Жанр: Мемуары
Встречи с ПРОШЛЫМ
...авнодушен, как и вся семья. Осенью 1884 года мы тронулись в Петербург втроем:
отец, мать и я. С тех пор мы жили неразлучно с матерью до ее смерти.
1884-1894
В Петербурге было очень неуютно: маленькая квартира на дворе, болезнь отца,
операция, обязательное хождение по родственникам, неудачи в гимназии, темнота,
шарманки по дворам — все наводило на меня непередаваемое уныние. Жили мы первый
год на Моховой, потом все время на Васильевском. Мы часто видались с
Мясоедовыми, дочь которых стала теперь моей единственной подругой. Я плохо помню
это время. Отец, переехавши на большую квартиру, умер, поссорившись перед
смертью с тетей. Я помню, как он умирал. Мама, устав, легла соснуть; у постели
сидела прислуга; я читал
Ниву
, где говорилось, как самоеды приняли наружное
лекарство внутрь тут же, и я громко засмеялся, Настасья сказала:
Что вы,
Мишенька?
—
Так, смешное читаю
. —
Ведь папаша-то помрет: слышите, хрипит; вы
бы разбудили барыню
. —
Он всегда хрипит, я сейчас дочитаю
. Отец,
действительно, тяжело дышал, хрипя.
Ми241
шенька...
—
Ну что?
—но вдруг раздался хрип громче и реже, один, другой — и
стало тихо. Потом Настасья закричала громко:
Барыня, барин-то у нас помер!
Я
сел на диван, мама меня обняла, заплакав. Я же все время не плакал. Тетя, не
приехавшая ни разу во время болезни, громко рыдала, хватаясь за гроб. Меня на
целые дни брали Мясоедовы для развлечения. Дела шли плохо, мы опять перебрались
в небольшую квартиру в том же доме. Вскоре к нам приехала старшая сестра из
Сибири, у которой родился Сережа . Было страшно тесно, ребенок кричал, мамка
занимала первые места. В гимназии я учился плохо, но любил в нее ходить, любя
заниматься языками, любя своих товарищей [...]. Сестра, оставшись в городе,
стала жить отдельно, давая уроки, сдавая комнаты, устраивая студенческие
вечеринки с пивом, колбасою и пением студенчески-швейных песенок (
Есть на Волге
утес...
,
Накинув плащ...
). Я посещал ее и ее вечеринки, хотя они были совсем
не по мне и мне бывало скучно и тяжело. Впрочем, это было позднее. С этим же
временем у меня совпадает первый приступ религиозности, направленный, главным
образом, на посты, службы и обряды. Рядом же шло увлечение классиками, и я стал
подводить глаза и брови, потом бросил. По летам мы жили в Сестро-рецке, который
тогда был диким местечком и казался моему воображению Грецией. В пятый класс к
нам поступил Чичерин, вскоре со мной подружившийся и семья которого имела на
меня огромное влияние. Я радовался, отдыхая в большой,
как следует
, барской
семье и внешних видах обеспеченного житья. Мы сошлись в обожании музыки, вместе
бегали на
Беляевские концерты
8, изучали Моцарта, ходили на галерею в театр. Я
начал писать музыку, и мы разыгрывали перед семейными наши композиции. Написав
несколько ценных по мелодии, но невообразимых по остальному романсов, я
приступил к операм и всё писал прологи к
Д[он] Жуану
и
Клеопатре
и, наконец,
сам текст и музыку к
Королю Милло
по Гоцци. Это первое, что я рискнул в
литературе. Тогда я стал безумно увлекаться романтизмом немцев и французов:
Hoffmann, J.P. Richter, Фуке, Тик, Weber, Berlioz и т. д. меня увлекали страшно.
Одно лето я жил в Ревеле и, как Юша вообразил, что влюблен в Мясоедову, так я
себя представил влюбленным в Ксению Подгурскую, девочку лет 16, с манерами
полковой дамы. Это было наиболее детское из всех приключений. Скоро мы кончили
гимназию. Мое религиозное (до того, что я просился в священники [...])
настроение прошло, я был весь в новых французах, нетерпим, заносчив, груб и
страстен. Летом, гос242
тя у дяди Чичерина, Б. Н. Чичерина, я готовился в консерваторию, всем грубил,
говорил эпатажные вещи и старался держаться фантастично. Все меня уговаривали
идти в университет, но я фыркал и говорил парадоксы. В консерватории] я был у
Лядова на сольфеджио, у Соловьева на гармонии, у Р[имского]-Корсакова на
контрап[ункте] и фуге [...]. В 1893 году я встретился с человеком, которого
очень полюбил и связь с которым обещала быть прочной. Он был старше меня года на
4 и офицер конного полка [...]. Это было из счастливейших времен моей жизни, и
тут я очень много писал музыки, увлекаясь Massenet, Delib'oM и Bizet. Это было
очаровательное время, тем более что у меня образовался кружок веселых друзей из
моей же бывшей гимназии, но моложе меня, теперь студентов: Сенявина, Гинце,
Репинского. Моя жизнь не особенно одобрялась моею матерью; как это ни странно, к
этому времени относится моя попытка отравиться. Я не понимаю, чем я
руководствовался в этом поступке: м. б., я надеялся, что меня спасут. Я думаю,
что незнание жизни, считание моего положения каким-то особенным, недовольство
консерваторией, невозможность достаточно широко жить, романтизм и легкомыслие
меня побудили к этому [...]. Я накупил лавро-вишн[евых] капель и, написан
прощальное письмо, выпил их. Было очень приятно физи чески, но ужас смерти обуял
меня, я разбудил маму.
Миша, зачем ты это сделал
, беганье по лестнице,
хлопанье дверьми, слезы, доктор; поехали на извозчике в больницу, я был как
пьяный и громко говорил по-французски. В больнице мне механически делали рвоту
(отвратительное впечатление) и, дав ванну, положили на кровать, на которой утром
кто-то умер. Ночью кричал выпивший нашатырь, я бредил, вскакивал, сторож говорил
другому:
Какого красивого положили, только не русский
. Утром пришла мама, я
пробыл всего несколько дней и вышел, но некоторое время занятия были мне
запрещены, и я оставил консерваторию [...]. Весной [1895 года] я поехал с князем
Жоржем в Египет. Мы были в Константинополе, Афинах, Смирне, Александрии, Каире,
Мемфисе. Это было сказочное путешествие по очаровательности впервые collage* и
небывалости виденного. На обратном пути он должен был поехать в Вену, где была
его тетка, я же вернулся один. В Вене мой друг умер от болезни сердца, я же
старался в усиленных занятиях забыться. Я стал заниматься с Кюнером9, и каждый
шаг был наблюдаем с восторгом Чичериным, дружбе с которым это был медовый год.
* Соединенного вместе, обобщенного (фр.).
243
1895-1905
Я думал, что со смертью моего друга я должен быть как бы обречен на отсутствие
любви. Увлекаясь тогда уже неоплатониками и мистиками первых веков, я старался
устроить так свою жизнь, строго регламентируя занятия, пищу, чтение, старался
быть каким-то воздержным пифагорейцем. Юша, относившийся отрицательно к моей
истории, теперь изо всех сил старался поддерживать во мне мысль о Провидении,
ведущем меня к необходимости] чувствительной верности и воздержанию. От церкви я
был очень далек. Но я заболел истерией, со мной стали делаться каталептические
припадки, и, пролечившись всю зиму у Клименко, я отправился в Италию. Я был в
Берлине и др. городах Германии, дольше жил в Мюнхене, где тогда жил Чичерин. Рим
меня опьянил [...]. Я очень стеснялся в деньгах, тратя их без счета. Я был очень
весел, и все неоплатоники влияли только тем, что я считал себя чем-то
демоническим. Мама в отчаянье обратилась к Чичерину. Тот неожиданно приехал во
Флоренцию [...], и я охотно дал себя спасти. Юша свел меня с каноником Mori,
иезуитом, сначала взявшим меня в свои руки, а потом и переселившим совсем к
себе, занявшись моим обращением [...]. Я не обманывал его, отдавшись сам
убаюкивающему католицизму, но форменно я говорил, как бы я хотел
быть
католиком, но не
стать
. Я бродил по церквам, по его знакомым, к его любовнице,
маркизе Espinati Morati в именье, читал жития св[ятых] в[еликомучеников],
особенно St. Luigi Gonzago, и был готов сделаться духовным и монахом. Но письма
мамы, поворот души, солнце, вдруг утром особенно замеченное мною однажды,
возобновившиеся припадки истерии заставили меня попросить маму вытребовать меня
телеграммой. Мы простились с каноником со слезами, обещая друг другу скорое
свиданье; я увозил молитвенник, письма к катол[ическим] духовным в Петербурге;
часто переписывались по-итальянски, но потом письма стали реже, наконец
прекратились и совсем. Вернулся недовольный, более чужой маме и всем, не зная,
что делать. Чичерин старался дать мне стража вместо Mori и, после моего отказа
обратиться к Пейкер10, направил меня к о. Алексею Коло-колову", как светскому
conducteur d'ames*. Но какое-то светское ханжество этого протоиерея меня
оттолкнуло, и после первой исповеди я перестал к нему ходить. В это время я
подружился с Костриц и стал у ней бывать12. С этого времени до самых последних
годов en part du 1'amour**
*
Водителю душ
, духовному наставнику (фр.). ** По любовной части (фр.).
я ограничивался изредка посещением теплых краев, без увлечения и без привычки, т
[ем] более, что тут открылось мне внезапно и неудержимо
русское
направление,
временами наступающее и теперь. Теперь я вижу, что это были как бы 2 крайние
точки, между которыми колеблется маятник часов, все слабее и слабее уклоняясь в
те же разные стороны, перед тем как остановиться. То я ничего не хотел,
кроме церковности, быта, народности, отвергал все искусство, всю современность,
то только и бредил D'Annunzio, новым искусством и чувственностью. Потом,
пойдя глубже в русское, я увлекся расколом и навсегда охладел к
официальному православию. Войти в раскол я не хотел, а не входя, не мог
пользоваться службами и всем аппаратом так, как бы я хотел. В это
время я познакомился с продавцом древностей Казаковым'3, старообрядцем моих
лет, плутоватым, вечно строющим планы, бестолковым и непостоянным. Я стал
изучать крюки, познакомился со Смоленским14, старался держаться как начетчик
и гордился, когда меня принимали за старовера. Сестра тогда жила в Нижнем
и по летам жила в его окрестностях, куда приезжал и я. Так мы прожили год в
Черном, год в Юркине и два в Васильсурске. Я очень наслаждался обществом
сестры моего зятя, Лидии Степановны Мошковой, гостей, вроде Марьи
Ив[ановны], хозяйских дочек, бонн, видя в них типы Печерского.
Особенно типично в этом отношении было первое лето в Василе [...]. Из моих
бросаний, наконец, определился ряд произведений, которые я ценю всегда и во
всяком виде. Это всегда почти эпос Пролога15, сказки, новеллы, fabliaux16;
Шекспир,
Д[он] Кихот
, Мольер и фр[анцузские] комедии, Пушкин, Лесков.
По музыке я возвращался непременно к старым французам, итальянцам и Mozart'yСкоро
Чичерин уехал навсегда за границу, обещая устроить у Senff'a, с которым
он говорил раньше, издание моей музыки. Через Верховских познакомился с
Вечерами современной музыки
17, где мои вещи и нашли себе главный приют. Один
из членов, В. Ф. Ну-вель, сделался потом из ближайших моих друзей. Осенью
мама, все слабевшая, простудилась и, наконец, слегла. Я не могу
вспоминать, как она целыми днями спала, сидя со склоненной низко головой и охая.
Ночью не могла встать для своей нужды и свалилась. Она противилась доктору, но я
настоял; сиделка, тетя, живущая у нас, и мама, чужая, с помутившимся взглядом,
невнятною речью, страшная и строгая. Она умерла без меня, когда я ездил за
священником. Меня встретила тетя, растерянно рыдая. Потом пришли
монаш[ки], внося определенность и печаль. Панихиды, по245
хороны. Все были очень душевны. Я остался на старой квартире, хотя боялся первое
время; мне не хватало денег и надоедало хозяйство, когда надо экономить. Я часто
бывал у Казаковых, ездил к ним в Псков, путешествовал с ними в Олонец[кую]
губернию, Повенец и вернулся через Финляндию и, наконец, переехал к ним жить со
своими иконами, снявши вместе квартиру в Семеновском полку [...]. Потом я жил в
Щелканове у Верховских [...]. Осенью [1905 года] я стал жить с сестрою.
Примечания
1 По машинописной копии дневника Кузмина 1905 г. в РО ГПБ этот отрывок, с
небольшими разночтениями, впервые был напечатан Г. Г. Шмаковым в его глубокой и
содержательной статье
Блок и Кузмин. (Новые материалы)
.— Блоковский сборник.
II Тарту, 1972. С. 341 — 364.
2 В 1920 г. дневник за эти годы находился у Кузмина, о чем говорит его запись
от 19 июля 1920 г.:
Дома почитал мой дневник 16-го года
.
3 Юрий Иванович Юркун получил
10 лет без права переписки
, что в те годы
часто означало расстрел.
4 Имеется в виду драма
Смерть Нерона
, опубликованная в 3-м томе
Собрания
стихов
Кузмина (Мюнхен, 1977).
5 Верная дата рождения Кузмина — 6 октября 1872 (не 1875) г. документирована
К. Н. Суворовой (Архивист ищет дату // Встречи с прошлым. Вып. 2. Изд. 2-е. М.,
1985, С.108). В тексте дневника
1875
написано поверх зачеркнутого
1872
, а
затем
5
еще исправлено карандашом на
4
.
Пользуемся случаем указать также на неверную дату смерти Кузмина в
Краткой
литературной энциклопедии
(3 марта 1936). Кузмин умер 1 марта 1936 г. Э. Ф.
Голлербах писал о его смерти Е. Я. Архиппову 15 марта того же года:
Да, Евгений
Яковлевич,— к тем милым спутникам
, о коих Жуковский завещал нам вспоминать без
тоски, с нежной благодарностью, присоединился теперь и Михаил Алексеевич Кузмин.
Вы хотите, чтобы я написал Вам о его последних днях...
У М. А. была болезнь сердца. За последние годы у него бывали — то чаще, то реже
— жестокие припадки. В конце января очередной припадок заставил его лечь в
больницу (б. Мариинская больница на Литейном пр.). Здесь навестил я его 23-го
февраля. Он заразился в больнице гриппом; высокая температура еще более ослабила
его. Он говорил очень тихим, но внятным голосом; задавал вопросы, но казалось,
что все время он думает о чем-то другом. Я ушел от него с тяжелым чувством: не
было сомнения, что дни его сочтены. Вскоре грипп осложнился воспалением легких.
1-го марта, в 12 ч. ночи М. А. скончался, не теряя сознания, но утратив
возможность говорить (его мучило удушье, он дышал кислородом). По словам Ю. И.
Юр-куна, агонии не было, смерть подошла тихо, почти незаметно. Незадолго до
кончины М. А. говорил, что чувствует себя абсолютно хорошо, что у него на
душе легко и спокойно. Грозящей ему опасности он не сознавал. Беседовал о
текущих делах, о разных бытовых мелочах, собирался пойти в балет. В его умирании
было свойственное ему легкое, ироническое отношение к событиям, отношение
жизнелюбивое, но не жадное к жизни.
5-го марта я стоял у гроба М. А., смотрел в строгое, восковое лицо (оно
напомнило мне чем-то посмертную маску Бодлэра), которое когда-то освещали чуть
лукавые, а иногда чуть сонные глаза,— и думал о том, какое своеобразное,
неповторимое явление литературы воплощал этот исключительный человек, мало
понятый и недооцененный.
Мы были знакомы на протяжении почти двадцати лет, встречались в самой различной
обстановке — и в домашней, и в деловой, и в салонной
, и в театральной. И мне
кажется, что эта дружба не кончилась и не может кончиться: ушел человек, слабый
и грешный, но остался прекрасный, нежный поэт, остался писатель тончайшей
культуры, подлинный художник, чье благоволение, ироническая мудрость и
удивительная душевная грация (несмотря на изрядный цинизм и как бы вопреки
ему!), чарующая скромность и простота — незабываемы.
Литературных людей на похоронах было меньше, чем полагается
, но, может быть,
больше, чем хотелось бы видеть... Вспомните, что за гробом Уайльда шли семь
человек, и то не все дошли до конца.
В этот день я мог думать только о М. А. и ни с кем не разговаривал,— я не помню
даже, кто, кроме меня, выносил гроб (я нес его, идя впереди, в ногах
, и не
видя, кто идет за мною).
...Был сырой, теплый зимний день, все время шел крупный мокрый снег. Печально и
нестройно пели трубы оркестра.
И мне вспомнился точно такой же день, когда талый снег налетал и слетал
и была
такая же тоска, такая же предвесенняя оттепель: день похорон Иннокентия
Федоровича Анненского, 27 лет тому назад...
Есть много общего, если не в судьбе, то в обособленности, в утонченности обоих
поэтов. В известном смысле — есть нечто общее и в судьбе. Но об этом говорить не
будем.
Грустно, невыразимо грустно...
(ф. 1458, он. 1, ед. хр. 65).
6 Дж. Малмстад приводит даты жизни родителей Кузмина: отца Алексея Алексеевича
(1812—1886) и матери Надежды Дмитриевны, урожденной Федоровой (1834—
1904), так что при рождении М. А. Кузмина ей было не 40, а 38 лет.
7 Сергей Абрамович Ауслендер (1888—1943), будущий писатель, сын родной сестры
Кузмина Варвары Алексеевны (по второму браку — Мош-ковой). Отец Ауслендера,
Абрам Яковлевич, был арестован в 1883 г. в Херсоне по делу о народовольческой
типографии и отбывал ссылку в Сибири, в Тобольской губернии.
8
Беляевские концерты
— учрежденные известным музыкальным деятелем М. П.
Беляевым (1836—1903) общедоступные
Русские симфонические концерты
для
пропаганды творчества русских композиторов, которые проводились в Петербурге до
лета 1918 г.
9 Кюнер Василий Васильевич — композитор, пианист, скрипач и педагог. В 1882 г.
переселился из Германии в Россию, имел частную музыкальную школу в Петербурге.
0 Пейкер Александра Ивановна — дочь Марии Григорьевны Пейкер, сторонницы
религиозной секты
пашковцев
, издательницы выходившего в Петербурге с 1875 г.
религиозного журнала
Русский рабочий
; после смерти М. Г. Пейкер в 1881 г.
продолжала до 1886 г. издание журнала.
11 Колоколов Алексей Петрович — настоятель церкви Св. Георгия Великомученика в
Петербурге, популярный в кругах интеллигенции 1880— 1890-х гг. священник. Его,
как в другого знаменитого проповедника того времени, о. Григория Петрова,
упоминает Кузмин в одном из писем к Чичерину, где речь идет об отношении к вере
и к религии:
Не об общем чувстве веры, присущем и язычникам, и мусульманам, я
говорил: не об общем христианстве и церкви, растяжимых и бесформенных,
вмещающих и Толстого, и Розанова, и от. Петрова, и отца Алексея Колоколова, и
светских дам. Такой веры, такой церкви (лучше такого отсутствия церкви) мне не
надо, не хочу их, плюю на них, вот! [...] Я беру то, что обязательно и нужно для
меня, а не общеобязательно, ибо общее может быть только самым широким,
теоретическим, неприменимым и ненужным. А раз делается прилагаемым, сейчас же
делается частным, плотским, личным. А до общего мне дела нет
(цит. по публ. Н.
А. Богомолова.— Наше наследие. 1988. JS 4. С. 72).
12 Костриц Лидия Михайловна — художница.
3 Казаков Г. М.— владелец магазина по продаже икон и церковной
утвари.
14 Смоленский Степан Васильевич (1848—1909) — знаток православного церковного
пения, музыковед, палеограф и хоровой дирижер. В 1888 г. разработал систему
перевода крюков на линейные ноты.
5
Пролог
— сборник кратких житий святых, патериковых легенд, поучений и
назидательных рассказов, расположенных по месяцам и дням года; его сюжеты
использовались А. И. Герценом, Л. Н. Толстым, Н. С. Лесковым и др.
16 Фаблио — короткая стихотворная повесть комического или сатирического
содержания, получившая распространение во Франции в XII — XIV вв.
Вечера современной музыки
— музыкальный кружок, существовавший в Петербурге в
1901 — 1911 гг. Устраивал концерты, на которых исполнялись произведения русских
и западноевропейских композиторов (К. Дебюсси, С. Прокофьева, И. Стравинского и
др.).
НЕОСУЩЕСТВЛЕННЫЙ ЗАМЫСЕЛ АЛЕКСАНДРА ГРИНА
Сообщение II. Э. Бердан
В 1956 году началась и более четырех лет продолжалась упорная борьба вдовы А. С.
Грина Нины Николаевны за
домик Грина
, как она называла дом в Старом Крыму, где
писатель провел последние месяцы своей жизни и где он умер в июле 1932 года.
Восстановление
домика Грина
в первозданном виде Нина Николаевна считала своим
долгом перед памятью мужа, своей обязанностью перед почитателями его
замечательного таланта.
Борьба велась с бюрократами и перестраховщиками, которые в то время, сообразуясь
с
мнением свыше
, угрюмо-подозрительно относились к творчеству Грина и его
личности. Высказанная, например, в Большой Советской Энциклопедии (1952 г.
издания) оценка творчества Грина, где, в частности, говорилось:
Воспевая
сверхчеловека
ницшеанского типа, Г. тенденциозно противопоставляет своих
героев — аристократов духа
, людей без родины — народу, к-рый предстает в его
произведениях в виде темной, тупой ' и жестокой массы
, в наши дни
воспринимается как нелепо-невежественная, по недоразумению попавшая на страницы
энциклопедии, но тогда считалась чем-то вроде
официальной установки
. И лишь
благодаря своей настойчивости и преданности памяти Грина, благодаря помощи
друзей и людей, любивших книги Грина, Нине Николаевне удалось не только
восстановить
домик Грина
, но и добиться создания в нем музея.
В этом благородном деле большая заслуга принадлежала другу Н. Н. Грин и
почитателю творчества Александра Грина, киевскому писателю Николаю Ивановичу
Дубову. В его архивном фонде в ЦГАЛИ хранятся письма к нему Н. Н. Грин за период
с сентября 1957 года по декабрь 1966 года, отражающие перипетии борьбы вдовы
писателя за
домик Грина
как с тогдашним руководством Союза писателей, так и с
местными райкомовскими и райисполкомовскими чиновниками. Приведем выдержки из
этих писем (ф. 2880, оп.1, ед. хр. 306).
Москва, 8.XI 1.57.
[...] Во вторник, т. е. 10.XII , должна получить в СП ответ,— что предпримут
они, чтобы закончить эту издевательскую старо-крымскую историю с восстановлением
домика Александра Степановича [...]. И тоска, тоска — когда же все
это кончится [...]. Но все, конечно, упирается в беззастенчивую наглость первого
секретаря и предгорсовета Дацко, не выражающих перед начальством отрицательного
отношения к восстановлению домика А. С., а вместе с тем всячески тормозящих его
[...].
Москва, 17.XII.57.
[...] Что же касается старо-крымских помпадуров и их подхалимов, то честью своей
буду считать заставить их хотя под насилием свыше понять, что то, что они
проделывают с восстановлением домика А. С. Грина, есть поступок антисоветский,
антиобщественный, вульгарно-мещанский
[...].
Москва, 7.IV.58.
[...] Домик А. С. в том виде, как он есть, это моя самая большая боль. Я уже не
чувствую себя сильной и здоровой; в 65 лет нельзя думать о десятилетии впереди;
можно думать о считанных месяцах, и без помощи писателей мне было бы не одолеть
косность Ст.-Крым, администрации
[...].
7.VI.58.
[...] СП через Совет Министров будет хлопотать о признании домика А. С. Грина
мемориальным. Несколько ранее этого этим же делом заинтересовался Московский СП.
К. А. Фе-дин подал Н. П. Бажану заявление, что имя А. С. достаточно значимо,
чтобы домик его мог стать мемориальным, что отношение к домику неправильно
равнодушное, а посему он просит Н. П., как писатель и депутат Верховного Совета,
принять соответствующие меры к тому, чтобы домик был мемориальным [...]. Спасибо
всем вам, писателям, приложившим руку к этому доброму, справедливому делу
[...].
Москва, 31.V.59.
Не пишу, потому что мне очень тяжело. Писала ли я Вам, что, получив приказ ЦК
Украины и фельетон, наши помпадуры вынуждены начать восстановление домика. Через
два месяца после фельетона, понуждаемые запросами о восстановлении, они
приступили к этому делу, не пригласив для консультации ни из СП, ни меня.
Порешили: удлинить домик Грина, повесить на нем мемориальную доску, устроить в
нем библиотеку или другое культурное учреждение, или поселить знатного
пенсионера [...]. В Ст. Крыму у меня и друзья есть, которые смотрят, что
делается с домиком [...]. Бой идет — явный у меня с райкомом и райисполкомом. И
тайный — у райкома с интеллигентной общественностью города и даже с партийцами
[...].
Старый Крым, 4.III.60.
27.11 я получила ордер и ключ от домика Александра Степановича. До сих пор еще
не верю в свое счастье [...]
В октябре было решение о передаче домика мне, а осуществилось только теперь
[...]. Домик А. С., несмотря на то, что 1/2 года как восстановлен, загажен
[...]. Пока живу на старом месте. Но он, дорогой мой домик, уже мой угол до
конца дней. Результат 3-х 1/2 лет борьбы — иссякли физические силы, частые
приступы грудной жабы. И усталость, мучительнейшая усталость
[...].
Старый Крым, 4.IV.60.
[...] И я счастлива всем своим существом, как не была так давно, что уже и
забыла, что такое счастье. Теперь знаю снова и благодарю судьбу и Александра
Степановича
.
Старый Крым, 22.VIII.61.
[...] со всем справляюсь одна — и садик (ежедневно не менее 2-х часов), и уборка
дома, стирка, уход за могилой, стряпня, добыча продуктов, письма — и люди. И я
тону, тону в делах. Ежедневно от 10 — 20 человек до 60 и последние 2 дня 200 и
110 в день [...]. Только мысль, что сама этого хотела и, следовательно, получила
желанное, удерживает меня от крика Союзу писателей — Что же вы думаете,
товарищи, о домике Грина?!
[...].
Старый Крым, 7.VII.64.
[...] с 18.111. с. г. домик — филиал краеведческого, но радости от этого пока
никакой. И заботы — тоже. А мне уже не на что его содержать. И чувство
безвыходности от незнания — куда обратиться
[...].
Старый Крым, 19.XII.66.
[...] Бесприютность домика меня угнетает [...]. Показалось мне, что все высокие
пороги перешагнуты,— как же иначе думать,— домик стал филиалом Феодосийского
краеведческого музея
! Но, увы,— на бумаге стал, а фактически?..— он
беспризорен
[...].
Озабоченность и сердечная боль за судьбу дома Грина соседствуют в этих письмах с
чувством огромной...
Закладка в соц.сетях
