Жанр: Мемуары
Встречи с ПРОШЛЫМ
...и беззвучно засмеялся,
колыхаясь своим грузным животом. Салтыков же еще раз повторил свое
ау
, разводя
руками, по уже стоя, и тут же добавил:
— Позвольте удалиться.
Вяземский встал и со слезами па глазах от смеха, обойдя стол, приблизился к
Салтыкову. Он проводил его до дверей передней, где у порога горячо пожал ему
руку.
Насколько мне известно,
внушение
на этот раз никаких последствий для Салтыкова
не имело, а в разговоре о Михаиле Евграфовиче в тот же вечер со мной князь
назвал его одним из самых умных людей в России.
44
Князь Павел Петрович Вяземский был очень далек от современной ему литературы —
он жил прошлым, где над всем и всеми царил Пушкин. Даже крупнейших наших
писателей, которые тогда были еще в живых, он не читал и не хотел знать, а
мелких, но плодовитых со свойственной ему прямой грубостью называл
литературными др...ми
.
Они одержимы особым поносом,— говорил он,— и кому
нужны их писания?
Тургенева он выделял, но не любил.
Пишет скучно,— говорил он о нашем великом
романисте.— Размазывает д... мо и поливает его медом
.
В начале февраля 1881 года, только что пережив смерть Ф. М. Достоевского, я както
пришел вечером на работу к Павлу Петровичу. Я был в крайне подавленном
состоянии духа. Зашел разговор о недавних, небывало торжественных похоронах
нашего писателя. Я рассказывал о том, как единодушно весь Петербург провожал
Достоевского до места его печного успокоения. Вяземский слушал и смотрел на меня
с явной насмешкой, а потом вдруг как-то вскинулся и быстро спросил, с
недоверием в тоне голоса:
— Неужели он такой большой писатель? У нас мало кого так
хоронили. А я ничего его не читал...
Я выразил удивление и сказал, что в Петербурге и даже во всей России трудно
найти человека среди образованного общества, который бы не был знаком с
произведениями
Достоевского.
— Может ли это быть?— не то в виде сомнения, не то вопроса бросил князь.— А
что же у него лучше всего?
— Трудно сказать,— ответил я.— Все хорошо, но одно из наиболее характерных его
произведений, мне кажется,
Преступление и наказание
.
— Что это, уголовный роман?— поинтересовался Вяземский.— Может быть, чтонибудь
вроде Габорио?
Я постарался разубедить его в возможности такого сближения и как мог рассказал
вкратце, что такое представляет собой названный роман Достоевского. Князь
чрезвычайно
заинтересовался.
Дня через два вечером придя к нему, я с удивлением увидал у него на столике
развернутый на последних страницах томик
Преступление и наказание
. Оказалось,
что князь на другой же день поручил кому-то купить для него сочинения
Достоевского, какие можно было найти в отдельных изданиях. Я видел у него
Записки из Мертвого дома
,
Идиот
,
Бесы
и что-то еще, не помню.
— Очень хорошо,— сказал Вяземский, ударив рукой по книге.— Трудно
оторваться... Все хорошо, но ужасно, ужасно!
Я согласился с этим отрывистым определением.
— И каковы эти люди!— продолжал князь.— Чиновник этот пьяный, его дочь...
Гулящая девка, а лучше других. А эта стерва Амалия, квартирная хозяйка, и этот
важный господин Лужин? Удивительно! Все живые люди.
Князь скоро прочитал роман, но разговора о нем не возобновлял. Куда-то исчезли и
остальные книги Достоевского, а па их месте я увидел желтые томики Габорио,
которыми и раньше пробавлялся Павел Петрович. Должно быть, Достоевский все-таки
показался ему слишком тяжелым [...].
Публикуем с некоторыми сокращениями мемуарные очерки Опочинина о Д. В.
Григоровиче, Г. П. Данилевском и А. Н. Майкове (ф. 361, он. 1, ед. хр. 10, л.
63-66, 74 — 92).
Писатель Дмитрий Васильевич Григорович (1822— 1899)— автор известных повестей
Антон-Горемыка
и
Гуттаперчевый
мальчик
. Григорович окончил инженерное училище и Академию художеств,
некоторое время служил в Дирекции императорских театров. В 40-е годы был близок
к кругу журнала
Современник
. Н.'А. Некрасов привлек его к участию в альманахах
Физиология Петербурга
(1845) и
Первое апреля
(1846), для которых Григорович
и написал очерк
Петербургский шарманщик
и рассказ
Штука полотна
. В 60 —80-е
годы Григорович был секретарем Общества поощрения художеств, одного из старейших
художественных обществ в России, существовавшего в Петербурге с 1820 года.
По заданию этого Общества Е. Н. Опочинип в 1887 и в 1889 годах изучал памятники
и предметы древнерусского искусства в некоторых областях России (см.: РО ГЦТМ,
ф. 196, ед. хр. 34, 35). В своих воспоминаниях он упоминает о том, как
болезненно Д. В. Григорович воспринял публикацию в 1889 году в
Историческом
вестнике
воспоминаний писательницы Авдотьи Яковлевны Панаевой, жены И. И.
Панаева, а в 40—60-е годы — Н. А. Некрасова. Григорович недолюбливал А. Я.
Панаеву. Вращаясь в том же кругу людей, с которыми встречалась и А. Я. Панаева,
Дмитрий Васильевич расходился с ней в оценке многих лиц и событий. Поэтому,
узнав о подготовке ее воспоминаний к публикации, Григорович пытался
приостановить их выход в свет, но безрезультатно (см.: Панаева А. Я.
Воспоминания. М., 1986. С. 11, 410).
ГРИГОРОВИЧ ДМИТРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ
Как-то в 80-м году, а может быть и в 81-м году, в Обществе поощрения художеств,
на Большой Морской, мне кто-то из приятелей указал на Дмитрия Васильевича,
который был секретарем этого Общества и вершил все его дела. Это был высокий,
тонкий старик с изящной головой, обрамленной серебряными волосами с непослушным
вихорком, свесившимся на лоб, с седыми бакенами и усами. Быстрые движения,
небрежным бантом повязанный мягкий галстух и монокль на черной ленточке, все
придавало этой фигуре несколько легкомысленный вид. Вскоре я познакомился с ним
и потом видался нередко, то у общих знакомых, то на литературных вечерах, то в
театре, но никогда в его -домашней обстановке. Я был тогда очень молод, но
несмотря на это Д[митрий] Васильевич] при встречах и моих посещениях Общества
поощрения художеств беседовал со мной серьезно, и
я увидел, что впечатление легкомыслия у меня исчезло: во всех оттенках речи, в
обращении прежде всего сказывались доброта и сердечность.
Голос мягкий и глубокий прямо проникал в душу. При всем том быстрая и живая речь
сверкала блеском остроумия; живой и искренний юмор проникал каждую черту его
лица во время беседы; нередко забавный и остроумный анекдот вкраплялся в его
речь и оживлял беседу. В общем, это был очаровательный образ старика с живым
юношеским умом, разнообразным и блестящим, с душой нежной и глубоко чувствующей.
И никакого лицемерия, никакой наигранности не замечалось в нем, все было просто
и естественно, хотя нередко едкие сарказмы срывались у него с губ и злая
насмешка сбивала с пьедесталов целые ряды взгромоздившихся на них не по заслугам
авторитетов. Таков в моих глазах был Д. В. Григорович. О нем, пожалуй, можно
было бы сказать:
для красного словца не пожалеет ни матери, ни отца
, но у него
это было не только для
красного словца
. Вся его натура, тонкая и богатая,
мимовольно, сама собой, поднимала бич насмешки над всем, что ему казалось
мелким, пошлым и ничтожным.
Помню, я в разговоре с Д[митрием] Васильевичем] как-то проскользнуло имя Г. П.
Данилевского, известного
исторического
романиста и моего шефа по службе в
редакции
Правительственного вестника
. Д[митрий] В[асиль-евич] сделал
значительное лицо, как-то особенно поднял брови, всем обликом своим пародировал
сановника и, подняв вверх указательный палец, напыщенно произнес:
О, он,
пожалуй, самый большой писатель наших дней... В нем от всего великого найдешь
понемногу: частица есть от Гоголя, от Толстого, от кого угодно. И все ровно и
гладко, слово к слову нижется, как волосок к волоску на голове прилизанного
петербургского чиновника. И при этом он страшно ревнив к успехам других, и мне
кажется, он готов был бы запретить всю русскую литературу, кроме самого себя и
одного-двух благосклонных к нему критиков
.
Когда А. Я. Головачева-Панаева, в своих
воспоминаниях
в
Историческом
вестнике
, облила грязью память Н. А. Некрасова, Д[митрий] Васильевич] в
коротенькой беседе со мной по этому поводу, между прочим, заметил:
Ну, что ж,
тут нечему удивляться и нечем возмущаться: старушка несла всю жизнь тяжелое
ведро помоев, и нет вины со стороны, тех, кого они зацепили, когда она их
расплескала
В последний раз я видел Григоровича на Невском у решетки
сквера у памятника Екатерины, он не заметил, как я подошел, ибо стоял,
склонившись к двум уличным мальчишкам, которых оделял какой-то мелочью,
вытаскивая ее из кармана своего старенького коричневого пальто. Когда я
поздоровался с ним, он встретил меня приветливой улыбкой.
Это впечатление приветливости в моем воспоминании связано навсегда с изящным
образом Д. В. Григоровича.
С 1883 по 1891 год Е. Н. Опочинин работал в газете
Правительственный вестник
.
Непросто сложились отношения начинающего писателя со своим непосредственным
начальством — главным редактором газеты Григорием Петровичем Данилевским (1829 —
1890).
Опочинин впервые встретился с Г. П. Данилевским на одном из
вторников
у
сотрудника
Правительственного вестника
писателя А. П. Милюкова. Опочинин дает
следующую характеристику человеку, под началом которого через некоторое время
ему пришлось работать:
Г. П. Данилевский — человек скорее небольшого, чем
среднего роста, но плотный, гладко причесанный и гладко выбритый, в опрятном
черном сюртучке, отличается быстрыми движениями и не менее быстрой речью.
Звонкий голос его покрывает общий говор и с той поры, как он вошел, так сказать,
плавает в воздухе
(ф. 361, оп. 1, ед. хр. 10, л. 60).
В редакции
Правительственного вестника
Е. Н. Опочинин встречался с Сергеем
Николаевичем Шубинским, редактором
Исторического вестника
, и с Вуколом
Михайловичем Лавровым — издателем и редактором московской
Русской мысли
.
Е. Н. Опочинин подробно одисывает ход переговоров Данилевского с
Русской
мыслью
в связи с предполагавшейся публикацией там романа
Сожженная Москва
.
Хвалебная статья П. П. Сокальского
Поэзия труда и борьбы
, упоминающаяся в
публикуемых воспоминаниях, появилась в
Русской мысли
в ноябре — декабре 1885
года.
В 1887 году отмечалось 50-летие творческой деятельности Ивана Константиновича
Айвазовского. В числе присутствовавших на торжествах Опочинин упоминает в своих
воспоминаниях композитора Антона Григорьевича Рубинштейна и журналиста,
секретаря Общества любителей древней письменности Федора Ильича Булгакова.
Рассказ Н. С. Лескова
Аскалонский злодей
, привлекший
внимание Г. П. Данилевского, был опубликован в журнале
Русская мысль
в
ноябре 1889 года.
Надо сказать, что Г. П. Данилевский имел нелестную репутацию среди собратьев по
перу. Поэт Н. Ф. Щербина в сатирическом
Соннике русской литературы
предупреждал:
Данилевского Григория во сне видеть — предвещает слышать приятные
новости о России, но увы!— большею частью несбыточные
(Щербина Н. Ф. Поли.
собр. соч. Спб., 1873. С. 331).
Приводимое в воспоминаниях стихотворение Н. А. Некрасова является отрывком из
Песни об Очерках
(из лирической драмы Видение на Неве
), опубликованной в
журнале Современник
(1863, № 4. См.: Некрасов Н. А. Поли, собр. соч. и писем.
Л., 1981. Т. 2. С. 298).
В доме А. П. Милюкова Евгений Николаевич познакомился с поэтом Аполлоном
Николаевичем Майковым (1821 — 1897). Упоминание автора воспоминаний о своей
страсти к ружейной охоте и безразличии к рыбной ловле, которой увлекался Майков,
могло впоследствии отразиться в язвительной заметке об Опочинине, принадлежащей
перу редактора журнала Оса
Е. И. Вашкова:
Пошехонский помещик, потомок Гедимина, пишет исторические
романы, а на досуге
продает замоскворецким коллекционерам старье и давит из латуни ларцы. Нелюбим
почему-то художниками. Написал Записки охотника
(убедительно просит не
смешивать с Тургеневскими). Любит летом стрелять ершей. Несколько лет тому
назад, в урочище Вшивая Зепь
, убил дробью большого медведя, который, впрочем,
при внимательном оемотре оказался не медведем, а обыкновенной лягушкой. Ошибка
объясняется близорукостью охотника
(ф. 90, оп. 2, ед. хр. 3, л. 5).
ДАНИЛЕВСКИЙ ГРИГОРИЙ ПЕТРОВИЧ
Друг Платон, но еще больший друг истина
,— учит нас древность. Я подружился с
Г. П. Данилевским на самом пороге его смерти,— перед этим несколько лет подряд
служа с ним вместе, я только ссорился с ним и мы друг друга не любили. Скрепя
сердце беру я перо, чтобы запечатлеть свои о нем воспоминания...
Amicus Plato
* стараюсь убедить я себя, а в душу неДруг
Платон (лат.).
вольно закрадывается сомнение, как бы давние ссоры и неудовольствия не
отразились на моих воспоминаниях о Г. П. Данилевском. Но как бы то ни было,
попробую, и пусть его тепь простит меня, если я, не сгущая красок, скажу
неприятную ей правду [...].
При небольшом, но приличном своем росте, он, вбегая куда-нибудь, как-то пыжился,
как будто вырастая на глазах у вас, во всей красе выставляя украшавшую его
звезду и надменно сощуривая глаза.
Но не думайте, чтобы всегда и везде он корчил из себя сановника; попадая в
общество настоящих сановников или родовитых людей с большим влиянием и
значением, он, с свойственной ему эластичностью, как-то сразу становился
чрезмерно скромным, мягким и даже угодливым. Он рад был зсей душой быть полезным
и всячески вызывался на услуги и действительно оказывал их, но всегда так, что
это ему ничего не стоило: все делалось чужим горбом, чужими силами и даже на
чужие средства. Во время моей совместной службы с ним он был членом совета
Главного управления по делам печати и главным редактором органа всех
министерств, газеты Правительственный вестник
, причем ему же принадлежал
главный надзор над издававшимся тогда Сельским вестником
. Но не подумайте,
чтобы эти многосложные обязанности отнимали у него много времени,— вовсе нет.
Дело обходилось очень просто: заседания совета по делам печати происходили не
так уж часто, времени отнимали немного, да можно было иногда и отсутствовать на
них. В редакцию Правительственного вестника
Григорий Петрович являлся
обыкновенно в 3-м часу дня. Здесь он обычно доставал из ящика письменного стола
сложенную четвертушками бумагу с отогнанными полями и начинал пестрить ее своим
мелким почерком, продолжая какой-либо свой роман или повесть. Иногда только
работа эта прерывалась или посещениями каких-либо официальных лиц, которых
нельзя было не принять, или редкими осложнениями по службе. Она, эта служба, не
доставляла никаких хлопот: были дорогой
Евгений Николаевич [Опочинин] и не
менее дорогой
Илья Антипович, которые спокойно вели дело. А контора с
многочисленным штатом исполняла свои обязанности и кроме того давала сановитому
романисту великолепных переписчиков. Пишущих машинок тогда еще не было, и все
произведения Григория Петровича с малоразборчивых его оригиналов переписывались
вручную в двух, трех экземплярах каждое. И два маленьких чиновника, занимавшиеся
этой работой, посвящали ей все служебное время да
еще работали и на дому. Зато рукописи романов и повестей Данилевского
изготовлялись в великолепном виде: это были толстые томы в большую четверку,
написанные чудесным почерком, на хорошей плотной бумаге.
Со временем, когда подросли детки Григория Петровича, Константин и Михаил, и
стали обнаруживать наклонность пописывать, их юные произведения стали также
переписываться в нескольких экземплярах в конторе. Однако это были только опыты
— у Константина в прозе, у Михаила в стихах, и они, увы, не увидели света и
осуждены были храниться в рукописях в одном из шкафов
Тришкиного
архива, как
непочтительно именовал его покойный Шубинский. Но, кроме детских литературных
опытов семьи Данилевского, бывало, что в конторе переписывались пространные
критические статьи, посвященные произведениям Данилевского.
Помню я, между прочим, как было дело с помещением одного из романов Григория
Петровича в журнале
Русская мысль
. Не припомню сейчас, который из двух его
романов это был,
Черный год
или
Сожженная Москва
, но это дела не меняет.
В. М. Лавров приехал в Петербург договариваться с Данилевским об условиях:
размере гонорара, сроках печатания и т. д., и вдруг ему предъявлено автором и
поставлено как conditio sine qua поп*, чтобы в журнале была помещена
огромнейшая, растянутая на несколько номеров статья дружественного автору
критика, откуда-то с юга, представлявшая собой сплошной хвалебный гимн. Она
обнимала собой деятельность романиста с самого ее начала; в ней автора
Новых
мест
и
Беглые в Новороссии
называли русским Купером, возвеличивали всячески,
кадили ему на все лады.,.
Вукол Михайлович Лавров попробовал было отговориться от помещения стеснительного
панегирика, но Данилевский стоял на своем, объявив, что иначе не даст романа.
Что было делать? Дело было перед подпиской, и о новом романе Данилевского было
объявлено. Волей-неволей пришлось согласиться.
Вспоминается мне, как, откуда-то узнав об этом, пришел к нам в редакцию Сергей
Николаевич Шубинский и, поместившись с боку моего стола, широко развел руками и,
с покорным видом опуская вниз голову, возгласил:
• Преклоняюсь. Преклоняюсь. Этот выше всех литературных фокусников во всем
мире. Нет, подумайте: не только
* Необходимое условие (лат.).
сам сцапал тройной гонорар за дрянной романишко, а еще и хвалителя себе нанял за
счет издателя*.
И Шубинский закатился веселым смехом.
В конторе между тем хвалебная статья была великолепно переписана, заключена в
красивую цветную обложку, а потом передана мне Григорием Петровичем с умильной
просьбой, которой не исполнить было нельзя:
утречком, за кофейком, просмотреть
статейку (в 6—7 печатных листов), сгладить шероховатости и прочее
.
С таким же наказом получал я от Г. П. Данилевского и романы его, размером в 25—
30 печатных листов, перед сдачею их издателю. Я должен был просматривать их
утречком за кофейком
, т. е. попросту редактировать их, уничтожая анахронизмы,
тщательно исправляя во многих местах слог и прочее и прочее. И приходилось
просиживать за этой работой по неделе и по две, жертвуя последними свободными
часами при каторжной дневной и ночной редакционной работе.
И при всем том Григорий Петрович был милый и приятный человек. Он был другом
многих крупных художников, в том числе И. К. Айвазовского, но не Репина,
которого недолюбливал за его, как он говорил, натуралистическое направление.
Кстати об Айвазовском. Я помню, во время празднования в Петербурге 50-летнего
юбилея этого знаменитого мариниста Григорий Петрович особенно старался всячески
разрекламировать его. В
Правительственном вестнике
помещались описания его
картин, была дана подробнейшая его биография; я по нескольку раз
откомандировался на выставку его картин и прочее и прочее.
И вот помпезное празднование юбилея после торжественного заседания в Академии,
где юбиляру была поднесена выбитая в честь его медаль, разрешилось обедом по
подписке, на котором присутствовал весь высший художественный, литературный и
чиновный Петербург. Блистала яркими огнями огромная зала ресторана, колоссальный
стол, разукрашенный цветами, сверкал белоснежным бельем, серебром и хрусталем.
Посредине помещался сам юбиляр, на которого еще при входе его в залу возложили
лавровый венок.
Кабанья голова под лавровым листом,— злобно шепнул мпе на ухо Ф. И. Булгаков,
увидав эту картину.
* Насколько помою, эта статья под заглавием
Поэзия труда и борьбы
была
напечатана в
Русской мысли
и была подиисана Сокальским. (Примеч. авт.)
Рядом с И. К. Айвазовским помещалась его красавица жена, а кругом — звезды,
ленты, шитые мундиры, фраки.
Мы с приятелями сели поодаль от этого центра, в конце стола. За обедом, как
водится, были речи; много хвалили, много кадили, много льстили. И вот, наконец,
с бокалом в руке вскочил Г. П. Данилевский.
— Господа! Я предлагаю обратиться с ходатайством куда следует о переименовании
прославленного юбиляром Азовского моря в Айвазовское море.
Должно быть, это предложение было принято в шутку, ибо встречено оно было как
будто с недоумением — послышались жидкие аплодисменты, кто-то хихикнул.
Я не утерпел и встал с бокалом в руке (на нашем конце стола было порядочно
выпито) в свою очередь высказал пожелание, чтобы Невский проспект, который
Григорий Петрович украшает своим пребыванием, был переименован в проспект
Данилевский.
Дружный хохот всего нашего конца был ответом на мой забавный тост. Даже А. Г.
Рубинштейн затряс своей львиной гривой.
Но мне это не прошло даром: наш исторический романист не простил мне моей шутки.
На другой день в разговоре по службе он был особенно сух, пыжился и сверкал на
меня глазами, а через некоторое время, когда ему пришлось отправлять
представление в Главное управление о назначении служащим редакции добавочных, он
убавил мне сотни полторы рублей.
Сколько стычек и настоящих словесных битв пришлось выдержать мне с Григорием
Петровичем из-за отзывов о разных книгах, присылавшихся издателями в редакцию
Правительственного вестника
для рецензии! Все эти книги направлялись ко мне с
неизменной надписью рукой Данилевского
В. О. (внутренний отдел) для отзыва
. И
эти отзывы непременно должны были быть хвалебными. Бывало так: получу я книгу с
такой надписью и, просмотрев ее, вижу, что это издание ничего не стоящая
дребедень, явно спекулятивное предприятие какого-нибудь проходимца. Иду к
главному редактору и высказываю ему свое мнение.
— Да вам-то какое дело,— возражает мне Григорий Петрович.— Жалко вам, что ли,
что издатель, благодаря хорошему отзыву о своей книге, заработает несколько
лишних сотен рублей. Ведь по отзывам покупают книги одни дураки...
— Помилуйте,— пытаюсь я упорствовать.— Ведь я редактирую отдел, и никого
другого как меня будут упрекать в том, что я рекламирую всякую дрянь.
— Ну, экая важность,— решает Данилевский.— Ну, упрекнут. А вас от этого убудет?
Нет уж, вы, дорогой мой, поместите рецензию об этой книжке, я вас очень прошу.
Пошлите ее кому-нибудь из маленьких сотрудников. (А. П. Милюкова в таких случаях
он указывать не смел.)
Я пожимал плечами и, не дав никакого ответа, уходил к себе. Чаще всего в таких
случаях я жилил книгу, спроваживая ее в дальний ящик стола и не посылая никому.
Иногда дело так и забывалось, а иногда, случалось, Григорий Петрович вспоминал о
забытом отзыве, и тогда, делать нечего, приходилось помещать рецензию о дрянной
книге. Зато во всех литературных предприятиях, крупных и мелких издательствах у
Григория Петровича были близкие друзья. Отовсюду получал он книги ценные и
неценные и за каждую зиму скапливал целую библиотеку, которую и отправлял
благополучно на родную Украину, в свое харьковское имение, село ПришибПетровское.
Маркс, Суворин, Стасюлевич, Герман Гоппе, Корнфельд (
Стрекоза
),
Девриен, Вольф, Ильин, Глазунов, Печаткин, одним словом, все короли и князья
печатного дела были поставщиками и друзьями Г. П. Данилевского. Я уж не говорю о
журналистах.
Критики толстых журналов, если и косились на исторического романиста, то все же
находили немного дефектов в его произведениях и, в общем, были к нему
благосклонны. А он, кроме
Русской мысли
, подрабатывал и в других местах: то
под праздничек рассказик в фельетоне
Нового времени
и подпишет его псевдонимом
Зеленый человек
, то в
Русском вестнике
повестушку, еще где-нибудь
стихотворение, а в
Ниве
, у приятеля Маркса — что-нибудь такое, фантастическое,
но приятное.
И все считали
за честь и счастье
иметь его сотрудником, хотя и поругивали
плодовитого автора. А генеральное благоденствие увеличивалось, казна его росла,
и нивы в селе Пришибе тучнели, а стада умножались.
Друзья были у него и в сановном мире, где, однако, он Держался тише воды ниже
травы. И почему-то все эти друзья его поругивали и относились к нему несерьезно.
Никто не верил в его исторические познания, даже в серьезность его творческих
литературных задач, а некоторые так просто определяли:
Гришка жарит свои романы
с кондачка, по поговорке — за вкус не берусь, а горяченько будет
. Сам Же
Гриюрий Петрович был очень строг в своих литературных требованиях и надменно и
презрительно осуждал своих коллег-литераторов. Достоевского, по своему
собственному признанию, он не переносил.
Помилуйте,— говорил он,—
все его творчество какое-то сплошное нытье, мучительное и напряженное углубление
в больную человеческую душу. Что тут хорошего? Зачем и за ч го мучить читателя?
Не очень снисходительно относился Григорий Петрович и к Н. С. Лескову. Его
своеобразный стиль называл оп умышленной ломкой и уродованием русского языка и
других достоинств в этом писателе пе хотел видеть. Однако появление в
Русской
мысли
рассказа Н. С. Лескова
Аскалонский злодей
заставило и Данилевского
заблистать глазами и как бы с удивлением произнести:
А ведь знаете, это
хорошо
.
Я упомянул уже о несерьезном отношении к Г. П. Данилевскому всех имевших с ним
дело. С. Н. Шубинский уверял, что если не всякому слуху следует верить, то тому,
что говорит Данилевский, не следует верить никогда. И такое мнение о нем
господствовало еще издавна. Еще Н. Ф. Щербина в своем
Соннике русской
литературы
метко определил правдивость Григория Петровича, а Н. А. Некрасов
пошел еще дальше — он,
...Закладка в соц.сетях
