обоснования своего тезиса о равносильности
противоположных утверждений приводили аргументы и за, и против всех обсуждаемых
ими воззрений. На деле в "Опытах" обстоятельная и страстная защита смелых идей
звучит весьма убедительно, а противопоставляемые им лояльные заявления при всей
своей категоричности подкрепляются лишь призывом к смиренной покорности
предписаниям церкви.
Постоянно дискредитируя иррационализм и фидеизм, Монтень заверяет, что его
пирронизм - фидеистическое учение; удары, наносимые религиозному мировоззрению,
изображаются как богоугодное дело: они должны внушить тем, кто стоит на страже
ортодоксии, что "Опыты" - произведение, в котором скептическая аргументация
служит защите традиционных верований. Такие произведения публиковались в XVI в.,
хотя и не были типичными для скептической мысли века. А те, чей "слух устроен"
так же, как слух Монтеня, его поймут верно.
Как писатель Монтень создал литературный жанр эссе (получивший название от его
"Опытов") - свободного, намеренно избегающего педантичной систематичности
обсуждения рассматриваемых в произведении вопросов. В книге, менее всего похожей
на философский трактат, жанр эссе доведен до совершенства. Тут, где explicite
царит "художественный беспорядок", мозаичность, противоречивые высказывания,
implicite содержатся вполне определенные, тщательно продуманные взгляды, которых
автор придерживается весьма твердо [92].
Несмотря на мастерство, с каким в "Опытах" вуалируется смелость автора,
репрессии на это произведение обрушились: в 1670 г. король запретил печатание
"Опытов", а в 1676 г. римские инквизиторы включили их в "Индекс".
Однако в том, что эти репрессии были предприняты со значительным запозданием,
некоторые ученые усматривают доказательство того, что и сам Монтень, и все его
современники ничего "подрывного" в "Опытах" не видели. Факты опровергают это
мнение. Через четыре года после смерти Монтеня вышли "Diversites" Ж.-П. Камю, в
которых автор защищал нашего скептика от обвинений в неверии, откуда явствует,
что такие обвинения раздавались тогда не так уж редко. 30 лет спустя, став
епископом, Камю решительно осудил опасные взгляды скептика, которого в молодости
защищал. Проповедник королевы Буше в книге "Победа христианства" (1628) тоже
осуждал "Опыты", предупреждая читателей, чтобы они остерегались яда безбожия,
содержащегося в "Опытах". Такое же обвинение предъявляют Монтеню в своих книгах
аббат Котен (1629), иезуит Баго (1645), Курар (1645), Бальзак (1657). В середине
XVII в. обвинения Монтеня в неверии стали так многочисленны, что Г. Беранже
издал книгу "Ответ на многие оскорбления и издевки, направленные против Монтеня"
(1667). Специально исследовавший этот вопрос М. Дреано отмечает, что тогда
"некоторые больше не отваживались публично признать себя защитниками Монтеня"
[93].
8. Социальная роль христианства. Монтень признает, что, так сказать,
теоретически религиозное учение христиан предъявляет к ним высокие моральные
требования, но считает, что, как правило, они, в отличие от последователей
других религий, на деле ведут себя в высшей степени аморально. "Хотите убедиться
в этом? Сравните наши нравы с нравами магометанина или язычника - и вы увидите,
что мы окажемся в этом отношении стоящими ниже их" [94]. Очень ярко противоречие
между теорией христиан и их практикой обнаруживается в происходящей во Франции
борьбе между двумя религиозными лагерями. Мысли, чувства, поступки лигистов и
гугенотов, объявляющих себя последователями учения, предписывающего людям любить
друг друга, исполнены ненависти. "Никакая вражда не может сравниться с
христианской" [95]. Для сторонников обоих течений христианства религия - лишь
средство достижения своих честолюбивых и корыстных интересов. Если отобрать тех
людей, которые сражаются только из религиозного рвения, то в целой армии таких
людей найдется так мало, что из них и роты не составишь.
"Наша религия создана для искоренения пороков, а на деле она их покрывает,
питает и возбуждает" [96]. Этот свой тезис Монтень относит не только к своей
стране и к своему времени. Он страстно обличает зверства, совершенные
европейцами во имя христианства в Новом свете, массовые расправы с евреями
Испании и Португалии, учиненные во имя этой религии в XV в. На заре истории
христианства, когда с этой религией стало считаться государство, "рвение к ней
вооружало довольно многих против языческих книг, от чего ученые понесли ни с чем
не сравнимый ущерб; полагаю, что эти бесчинства причинили науке гораздо больше
вреда, нежели пожары, произведенные варварами" [97]. Ни одного полного
экземпляра "Анналов" Тацита не пощадили ревностные христиане "по причине пяти
или шести ничтожных замечаний, противных нашей вере. Эти люди повинны также в
том, что, не колеблясь, расточали лживые похвалы всем без исключения
императорам, стоявшим за нас, и огульно осуждали действия и поступки тех из них,
которые были против нас, как это нетрудно увидеть на примере императора Юлиана,
прозванного Отступником" [98]. На самом деле Юлиан ничего худого своим подданным
вообще и христианам в частности не делал и лишь призывал нетерпимых христиан к
веротерпимости. Неправда также, будто, чувствуя приближение своей кончины, он
воскликнул: "Ты победил, Назареянин!" Независимо от того, хорошо ли справился
Монтень со своей задачей как историк, заслуживает быть отмеченным, что он
старается исследовать данный вопрос объективно, научно.
9. Психофизическая проблема и вопрос о бессмертии души. Монтень довольно
обстоятельно обсуждет психофизическую проблему, выдвигая и отстаивая тезис: не
дух господствует над телом, а тело и внешние воздействия, которым оно
подвергается, господствуют над сознанием, в том числе и волей человека. Он
утверждает, что не только патологические изменения в теле вызывают глубокие
изменения в сознании, но и что духовная жизнь нормального здорового человека
определяется состоянием его тела: вместе с ним она возникает, вместе с ним и в
зависимости от него развивается, вместе с ним приходит в упадок и деградирует.
Хотя эта точка зрения явно противоречит христианскому вероучению, Монтель пишет,
что многие христианские авторы "вместе с Эпикуром и Демокритом, мнения которых
по этому вопросу были наиболее приняты, считают, что жизнь души разделяет общую
участь человеческих вещей, в том числе и жизни человеческой: душа рождается лишь
когда рождается тело, ее силы растут с ростом сил телесных, она обнаруживает
слабость в детстве, с течением времени достигает зрелости и силы, а затем
наступает ее упадок и наконец - дряхлость" [99].
Из такого понимания отношения между телом человека и его сознанием естественно
следует вывод о невозможности бессмертия души. Приходят ли "Опыты" к данному
выводу?
Б. Гретюзан пишет, что Монтень останавливается перед вопросом о бессмертии души,
считая его неразрешимым, "оставляя этот вопрос открытым" [100]. Некоторые ученые
считают, что в бессмертии души Монтень не сомневался. Обратимся к "Опытам", где
обсуждение проблемы бессмертия души занимает несколько десятков страниц. В
первой книге автор присоединяется к цитируемой им мысли Лукреция об иллюзорности
представления человека, что "нечто его переживет", и заявляет: "Там, где жизнь
кончается - она кончается вся, целиком" [101]. Особенно всесторонне данная тема
рассматривается во второй книге, где Монтень описывает и внимательно анализирует
свои переживания, когда, свалившись с лошади, надолго потерял сознание. Он
всегда считал, пишет он, что всякий человек, потерявший сознание, получает
возможность "увидеть подлинный и неприкрашенный лик смерти". Когда мы пребываем
в обмороке или глубоком сне без сновидений, "природа показывает нам ту вечность,
которая ожидает нас после этой жизни" [102]. Но прежде не было случая проверить
это мнение. "Теперь, после того, как я сам испытал это состояние, у меня нет
сомнений, что до сих пор я правильно судил о нем" [103]. В "Апологии" бессмертие
души опровергается пространно и систематически в полемике с Платоном. Доводы
сторонников бессмертия души (что вера в него побуждает людей избегать пороков и
что, утратив эту веру, мы лишились бы дорогих нам надежд), не доказывают ее
бессмертие, а лишь указывают цели, ради которых ее бессмертие было придумано.
Имеет ли этот вымысел благую или дурную цель, он во всяком случае остается
вымыслом. Вывод Монтеня гласит: бессмертие души "не вытекает ни из того, чему
учит природа, ни из того, чему учит разум" [104].
Аналогичные мысли излагаются и в третьей книге, во второй главе которой
утверждается, что "человек и расцветает весь, целиком, и погибает весь, целиком"
[105] - положение, выдвигаемое и обосновываемое и в двадцатой главе этой книги
[106].
10. "Наша мать-природа". Отношение между сознанием и бытием рассматривается в
"Опытах" и в более широком аспекте, как отношение между человеческим духом и
всей природой вообще, а не только природой нашего те
...Поділитися у соцмережах
