Встречи с ПРОШЛЫМ

страница №19

...работать и после революции, но
вполне, по-видимому, не мог освоить ее идеологии и проникнуться ее духом. И вот
он за последний год, не знаю, на основании каких строк из Библии, начал
предсказывать конец большевикам в 1933 году и попал в Бутырки. Вызванный из
камеры к следователю, он стал доказывать ему правоту своего пророчества, был
нами за это руган и наставляем в поведении на будущее. Он, между прочим,
рассказал чудесный анекдот о Петре Великом: Как-то Петр крестил у штурмана и
спросил его, сколько взял поп за крестины. Да дорого, ваше величество.— Ты
что ж это, Спиридон, не унимаешься,— сказал Петр попу.— Вот тебе мое последнее
слово — завтра явись ко мне и скажи: сколько звезд на небе, что стоит моя
царская персона и о чем я думаю. Не скажешь, голову сниму. Закручинился
Спиридон. Пришел домой сам не свой. Ну разве можно сосчитать, сколько звезд на
небе? Сказать, что стоит его персона? Скажешь мало — плохо, скажешь много —
льстишь. А потом, что думает его величество? А у Спиридона был брат Семен —
пьяница-поп. Я,— говорит,— пойду, ты не ходи,— и пошел. Приказали, ваше
императорское величество, прибыть.— А, ну так сколько звезд на небе? — Три
тысячи сто сорок одна.— Врешь, сукин сын! — Сам три раза считал, ваше
величество, извольте проверить.— Ну, а сколько стоит моя персона? — Двадцать
девять серебряников, ваше величество.— Почему так? — Да Господь Иисус
Христос все подороже вас был, а заплатили за него тридцать.— Ну, хорошо, а о
чем я думаю? — А что ж, ваше величество, вы думаете, что перед вами поп
Спиридон, а на самом деле я его брат Семен. Помню, как-то утром я увидел
крупного молодого мужчину, бритого, с длинными волосами. Сидит он на нарах и
плачет. А мы с профессором Лавровым держали общий чай. Позвать его чайку
попить, что ли,— сказал я,— утешить новичка.— Позовите. Пошел я это в носках
по нарам, подхожу, присаживаюсь на корточки и спрашиваю: Ну что же вы плачете?
— А-а, как же мне не плакать? — Не

плачем же мы, не плачьте и вы! Да кто вы будете? — Я — я бас! — Ну вот
видите, какой солидный голос, а плачете. Пойдемте-ка лучше чай пить. На
следующий день бас пел у нас на вечере.
На третий день по доставке меня в Бутырки я был позван к следователю-женщине,
разговаривавшей со мною в последний раз на Лубянке. Она предложила переписать
последнее вранье и внести в него ряд небезобидных поправок. Я отказался. Вначале
разговор был мирен, затем она стала браниться. Я тогда посмотрел на нее и
сказал: Я сейчас в таком положении, что ничего другого не могу сказать вам,
кроме следующих строк Пушкина:
Если жизнь тебя обманет, Не печалься, не сердись, В день уныния смирись, День
веселья, верь, настанет.
Она примолкла, потребовала себе завтрак и медленно стала его есть передо мною,
щеголяя маникюром. А я, небритый, голодный, в неряшливом платье сидел перед нею
и ждал, что она будет делать со мною дальше. Позавтракав, она позвонила кому-то
по телефону и сказала о моем отказе внести добавления. Выслушав что-то в ответ,
она вывела меня в коридор и приказала мне ждать, стоя в углу. Прошло 4 часа,
прежде чем она вновь позвала меня и спросила, одумался ли я. Конечно, нет,—
ответил я.— Ваше наказание только озлило меня. Она позвонила и отправила меня
в камеру. Последняя моя беседа со следователем, уже Оленцевым, была в Пасхальную
ночь 1 апреля. Он спросил меня, как я себя чувствую и не расскажу ли я ему о
своих занятиях гипнозом. Я улыбнулся. Лекция в 3 часа ночи,— сказал я,— занятие
столь же забавное, сколь и грустное. После этого мы мирно поговорили с час о
гипнозе и о еще каких-то посторонних вещах. Провожая меня, Оленцев сказал: Не
опускайте крыльев, все будет хорошо. С этих пор в камере, где я рассказал это,
да и я сам, стали верить, что меня со дня на день должны выпустить. А время
подходило уже к 1 мая. Если бы первые дни кто сказал мне, что я могу просидеть
месяц-два, я не поверил бы и пришел в отчаяние. Но ...всюду жизнь, как в
известной картине Ярошенко. И к чему только человек ни привыкает. В камере
находили, что я рожден для нее. И мое спокойное, ровное и веселое поведение
заставляло людей искать общения со мною. Мне отказали в очках и лишили меня
возможности чтения, но Козлов и другие по очереди читали мне, и это было
истинным удовольствием.

Вообще, хороший человек больше познается и больше ценится в несчастии. Это давно
известно. Но, должно быть, и несчастие часто выявляет в человеке хорошее,
скрытое раньше. Мне везло на хороших людей в тюрьме. Шумная, гудевшая сотней
голосов камера, помимо ночи затихала в двух случаях: это когда открывались двери
камеры и когда с пересылки, обыкновенно вечером, вдруг неслось: Камера 44 —
Петров на 5 лет, Иванов на 10 лет, Семенов на 3 года и т. д. Это означало, что
взятые днем из камеры, узнав в пересыльной сроки своих наказаний, доводили их до
сведения оставшихся. Вечерние эти вещания производили сильнейшее впечатление:
все стихали, все слушали, затаив дыхание. Это была проверка предположений, это
была основа для выводов о себе. Затихала камера и во всех случаях, когда
открывались ее двери и на пороге появлялся чин. Это означало, что кого-то
вызовут или к следователю, или с вещами. А это были моменты, которых все ждали
и все боялись. В камере верили, что вызовы днем никогда не приводят домой.
Ночные же — очень часто. Несомненно, в этом была доля истины. А вообще же
заключений, наблюдений, а главное, примет было множество. Все становились
суеверными. Севшие воробьи и голуби на подоконник означали число вызванных с
вещами в этот день. Гадали на спичках, гадали на картах, которые делали и
берегли с величайшей осторожностью. Выпущенные домой должны были тут же, на углу
тюрьмы, сломать свою ложку, чтобы не вернуться обратно. Помню одного рабочегокоммуниста,
гадавшего все время и себе, и другим на картах. Его вызвали ночью с
вещами. Собираясь, он в камере роздал все свое тюремное имущество и передачу,
полученную им в этот день из дому. Он заявил: Карты сегодня означили мне дорогу
домой. Я иду домой. На следующий день мы увидели его, выглядывающим с третьего
этажа.

Итак, дело подходило к 1 мая. Вызовы из камеры с вещами участились. Это было
обычное опорожнение тюрьмы перед праздниками. 28 апреля, днем, появившийся в
дверях чин стал читать фамилии по длинному списку. Камера заволновалась,
засобиралась, не успели уйти вызванные, как вновь список и вновь вызовы:
Соберись с вещами! В этот раз вызвали и меня. Дело обернулось просто: камеру
44 освобождали под женщин, а нас разводили по другим камерам. Я попал в 73-ю, в
одном коридоре с камерою 78, где в свое время сидел Володя. Это явственнее
напоминало мне его и сближало с ним. 73-я камера была заново отремонтирована,
пол был плиточный, окна выходили на двор, где

происходила прогулка. Коридор был светлее, веселее, и народу в камере было
меньше. Приняли нас по закону, т. е. не положили от параши, а дали нам места
по стажу. Под 1 мая устроили вечер. В камере составился недурной хор. С нами
попал и наш бас. Известный искусствовед Сергей Матвеевич Ромов читал
Маяковского. Он 24 года прожил безвыездно в Париже, и тоска по родине привела
его в Москву. Думал он по-французски и речь свою переводил с французского на
русский. Он почему-то сразу уверовал, что я выйду раньше него и непременно на
волю, и шептал мне ночью: В Чистом переулке живет моя жена, пожалуйста, пойдите
к ней и скажите ей, чтобы она дала знать Ромену Роллану, что Серж Ромов сидит в
тюрьме и ждет его помощи.
Первого мая вечером в камеру впустили высокого, худого, лет 33-х, наборщика в
типографии Левенсона9. Он утром разбил окно витрины Торгсина на Арбатской
площади, вовсе не преследуя грабежа, а желая лишь этим актом привлечь толпу к
грабежу ненавистного Торгсина и показать иностранцам, приехавшим на торжества,
истинное состояние дел. Витрину он разбил, но толпа за ним не последовала. На
него бросилась милиция, он побежал, отстреливаясь, кого-то ранил. Пробыл он в
камере недолго. Он потребовал разбора своего дела без проволочки, заявив: Я
ничего не скрываю, ни от чего не отказываюсь. Морить меня голодом в тюрьме
нечего. Или расстреляйте, или выпустите. Это свое требование он подкрепил
голодовкой, которую тут же объявил. Через несколько дней его взяли из камеры.
Насколько я припоминаю, за всю мою жизнь это был первый человек, говоривший то,
что думал, и делавший то, что он находил нужным делать. Он был прост, серьезен.
Насколько он был нормален, судить не берусь. Но слова его были последовательны,
мышление логично, свое намерение и дело он обдумал основательно, один, никого не
привлекая. А что расчеты его оказались ошибочными, это нередко бывает в жизни и
в более крупных делах. Припоминаю и другого человека -профессора Искрицкого.
Благородной внешности, большого достоинства. Он был взят по дороге в институт и
сидел в камере без всяких вещей и передач. Кусок бумаги, нужный повседневно, он
заменял куском шелка, отрываемого от подкладки пальто. Его скоро вызвали. Судьба
его мне неизвестна, как и дело, по которому он сидел. Но его молчаливое гордое
страдание, полное лишений, осталось в памяти.
С каждым днем весны и лета камера пустела. Казалось, можно было сделать научный
вывод, что контрреволюцией занимаются в длинные зимние вечера. Позвали как-то

ночью и Ромова. Собрали мы его, повесил он по мешку спереди и сзади и стал похож
на рождественского деда. Домой, домой,— шептали мы ему. Наконец, дверь
открылась, захлопнулась, и инженер из Интуриста Минин голосом кантора возгласил:
Был человек, и не стало человека. Прошел день, наступила ночь. Вдруг открылась
дверь, и в камеру Дедом Морозом вполз Ромов. Как я устал, как я устал,—
прошептал Сергей Матвеевич. Мы обступили его, сняли мешки, освободили его место
на нарах, а он нам рассказал: Друзья мои, повезли меня вовсе не домой, а на
Лубянку. Привели к следователю в кабинет. Тот посмотрел на меня и говорит: Ну
что мне с вами делать? А я ему отвечаю: Натурально, выпустить. А он: Вот вы
все так говорите. А в самом деле, куда мне вас девать? В лагерь послать — только
хлебом вас там кормить. У нас там по-французски никто не разговаривает. Здесь
держать — достаточно подержали. Ну, вот что, мы вас выпустим и посмотрим, как вы
будете работать. А там видно будет. Ну, и что же, зачем же вас сюда опять
привезли? — А я почем знаю? В следующую ночь: Ромов! — Сергей Матвеевич.—
Соберись с вещами. Боль, ше мы его не видели.
Летом нары были сняты, натянуты холщовые мешки на металлические рамы. Получилась
у каждого отдельная постель, и жить в камере стало много легче. Число
заключенных дошло одно время до 20 человек. Старостою камеры был в это время
старый эсер, агроном, бывший председатель Тверской земской управы Покровский
Сергей Александрович — человек атлетического сложения, прямой и честный. Мы
лежали с ним рядышком у самого окна и очень дружили. Дру гим моим соседом был
инженер— строитель Турксиба, орде ноносец Перельман, — культурный и приятный
человек. Его очки были впору по моим глазам, и это дало мне возможность
обходиться без чтеца, и я за это время перечитал ряд вещей Бальзака, Флобера,
Вассермана, Джека Лондона, впервые узнал и полюбил Конрада Берковича, с
волнением перечитал Доменика Фромантена, Анну Каренину, народные рассказы
Толстого, причем наблюдал, какое громадное впечатление эти рассказы производят
на простых людей, Братьев Карамазовых, Гончарова, да и многое, многое еще, и в
том числе Евгения Онегина, кажется, впервые не торопясь и до конца. Почти
каждый вечер кто-нибудь из нас выступал с тем или иным сообщением. Один студент,
простой парень из-под Нижнего Новгорода, два вечера занял нас рассказом о
бойцовых петухах и гусях. Это было изумительное живое и образное изображение
азартной игры, к которой готовились месяцами
и на которой проигрывали сотни рублей золотом. Я выступал очень часто на
самые разнообразные темы и как-то раз на тему об искусстве жить. Поднялась
жестокая дискуссия, затянувшаяся на несколько вечеров, обострившая ряд
отношений. Тогда подошел ко мне худенький, утлый еврей -баптист Школь — и
сказал: Тема, поднятая вами,— интересна и нужна, но должен сказать вам, что
если вы хотите кого-либо чему научить, то нельзя этого делать с азартом,
насмешкою и злом. Апостол Павел говорит, что учить надо всегда только со
слезами. Эти замечательные слова поразили меня. Надо сказать, что в тюрьме
произошло у меня изумительное обострение памяти. Я вспомнил очень многое, давно
мною читанное и узнанное, и оказалось вдруг, что я как-то много знаю и о многом
могу рассказать. В жизни это потом опять исчезло, и я это явление отношу за счет
однообразных тюремных дней, сосредоточенности, неторопливости жизни, а также и
умеренной еды. Недаром говорится: Сытое брюхо к науке глухо.

Несколько вечеров заняло чтение вслух Рыбаков Григоровича. Читал Минин, и
читал превосходно, сделав небольшие купюры. Вся камера слушала, затаив дыхание,
и моментами едва удерживала слезы. Вот что значит подходящая обстановка и
выразительность передачи.
Большое разнообразие в жизнь камеры вносили баня, обыски и прогулки. Выпускали
нас гулять ежедневно на двадцать минут во внутренний двор тюрьмы, куда выходили
окна многих камер, где многих можно было увидеть, многому удивиться, а иногда и
кое-что узнать. Один раз нас вызвали на прогулку в проливной дождь. Кроме меня
никто не пошел. Я же храбро, не торопясь делал свои круги все 20 минут и
заставил мокнуть ненавидимого всеми нами стража Вафлю, прозванного так за
рябое лицо. Закончил я прогулку под аплодисмент всех камер. Вернулся к себе
мокрый до нитки, но довольный и почти счастливый, конечно, не мокрым Вафлею, а
хорошим душем и взбодренностыо. Обыски бывали обыкновенно ночью. Среди сна
поднимали нас с вещами, выводили в нижний этаж пересыльной и здесь обыскивали и
нас, и вещи, одновременно обыскивая и камеру. Эта позорная процедура озлобляла
нас своею бессмысленностью и грубостью проведения. И что отбирали, и что могли
отобрать? Сделанные из хлеба шахматы, карандаш, изредка колоду карт, с
невероятным трудом изданную в камере и никогда не служившую азартной игре.
Жаловаться в камере на свою судьбу не было принято, и о пробегающих по камере и
нервничающих говорили неодоб224

рительно: Жареный петух в задницу его клюнул. Прекрасно держалась студенческая
молодежь. Она не скулила, гордо голодала, лишнего не болтала. Сидел одно время в
камере Хо-лодовский Алексей Михайлович — мальчик лет 19, из морской среды, как
водится — террорист и диверсант. Я встретил его потом на Медвежьей горе, откуда
его скоро услали в спецлагеря. Так вот, им нельзя было не любоваться и не
уважать его. Спокоен, ровен, знает, чего хочет, знает, что его ждет, и ни одного
лишнего движения. У меня болело сердце, глядя на него, и думалось: сколько
пользы и радости он мог внести в жизнь, и откуда он такой — сверхчеловечный.
Но, однако, довольно. Всему бывает конец. Пришел он и моему пребыванию в камере
№ 73. 11 сентября днем, когда я и не думал ни о каком вызове (ведь меня с апреля
месяца никто не вызывал), открылась дверь и возглас: Мелентьев! Я от
неожиданности и волнения неуверенно ответил: Михаил Михайлович.— Соберись с
вещами. Камера реагировала на это общим движением. Я сжился с нею и с первых
дней заведовал культпросветом. Но увы, увы! Никто не утешил меня, что я иду
домой. Всем, и мне, было ясно, что зовут меня в пересыльную. Я собрал вещи,
простился со всеми. Все окружили меня, а потом открылась дверь. Я вышел. Дверь
захлопнулась, и в коридоре я увидел всех своих сообщников, знакомых и
незнакомых: Д. В. Никитин, Н. Н. Печкин, профессор Холин, д-р Краевский, д-р
Кайзер и другие,— всего 14 человек. Все с мешками, все взволнованы, но все
держатся и даже стараются шутить. Нас вывели в пересыльную и, не вводя в
камеру, дали прочитать каждому приговор по его делу. Все, кроме Никитина и
Печкина, получили по 3 года лагерей. Первые же двое — по пяти лет. Мне был
назначен город Дальний в ДВК. Как мы ни ждали этого, как ни мала была надежда на
освобождение, а все она жила. Всякое несчастье, даже ожидаемое, всегда
воспринимается как неожиданное. Таким неожиданным несчастьем оказались для нас
всех и три года лагерей. Камера № 1 пересыльной тюрьмы — большая, с нарами в два
этажа,— приняла нас радушно. Здесь обычно не задерживались. Проходил День-два,
шел этап, и шла отправка. И мы ждали этого. Но дни шли, а нас не трогали. По
утрам мы установили медицинские конференции, вечерами читали лекции на общие
темы или устраивали чтения. От этого времени у меня сохранился листок,
избежавший обыска, со следующим стихотворением, написанным молодым пареньком
после одного из моих выступлений:
8-1115

225

Я слышу, ветер как шумит И слезы осени роняет. Я слышу, голос как звучит, В нем
много радости играет.
Передо мною человек. Его глаза — страницы книг, Которых в жизни я не знал, Он
так приятен и велик.
И этот вечер пусть ушел Своим тоскующим прощаньем. Я слышу, голос как звучит
Строками умного молчанья. Иван Горелов
Между прочим, Д. В. Никитин рассказал мне под большим секретом, что как-то, в
самом начале лета, вызвал его к себе следователь и заявил: Нам известно,
доктор, что вы из Италии привезли сыворотку, применяемую при воспалении легких.
Не могли бы вы заочно применить ее одному больному? Дмитрий Васильевич ответил
отказом. Через час вызвали опять и предложили написать записку домой, чтобы
прислали новый костюм. Дмитрий Васильевич написал. Затем его отправили к
парикмахеру, привели в приличный вид. Дома же у Никитина между тем никого не
застали, посланный вернулся без костюма, и следователь вызвал его и предложил
ему поехать домой, переодеться и ехать немедленно на консультацию. Что же
дальше скрывать, доктор, вас вызывает Горький, заболевший воспалением легких.
Через час Дмитрий Васильевич входил, как ни в чем не бывало, в особняк
Рябушинского у Никитских ворот, прожил там у Горького полтора месяца до его
выздоровления, потом месяца два у себя дома, по выражению Лескова, в самом
неопределенном наклонении, пока, в начале сентября, не взяли его опять в
Бутырки.

18 сентября нам разрешили увидеться с родными. Помещение, где происходило
свидание, было мне уже знакомо по свиданию с Володей. И вообще, идя
последовательно его путем в Бутырской тюрьме, я все время имел его образ перед
глазами и в минуту уныния говорил себе: Ты не лучше его. Прошел он этот путь,
иди и ты. На свидание пришла, конечно, Анюшка. Она показалась мне человеком из
другого мира. За 7 месяцев тюрьмы я видел всего одну женщину -это следователя.
Но разве могла она идти в счет?! От Анюш-ки я узнал, что почти вслед за моим
арестом освободили Володю и что он по минусу10 живет в Моршанске. Какой
страшной иронией обертывался для меня мой трехгодичный

226

срок и как некстати, как некстати был мой арест и вся эта история со мною. А все
же он на свободе! Но как будет он жить!
30-го числа свидание было повторено. Просочились какие-то слухи о пересмотре
наших дел. Из Алабино все вывезено, и профессор Лавров помогал при перевозке. А
3 октября, в сумерки, открылись двери камеры, перечислены все докторские фамилии
и...— Соберись с вещами. Внизу нам передали в руки приговоры о лагерях,
отправили в баню, а затем поместили в одну из боковых комнат бутыр-ского
вокзала, отдельно от большой толпы, стоявшей в вокзале и ждавшей отправки
этапом. Прошло два-три часа томительного ожидания и разных догадок, когда
наконец нас стали вызывать по два, по три человека в совершенно неожиданных
комбинациях. Дошла очередь и до меня с д-ром Печкиным, и за дверями мы узнали,
что заключение в лагеря нам заменено административной высылкой — Печкину в Кемь,
мне в Медвежью гору на прежние сроки. Снабдив нас черным хлебом и коробкой
консервов, посадили в автомобиль и свезли на Октябрьский вокзал — людный, с
массой цветов, с нарядной публикой. А мы — небритые, в одежде, на которой спали
почти 8 месяцев, в зимних пальто, и ботинки мои зашнурованы веревочками. К
отходу поезда чин, сопровождавший нас, провел в вагон, пожелал нам доброго
пути, поезд тронулся, и мы, ошеломленные столь разительной и быстрой переменой в
нашей судьбе, не верили, что мы без стражи и на свободе. Не помню, спал ли я
ночь. Должно быть, спал. А с утра мне все казалось сном. Вот-вот проснусь, и
камера, и нары будут моею действительностью. И ходил, и действовал я, как
лунатик.
В Ленинграде на вокзале мы с Николаем Николаевичем побрились, постриглись,
немного почистились, расцеловались и поехали по своим путям. Мучительно не шли и
болели ноги в икрах. Пройдешь несколько шагов, остановишься, потрешь их и потом
только можешь двигаться дальше.
Иринушки" днем не было дома, и я поехал к Наталье Павловне Вревской12.
Университетский двор, знакомая квартира, сама Наталья Павловна, изумленная и
обрадованная, а у меня все время чувство миража, а главное, непосвя ценности
людей, с которыми я общаюсь, в тюремную мистерию. Ничего они не знают, и
ничего они не узнают, пока сами всего не испытают. Рассказать этого нельзя. И я
таил в себе свое знание, свою мудрость. Озлобления у меня на происшедшее не было
никакого. Я смотрел на него, как на очень нужное в моей жизни, без чего я
оставался бы неразумен и слеп.

227

8
Вечером я был у Ирины. Ее радость и ласка тронули меня. Она рассказывала мне о
пережитом за это время, о Володе, об Алабино, о квартире там, опечатанной и
распечатанной, об усилиях рыжего завхоза больницы овладеть моими вещами и
особенно большими зелеными рюмками для вина: Они особенно бросились ему в
голову. О слухах, легендах и впечатлении, вызванных моим арестом, и еще о
многом хорошем, смешном и низком, всегда рядом идущими в жизни. И когда я, после
ванны, лег в мягкую постель со свежим бельем и подушками, я почувствовал себя
счастливым, как в детстве. В камере у меня учились делать мягкую подушку из
грязного белья, которое я рыхло складывал в наволочку. И вот прошло и это. Я
возвращаюсь к жизни. И в каких бы формах ни протекала она, жизнь — все же есть
благо единственное и неповторимое. Как ни мало понимал это Володя, как он ни
бросался своей жизнью и ни во что не ставил ее, а все же временами и у него было
сознание ценности жизни, недаром он в своем полудетском письме ко мне приводит
строки из Кузмина М. А.:
Минута, что проходит,— никогда не вернется, и вечно помнить это бы нужно; тогда
вдвое бы слаще все было, как младенцу, только что глаза открывшему, или
умирающему.
Через день я уехал в Медвежью гору.
Москва, 6 декабря 1960 года ЭПИЛОГ
В августе 1960 года, в полдень, я сидел у себя в комнате и увидел, как мимо моих
окон прошел молодой человек в белом плаще. Дело было в Тарусе.
Я вышел к нему навстречу в переднюю, и он встретил меня такими словами: Мне
нужно поговорить с вами наедине.
Вошли ко мне в комнату, и он тут же показал мне книжечку, сказав при этом: Я —
следователь и приехал к вам из Москвы по делу вашего ареста.
Книжечку я не стал смотреть, а спросил: Что же вас интересует? Ведь уже прошло
двадцать семь лет со дня этого события? И сколько человек по нашему делу
остались в живых? — Из 14 человек вашей группы остались в живых всего два
человека, а интересует нас ход следствия над вами, причина вашего ареста, по
вашему мнению, и почему вы до сих пор не подали заявления о реабилитации?..

228

Началась беседа-допрос, и продолжалась она больше трех часов. Следователь
исписывал лист за листом, причем ход следствия, его ведение, поведение
следователей во время допросов стояли в центре его внимания: Были ли угрозы?
Побои?..
Интересная подробность — в деле не оказалось первого протокола допроса, какой мы
с таким трудом вместе со следователем Гиммельфарбом состряпали и какой
следующий следователь — еврейка назвала филькиной грамотой. К делу был подшит
только протокол, написанный ее рукою. Следователь мне его прочитал, и мне было
интересно его послушать. Это было убогое творчество общедекларативного
характера, в одну страницу писчего листа бумаги. В нем не было упомянуто ни
одного лица нашей периферийной контрреволюционной ячейки, никаких ее действий
по свержению существующего строя. Это был набор фраз о возмущении и
недовольстве .
Словом, мне не было стыдно увидеть свою подпись под этим протоколом. И не зря
продержала меня следователь-ша четыре часа на ногах в углу коридора у своего
кабинета.
Причин нашего ареста объяснить следователю я, конечно, не мог. Это было время
повальных арестов и высылок в лагеря. Было ли это следствием патологической
подозрительности, предательства или высших, недоступных нашему пониманию,
соображений — кто мог сказать? Но я ему рассказал о том, что мне в свое время
рассказал доктор Н. Н. Печкин, которому не верить было нельзя.
Николай Николаевич был выслан в Кемь. Скоро же, после его водворения в Кеми,
заболела жена самого в...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 12
• 13
• 14
• 15
• 16
• 17
• 18
• 19
• 20
• 21
• 22
• 23
• 24
• 25
• 26
• ...
• 47
• 48
• 49

Закладка в соц.сетях