Жанр: Мемуары
Встречи с ПРОШЛЫМ
Выпуск 7
МОСКВА
СОВЕТСКАЯ РОССИЯ
1990
ГЛАВНОЕ АРХИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ПРИ СОВЕТЕ МИНИСТРОВ СССР
СБОРНИК МАТЕРИАЛОВ
ЦЕНТРАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО АРХИВА ЛИТЕРАТУРЫ И ИСКУССТВА СССР
Выпуск 7
В СБОРНИК^
ВСТРЕЧИ С ПРОШЛЫМ
— ЛИТЕРАТУРА, ТЕАТР, КИНО, МЕМУАРЫ,ДНЕВНИКИ.
ЗДЕСЬ ПЕРЕЧИСЛЕНЫ НЕКОТОРЫЕ ИМЕНА ИЗ ТЕХ, О КОМ ПОЙДЕТ РЕЧЬ.
Глеб АЛЕКСЕЕВ
А. С. ГРИН
Н. ГУМИЛЕВ
ДОН-АМИНАДО
С. ДУРЫЛИН
С. КРЖИЖАНОВСКИЙ
A. КРУЧЕНЫХ М. КУЗМИН
B. МАЯКОВСКИЙ
C. НАРОВЧАТОВ Ю. ОКСМАН
Е. Н. ОПОЧИНИН
Б. ПАСТЕРНАК
Бор. ПИЛЬНЯК А. ТРИШАТОВ Владислав ХОДАСЕВИЧ Федор ШАЛЯПИН Г. ШЕНГЕЛИI
408 ПИСЬМА С. С. НАРОВЧАТОВА К О. Ф. БЕРГГОЛЬЦ Публикация Н. Г.
Королевой
441 ВОКРУГ
ИВАНА ДЕНИСОВИЧА
(Письма читателей в редакцию
Нового мира
)
Публикация Л. Л. Родионова
475 КОНТРАПУНКТ РЕЖИССЕРА
(Письмо В. Ардова С. Юткевичу)
Публикация М. В. Криштофовой
ОБЗОРЫ ФОНДОВ
497
МИРСКОНЦА
(Из архива А. Е. Крученых: стихи, воспоминания, письма Б. Л. Пастернака) Обзор
А. К. Пушкина
525
ЧЕЛОВЕК ЖИЗНЕРАДОСТНЫЙ И ЖИЗНЕДЕЯТЕЛЬНЫЙ...
(Набросок портрета Ю. Г. Оксмана по материалам его архива)
Обзор А. Д. Зайцева 567 ДНИ НАШЕЙ ЖИЗНИ
(Из хроники ЦГАЛИ)
577 ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
ОТ РЕДКОЛЛЕГИИ
Перед вами 7-й выпуск сборника материалов ЦГАЛИ СССР
Встречи с прошлым
. Вот
уже около двадцати лет продолжается знакомство читателей с богатствами,
хранящимися в нашем архиве. Собрание документов и материалов по литературе и
искусству, представленное в ЦГАЛИ,— одно из крупнейших в мире.
Каждый из семи выпусков
Встреч с прошлым
, при единстве сложившейся структуры
(публикации и сообщения, обзоры фондов, хроника), имеет свое лицо. 7-й выпуск
преимущественно посвящен литературе, истории и истории литературы. По сравнению
с предыдущими выпусками в нем представлено большее количество прежде не
публиковавшихся литературных произведений как известных авторов, так и тех, кого
читателю еще предстоит для себя открыть. Здесь — рассказы С. Д. Кржижановского и
А. Три-шатова, главы из романа-хроники Г. А. Шенгели, черновой вариант
незаконченной поэмы Н. С. Гумилева, стихи и главы из воспоминаний одного из
родоначальников русского футуризма А. Е. Крученых, очерк Бориса Пильняка, стихи,
фельетоны и афоризмы Дон-Аминадо. Публикации сборника возросли в объеме; если
произведение печатается не полностью, то из него отобраны цельные, достаточно
большие отрывки, дабы свести к минимуму купюры внутри текста.
По-прежнему много публикаций из эпистолярного наследия деятелей отечественной
культуры. Это письма В. Ф. Ходасевича Ю. И. Айхенвальду, Ф. И. Шаляпина жене и
дочери, С. С. Наровчатова О. Ф. Берггольц, В. Е. Ардова С. И. Юткевичу и др.
Особо следует выделить по своей глубокой духовной и интеллектуальной
насыщенности переписку Б. Л. Пастернака и С. Н. Дурылина.
Среди публикуемых воспоминаний и мемуаров привлекают внимание главы из
воспоминаний врача М. М. Меленть-ева
Мой час и мое время
. Мелептьев — не
писатель, не профессиональный литератор, но с каким интересом читается
его правдивый рассказ о пережитом в 1920—1930-е годы. Мы предполагаем и в
будущем представлять на страницах наших сборников подобные
свидетельства эпохи
из фондов
ЦГАЛИ.
Много нового может почерпнуть читатель из воспоминаний современников о Владимире
Маяковском, фрагменты которых охватывают всю его жизнь — от рождения до
трагического конца 14 апреля 1930 года, а также раскрывают историю посмертного
бронзовения
поэта, в одночасье по резолюции Сталина признанного
лучшим,
талантливейшим поэтом нашей советской эпохи
.
О литературе русского зарубежья, кроме упомянутых уже публикаций писем В. Ф.
Ходасевича и материалов из парижского архива Дон-Аминадо, рассказывают очерки
Глеба Алексеева, дающие портреты русских писателей, живших в начале 1920-х годов
в Берлине, и
Заграница
Бориса Пильняка. Надеемся, что с интересом будут
приняты читателем и авторское вступление М. Кузмина к своим дневникам, и
набросок сюжета ненаписанного рассказа, продиктованного смертельно больным
Александром Грином жене, и история архива горьковского издательства
Знание
, и
письма читателей в редакцию
Нового мира
, посвященные появившейся на страницах
журнала в 1962 году повести А. И. Солженицына
Один день Ивана Денисовича
, и
обзор богатейшего архивного фонда литературоведа Ю. Г. Оксмана, да и другие
материалы сборника.
Археографические принципы передачи текстов остались, в основном, прежними.
Купюры в публикациях обозначаются отточием в квадратных скобках. Как может
заметить читатель, знакомый с предыдущими выпусками, их стало несколько меньше;
однако иные публикуемые источники настолько обширны, что поместить их в сборнике
целиком, как бы этого ни хотелось,— невозможно; отсюда — неизбежные сокращения.
МЕССА ПО МИНУВШЕМУ
Театр издавна называли храмом муз. В современной жизни архивы, наряду с музеями
и библиотеками, выполняют функцию храмов культуры. Подобно старинным монастырям,
хранившим за своими крепостными стенами бесценные манускрипты, чтобы оставить
потомкам летопись деяний и помыслов предков, архивы сберегают память о
подробностях жизни и духовной активности людей, от иных из которых в противном
случае не осталось бы и следа. Но не только сберегают. Время от времени ими
совершается своя месса — воскрешение забытого, встречи с прошлым.
Сборники, выпускаемые ЦГАЛИ — выход за монастырские стены в большой свет, имеют
свою сложившуюся традицию. Как много еще нового и любопытного для всякого живого
ума скрыто, оказывается, под шифрованной цифирью фондов, описей и папок! Здесь
не только новые подробности о людях знаменитых, таких, как Александр Сергеевич
или Михаил Юрьевич, по отношению к биографиям которых любая мелочь видится
значительной. Здесь и следы жизни людей менее известных и даже вовсе
неизвестных, но при мечательных красками своей судьбы или попытками самобытного
творчества.
Чтобы осознать значение архивного дела, надо обладать неким минимумом
исторического воображения. Увы, для многих архив — это хранилище пыльных, мало
кому нужных бумаг. Но того, кто мало-мальски проникся мыслью, что кроме
современности с ее сиюминутными заботами есть вечность, бросает в дрожь от
одного ожидания — что может еще открыться в пачке старых писем, писанных
неразборчивым почерком и перевязанных голубой ленточкой, в желтых бумагах,
погруженных в картонку из-под шляп, или под переплетом рассыпающейся от ветхости
тетради... Как учащенно билось над этими страницами чье-то сердце, какие страсти
там отгорели, какие дерзкие и отчаянные думы одолевали чью-то голову.
Архивистам ведом странный закон, согласно которому
автограф приобретает все большую ценность, удаляясь от времени написания,
как будто речь идет о деньгах, положенных в банк под возрастающие проценты. Чем
древнее бумага, тем она ценнее уже в силу своей редкости, даже если ее
собственное содержание не столь уж и значительно. Грамотки на бересте XII века
бесценны даже тогда, когда несут простое житейское сообщение: зовут в гости или
фиксируют долг соседа. То, что отнюдь не казалось ценным 100, 50 и даже всего 20
лет назад, в процессе времени обнаруживает как бы новый слой смысла.
Жизнь стремительно убегает вперед, заставляя быстро забывать даже простейшие
обычаи, привычки, обиход и лексикон времени, но он порой остается закрепленным
на бумаге. И какое-нибудь семейное предание, обычная (а тем более не
совсем обычная) история двух влюбленных в XIX веке, воскресившая
тени
остафьевского парка
, остановит сочувственное внимание читателя, даже если
никак не соотносится с именами знаменитостей в области литературы, музыки,
театра или совсем вскользь прошелестит в ней имя Шопена.
Конечно, обеспечен читательский интерес к материалам из архивов и
литературным документам Н. Гумилева и В. Ходасевича, Б. Пильняка и Б.
Пастернака, А. Грина и М. Кузмина. По отношению к XIX веку находки не так
обильны, и это понятно. Но когда речь идет о русских классиках — Пушкине,
Лермонтове, Щедрине, о которых, мнится, мы знаем все,— интересна
любая новая деталь, даже если это лишь мнение современника, пересказ чьихто
суждений, переданный мемуаристом слух, как порой в записях Е. Н. Опочинина.
Кстати, вопреки ученому пуризму, иной раз записанная сплетня может быть
расценена как материал для понимания: сводя на очную ставку мнения, критически
оценивая пересуды и версии современников, скажем, вокруг пушкинской дуэли, мы
можем лучше оценить, как воспринимали поэта в известном кругу, что о нем, пусть
и ошибочно, думали. И это тоже штрих к пониманию общественной
психологии среды и ушедшей эпохи.
В истории культуры обычно неосознанно борются между собою два взгляда, которые
условно можно определить, как
демократический
и
элитарный
. Сегласно
элитарному
, культурно-аристократическому взгляду заслуживают внимания
потомства лишь великие или, по меньшей мере, заметные имена, исторически
значительные события. Все прочее — обсевки культуры. Демократический взгляд
шире: он распространяет свой интерес на людей, не замеченных историей. И это
справедливо. Ведь в конце концов любая писаная
история лишь сжатый конспект жизни, сгусток событий. Сама жизнь, протекшая в
ушедших веках, складывалась куда полнее, причудливее и красочнее.
Льву Толстому принадлежит наблюдение, что история литературы не всегда
справедлива и внушаема идолами успеха. Она интересуется решительно всем, что
вышло из-под пера известного писателя, хотя у всякого гения и мудреца можно
найти вещи случайные и неудачные. Зато у забытых и пренебреженных толпой
писателей, которых зовут
малыми
,
второстепенными
, есть, как правило, однадве
вещи, пусть небольшой рассказ, вдохновенная страница, которые куда выше
почитаемых неудач фаворитов общественного внимания.
Листая литературные справочники и библиографии, будто ходишь по кладбищу с
обомшелыми памятниками и оплывшими бугорками былых могил. Сколько в литературе,
в истории искусства безвозвратно погаснувших миров, незаслуженно забытых лиц!
Понятно стремление Николая Федоровича Федорова, автора
Философии общего дела
и одновременно замечательной статьи
Музей
, воскресить так или иначе
всех прежде живших предков в их никогда не повторенной индивидуальности. Пусть
эта благороднейшая идея утопична. Но утопична цель, а не стимул. Победа над
смертью как над забвением — вот что в доступных для себя рамках делает архив,
открывая свои шкафы и сейфы и вынося к широкой публике рассказ о забытых
именах и судьбах. Иногда ведь забвение касалось и очень одаренных людей.
Почему не было им удачи при жизни? Я не имею здесь даже в виду тех очевидных
случаев, когда о забвении специально заботились их преследователи,
загонявшие их в каменный мешок. Но иному, может быть, не хватило
характера, чтобы утвердить себя в общем сознании, или настойчивости труда. А
может, так сложилась судьба, что талант их не смог вполне развиться. Или они
не совпали с самочувствием времени, духовно выпадая из своей современности, и
оттого не получили отзвука? Так или иначе, а архив делает
благородное дело, стремясь познакомить с образцами творчества Глеба Алексеева,
С. Кржижановского или А. Тришатова. Они не были услышаны по-настоящему в 20—30-е
годы и превратились как бы в давно растаявшие тени. Теперь они возвращаются к
нам частицами своего духовного
я
.
Листая эту книгу, когда она еще была рукописью, я ловил себя на сложном чувстве:
будто где-то совсем рядом тикал хронометр, который с приближением к нам
десятилетий и лиц становился все громче, чеканнее. Передо мною
стали проходить уже знакомые мне события, послышались хорошо известные голоса —
я как бы увидел те светящиеся точки за последнюю четверть века, где мое и наше
недавнее литературное настоящее становилось прошлым, с которым можно встречаться
лишь памятью или на бумаге.
Вот мелькнуло имя Георгия Шепгели — боже мой, да я его помню: когда я учился на
первом курсе, он вел у нас факультатив по стиховедению и я захаживал в эту
аудиторию. Упомянута Евдоксия Федоровна Никитина... Да ведь это гимназическая
учительница словесности моей матери, перед революцией она преподавала в
Чернявско-Усачевском училище! Но ведь и я ее знал, даже выступал на одном из
последних
Никитинских субботников
, году этак в 1970-м.
Об этом стоит вспомнить. Ведь по субботам каждый без особого приглашения мог
войти в эту большую старую квартиру во Вспольном переулке, повесить свое пальто
на вешалку и сесть на один из стульев, расставленных двумя-тремя рядами по
периметру обширной комнаты. Величавая старуха с поредевшими до пролысинок, но
взбитыми рыжеватыми волосами открывала заседание звоном большого медного
колокольчика. По неизменному ритуалу гостям подавалась в перерыве чашка чая и
два бутерброда — один с колбасой, другой с сыром. Мне рассказывали, что так
повелось с 20-х голодных годов. Между прочим, и это угощенье привлекало сюда
молодых писателей, живших отнюдь не роскошной жизнью, и они охотно сходились на
субботники
, где единственным строго соблюдаемым правилом было: по прочтении
своего рассказа, стихотворения или эссе оставить рукопись в архиве хозяйки. Да
еще желательно было к тому же написать и отдать ей свою автобиографию. Евдоксия
Федоровна рассказывала мне, что после закрытия в начале 30-х годов
кооперативного издательства
Никитинские субботники
сотрудники НКВД не раз
наведывались в ее дом по случаю ареста то одного, то другого писателя, покушаясь
на его бумаги.
Я нарочно никогда не разбирала свой архив, сваливала одно на
другое
,— объясняла мне Евдоксия Федоровна. А своим непрошеным визитерам
говорила:
Сама не знаю, где у меня что, ищите, что вам нужно...
И делала
царственный жест рукой на забитые доверху бумагами огромные шкафы. Распахнув
дверцы и подняв облако пыли, ее посетители быстро понимали бессмысленность этой
задачи — одних автобиографий писателей Никитина собрала несколько тысяч, и это
поистине бесценная коллекция — жаль, что она использована до сих пор лишь в
небольшой части.
Память потянула свою нить, зацепившись за фамилию
Никитиной. Но я мог бы вспомнить и мелькнувшего на дру гих страницах Сергея
Павловича Боброва — математика и поэта из
Центрифуги
. Мы не были знакомы, но в
60-е годы, после выхода моей книги
Толстой и Чехов
, он вступил со мной в
оживленнейшую переписку, и я мог оценить тогда нетривиальность его суждений и
преданность уже на склоне лет интересам литературы. И уж что говорить об Иване
Сергеевиче Соколове-Микитове, о котором ведут речь в сборнике его старые
знакомцы по Берлину 20-х годов. Я не только хорошо знал, но, отважусь сказать, и
дружил с ним, тогда уже ослепшим старцем. И, читая теперь о его молодости, вижу,
как стойко пронес он через всю жизнь благороднейшие черты чистой, правдолюбивой
натуры — с молодых лет и до последних дней. Вижу то же заросшее, но не молодой
черной, а серебристой щетиной лицо, узнаю знакомое мудрое нетщеславие русского
до мозга костей человека.
Я уж не говорю про таких людей более близкого к моему поколения, как Ольга
Федоровна Берггольц или Александр Исаевич Солженицын,— с каждым из них что-то
связано у многих из нас, в том числе и у меня. Восторженные и негодующие письма
читателей по поводу
Одного дня Ивана Денисовича
, обозреваемые в этой книге, я
держал в свое время в руках в редакции
Нового мира
, куда они были адресованы.
Замечу, кстати, что кроме
Нового мира
среди немногих организаций, выдвинувших
в 1963 году повесть А. И. Солженицына на соискание Ленинской премии, был
Центральный государственный архив литературы и искусства СССР. Такое чутье к
истинным, а не эфемерным достоинствам, подлинной мере заслуг в литературе,
делает честь его сотрудникам. Сейчас, спустя более чем четверть века, очевидно,
что они не ошиблись, проявив интерес к сложной и значительной фигуре писателя,
так ярко дебютировавшего в нашей литературе и так прочно вписавшего себя в ее
историю.
Современники обычно беспечны к сохранению и собиранию старых бумаг. Но была и
еще одна причина бедности семейных и личных писательских архивов за минувшие
полвека с лишком. Не всякая эпоха благоприятствует хранению рукописей да и
просто писанию откровенных дружеских писем, дневников, воспоминаний — то есть
тому роду неофициальной литературы, которая и пополняет такие архивы, как ЦГАЛИ.
Множество ценнейших автографов, свидетельств, письменных документов утрачено,
по-видимому, безвозвратно в 30 — 50-е годы. Дневники сжигались владельцами,
письма становились короче и скучнели, у людей онемевал язык.
А сколько рукописей было арестовано вместе с их владельцами и исчезло без следа!
Те же, что попадали в архив, терялись в этой бездонной пучине бумаг, зачастую
неописанные или снабженные тайным шифром. Архивы становились крепостями за семью
печатями, а скудость новых поступлений была как бы запрограммирована.
Однако старинный библейский текст гласит, что есть время собирать камни и есть
время их разбрасывать. Применительно к архивным заботам можно сказать: есть
время собирать архивы и есть время возвращать их читателям, обществу в виде
публикаций и книг.
Такое время наступило.
В. Лакшин
t" I
I )
ПУБЛИКАЦИИ
И СООБЩЕНИЯ
ДВЕ ТЕНИ ОСТАФЬЕВСКОГО ПАРКА
Публикация Н. В. Снытко
Среди многочисленных архивов знаменитостей XIX века, сберегаемых в ЦГАЛИ, есть
небольшой архив Елизаветы Сергеевны Дёлер (ф. 752), всего 736 единиц хранения, а
по сути гораздо меньше, так как к фонду присоединены материалы родственников Е.
С. Дёлер, относящиеся к XX веку.
Чем привлекает этот архив наше внимание? Прежде всего приходит в голову, как это
графиня Елизавета Сергеевна Шереметева, а такова была ее девичья фамилия, стала
женой простого смертного, подданного Луккского герцогства, что в Италии, Теодора
Дёлера. То, что был он пианистом и даже композитором, отнюдь не украшало его в
глазах русской аристократии, к которой принадлежали графы Шереметевы, когда-то
первыми в России получившие графское достоинство. Скорее наоборот. Пианист при
Николае I почитался артистом. А чтобы понять, что значило слово
артист
во
времена, когда жили и любили действующие лица нашей первой истории (а их будет
две), вспомним импровизатора из
Египетских ночей
Пушкина.
История самоотверженной любви графини Шереметевой к заезжему гастролеру пианисту
Теодору Делеру заслуживает внимания хотя бы своей неординарностью.
Проходят годы, и Елизавета Сергеевна Дёлер, испытавшая большую любовь,
отвоевавшая свое счастье, после десяти лет, прожитых за границей, возвращается
вдовой на родину и становится свидетельницей и поверенной другой большой
любви — любви своего племянника графа Сергея Дмитриевича Шереметева и Екатерины
Павловны Вяземской, внучки друга Пушкина поэта Петра Андреевича Вяземского. Так
на листах одного архива переплелись истории двух женских судеб, возникли две
женские тени.
Начнем с первой истории. Елизавета Сергеевна Шереметева (будем пока называть ее
Лизочкой) родилась в 1818 году. Отец ее, граф Сергей Васильевич Шереметев, хотя
и принадлежал к одному из древнейших родов Российской империи, не занимал
видного общественного положения, но семья имела родственные связи со всеми
знатнейшими фамилиями того времени: Голицыными, Львовыми, Вяземскими,
Муравьевыми, Горчаковыми и др. Казалось бы, выбор мужа, равного по
происхождению, затруднений не представлял, тем более что родственник ее, Б. В.
Алмазов, свидетельствует, что,
унаследовав чудную красоту своей матери,
Елизавета Сергеевна в молодости блистала в высшем московском обществе, пленяя
всех своей необыкновенной грацией и приветливостью
(ф. 752, он. 1, ед. хр. 9,
л. 3 об.). Но девушка ждала, она не мыслила себе брака без большой любви, брака
по расчету. Быть может, тут сыграло роль полученное ею воспитание. Росла она под
влиянием матери, Варвары Петровны, урожденной Алмазовой (Сергей Васильевич
Шереметев умер в 1834 году), а это была женщина незаурядная, обладавшая широким
кругозором, имевшая убеждения, часто не совпадавшие с общепринятыми. Она сумела
привить своей любимой младшей дочери любовь к музыке, поэзии, искусству. Лизочка
знала французский, немецкий, английский и итальянский языки, недурно рисовала и
была хорошей музыкантшей. Последнее обстоятельство сыграло в ее жизни важную
роль и привело к тому, что, преодолев с помощью матери множество препятствий,
она стала женой пианиста и композитора Теодора Дёлера. Для нас сейчас его имя —
звук пустой. Но когда-то в Европе его ставили в ряд с величайшими пианистами.
Генрих Гейне в своей
Лютеции
(
Музыкальный сезон 1844 года
) назвал его
самым
большим среди маленьких
(Гейне Г. Собр. соч.: В 10 т. Л., 1958. Т. 8. С. 303).
Но прежде, чем рассказать о том, как сошлись пути графини Шереметевой и Теодора
Дёлера, хочется, в качестве предисловия, которое поможет нам понять, почему
графиня Шереметева полюбила музыканта, изложить историю путешествия Лизочки с
сестрой Анной Сергеевной Шереметевой, женой дальнего родственника, графа Д. Н.
Шереметева (сына Н. П. Шереметева и бывшей крепостной его актрисы
П. И. Жемчуговой), по наиболее богатым достопримечательностями городам Западной
Европы. Анна Сергеевна, кроме младшей сестры, захватила с собой маленького сына
Ни-коленьку. Не миновали сестры и Парижа, где пробыли весь театральномузыкальный
сезон 1842/43 года. Именно в Париже Лизочке Шереметевой выпало
редкое счастье — она брала уроки у самого Шопена. Это доказывает, что была она
не бездарной дилетанткой. Бездарной девице Шопен уроков давать бы не стал.
Но, упомянув о том, что Лизочка Шереметева брала уроки у Шопена, невозможно
умолчать, что в фонде 752 сохранились дневники ее (оп. 1, ед. хр. 15 и 16) и
сестры Анны Сергеевны (ед. хр. 600) именно за это время. Дневник последней
немногословен и сух. Перечисляются без комментариев виденные
достопримечательности, спектакли, слышанные оперы и концерты, имена знаменитых
певцов, певиц, актрис и актеров. О Шопене тоже кратко:
был тогда-то
,
в такомто
часу дал урок Лизе
. Не то дневники Лизочки. Они трогательны своей наивностью
и бесхитростностью. Девушка, путешествуя с родной сестрой, чувствует себя
одинокой. Уж очень они разные: мечтательница и рациональная светская дама. Пока
Лизочка гуляет с маленьким племянником в Тюильри, Анна Сергеевна посещает
парижские магазины и салоны светских знакомых. Надо отдать ей справедливость: в
оперу они ездят вместе. Но такая женщина за музыканта замуж не вышла бы!
Невольно вспоминаешь письмо Лизочки Шереметевой своему жениху Теодору Дёлеру,
написанное в 1846 году, после того как мать ее уже дала согласие на этот брак:
На бале его величество подошел к моей сестре Аннет и спросил, правда ли, что он
слышал о моей помолвке, и неужели она и вся семья не знает, что разрешение на
этот брак может дать только он и брака девушки, носящей одну из знатнейших
фамилий, с артистом он никогда не разрешит. Пусть сестра передаст матери, что
этот брак он запрещает
(ф. 752, оп. 1, ед. хр. 558, л. 139). Нет, не случайно
Николай I высказал свое возмущение именно Анне Сергеевне, а не кому-либо другому
из многочисленной родни.
Но все это было потом... А сейчас перед нами лежат дневники Лизочки Шереметевой.
22 октября 1842 г. Выехали из Страсбурга в 7 часов утра. Остановились пообедать
в Сарребуре, красивом городке, уже во Франции. Любопытно слышать только
французскую речь, видеть всех мужчин в блузах, колпаках и неуклюжих сабо [-..].
Перевалили Вогезы. Ночевать остановились в Нанси.
щЯ^^
Было так холодно, что всю ночь топили камин, как в Страсбурге. В Нанси
оставались до полудня: ходили смотреть часовню, в которой покоятся все
Лотарингские герцоги [...]. Едем через Линьи, Куломье [...]. Непередаваемое
ощущение, ночью мы будем в Париже.
25 октября. Мы в Париже в отеле Рейн
. Будучи в пути половину ночи, вторую
половину я проспала превосходно. Но мне не терпелось взглянуть на этот
знаменитый город. Переступив порог, я осенила себя крестным знамением, прося
Бога хранить меня; ведь я живу не по своей воле и я так одинока. Никто сейчас
не скажет мне: ты поступила как должно
, все готовы только осудить
.
26 октября Анна Сергеевна нашла квартиру на Итальянском бульваре. Вечером
сестры смотрели балет и восхищались Карлоттой Гризи и Петипа. И все же 27 и 28
октября Лизочка пишет:
Не могу выразить, как мне тяжело чувствовать
себя такой одинокой. Мне так все безразлично, что я радуюсь, когда настает пора
ложиться спать [...]. Кроме старинных храмов и красивой природы я не нахожу
ничего прекрасного за границей. Люди мне не нравятся, они мне чужие
(там же,
ед. хр. 15, л. 44 — 49).
Но радость на пороге. Лизочка пишет, что в квартиру привезли чудесный рояль
Эрара, что у сестры был с визитом В. Ф. Ленц — русский пианист, ученик Шопена.
Он много говорил о Шопене, назвал его
последним лучом заходящего солнца
. И
наконец, 9 ноября 1842 года Лизочка в первый раз видит Шопена, который пришел
дать урок приятельнице Анны Сергеевны — Мари Крюденер.
Его нельзя назвать
красивым, он невысок, худощав, лицо его болезненно и выразительно. Он играл
сонату Бетховена
(там же, л. 60 об.— 63).
С этого дня девушка записывает в своем дневнике впечатления от каждого посещения
Шопена, от его игры:
Приходил Шопен, дал урок...
Закладка в соц.сетях
