Жанр: Мемуары
Встречи с ПРОШЛЫМ
... пе обинуясь, сказал:
Я не охотник до Невского. Бродит там всякий народ, Встретишь как раз
Данилевского, Что-нибудь тотчас соврет; Где-нибудь выдать за верное — Скажут: и
сам ты такой! Дело однажды прескверное Было такое со мной'..
Великий себялюбец и корыстолюбец, на каждое новое знакомство смотревший с точки
зрения выгоды, Г. П. Данилевский может быть до некоторой степени оправдан лишь
одним: прекрасный семьянин, нежный и, пожалуй, чересчур заботливый отец. Он, как
крот, все таскал в свою нору, и да простится ему, если от этого терпели и
казенные, и частные интересы.
Я помню, как он предпринял издание полного собрания своих сочинений. Что это
была за возня, какая это была суета! Вся контора
Правительственного вестника
была поставлена на ноги, это была настоящая экспедиция издания. Сторожа редакции
развозили по разным местам сотни экземпляров многотомного издания. Работы всем
было по горло. Повсюду, во всех журналах и газетах, больших и малых, были
мобилизованы рецензенты для помещения библиографических заметок. Рекламы
сыпались дождем. И нескончаемая струя желтых, зеленых, синих и красных бумажек
сыпалась в генеральскую нору [...].
Но всему бывает конец, и на Григории Петровиче воочию
56
оправдалась истина
Екклезиаста
:
суета суетствий и всяческая суета
. В самом
разгаре забот, усилий, суеты, мелких интриг, дрязг и волнений, лавируя по узкому
фарватеру чиновничьей жизни, ожидая: вот-вот волна вынесет его ближе к вершине
бюрократической карьеры, он наткнулся на неожиданное, неизбежное препятствие:
пришла смерть [...].
МАЙКОВ АПОЛЛОН НИКОЛАЕВИЧ
Майков
. Издавна, еще в ранней моей юности, когда при мне произносили это имя,
мне представлялось, что в первый раз после зимы открыли окно и весенний воздух
свежей струей хлынул в комнату. Вероятно, это впечатление от имени поэта
связывалось у меня с глубоко врезавшимся в память его стихотворением:
Весна. Выставляется первая рама, И в комнату шум ворвался ..
И вот, представьте себе, как я был поражен, когда в Петербурге, в один из
вторников
у А. П. Милюкова, хозяин, Александр Петрович, подвел меня к пожилому
господину среднего роста, самой обыденной наружности и назвал его А. Н.
Майковым.
Прямые, седеющие, но еще с большой темнотой волосы его лежали непослушными
прядками на голове; вокруг щек с подбородком свисала и кругами вилась аккуратная
бородка, из-за толстых очков смотрели пристально многодумные глаза. Все было
просто и в то же время необычайно сложно в этой фигуре. Казалось, что такие люди
попадаются на каждом шагу, но стоило заговорить ему — и вы начинали думать, что
Аполлон Николаевич Майков один на целом свете. В обращении его была какая-то
сухость или, может быть, строгость, но это не отталкивало от него, а наоборот,
привлекало, словно темный блеск старого золота. Какая-то значительность была в
каждом его жесте, в каждом движении. Ни одно слово, срывавшееся с его губ, не
могло замереть в воздухе, не приковав к себе вашего внимания. Мне казалось, что
таковы именно были пророки и апостолы...
Раньше, не зная лично Майкова, я любил и почитал его как поэта-художника. Я знал
наизусть много его стихотворений, целые поэмы, как
Два мира
и
Три смерти
,
сами собой укладывались у меня в памяти.
Но вот странное дело, когда я узнал поэта лично и стал с ним встречаться, мое
отношение к некоторым его произведе57
ниям совершенно изменилось: раньше мне все казалось высоко и прекрасно, а тут,
помимо моей воли, произошла какая-то переоценка и многое, что казалось мне
прекрасным, я отбросил в сторону, как недостойное великого поэта.
Я повинился в этой своей новой разборчивости перед Аполлоном Николаевичем.
Помню, недоверчивое выражение едва мелькнуло в его глазах и сменилось ясной
улыбкой.
— Ах, если б вы знали, сколько я хотел бы отбросить из написанного мною, да не
только отбросить, а и забыть навсегда... Да вот беда: не только из песни, а из
песен слова не выкинешь.
Часто приходилось мне встречаться с Аполлоном Николаевичем в разных местах,
бывал я и у него несколько раз в его небольшой скромной квартирке на Никольской
улице. Случалось, подолгу беседовали мы о русской поэзии, о литературе вообще, и
я уверен, многое довелось мне воспринять от Аполлона Николаевича в этих беседах.
Никого в жизни не встречал я, кто бы так любил, почитал и понимал Пушкина. Он
чувствовал каждый звук в его стихах, улавливал тончайшие оттенки гениальных
образов и картин и преклонялся перед ними, как перед святыней.
В нем все
совершенно,— говорил Аполлон Николаевич о нашем великом поэте,— даже его
недостатки. В другом, обыкновенном человеке мы, может быть, осудили бы
безудержную вспыльчивость, не всегда разборчивую наклонность к сарказму и
ядовитой насмешке, а без них он немыслим, у него все безгранично и все
совершенно. Даже горькая смерть его на барьере от пули противника как-то
подходит к образу поэта, трагично завершая его жизнь. Право, мне кажется, умри
он спокойно после долгой болезни, окруженный заботами семьи и врачами, это както
не вязалось бы с его образом и кипучей жизнью
[...].
С наступлением весны семья Майкова обычно перебиралась на дачу близ станции
Сиверской Варшавской железной дороги, около 60 верст от Петербурга. Как
известно, поэт был страстный рыболов и на Сиверскую привлекла его быстрая и
говорливая речка Оредеж, стремящая свои прозрачные воды между крутыми
красноглинистыми берегами. Здесь много укромных местечек было излюблено А. Н.
Майковым, и многие часы па восходе и на закате солнца проводил он здесь с
удочкой в руках.
Я, с детства ружейный охотник, не очень-то понимал удовольствие высиживать
часами на берегу, но, случалось, сопровождал поэта в его рыболовных экскурсиях.
Однажды вечером я подошел к Аполлону Николаевичу,
сидевшему с удочкой на берегу. Я опустился рядом с ним, а он, подняв кверху
руку, жестом рекомендовал мне соблюдение тишины. Так сидели мы с десяток минут.
От скуки я стал слагать про себя шутливые метры и шепотком говорить их Майкову:
Старец на бреге сидел и лесу далеко закинул,
Взором спокойным следил за поплавком легковесным,
Вдруг он, вздрогнув, затонул и скрылся в пучине...
Рыбарь же, страстью объят, оживился:
Леской высоко взмахнув, бросил добычу на берег.
Но что же? О, боги! То был не линь, не окунь серебристый,
Ни даже щука сама, гроза пискарей мелководных,
То был, о позор — лягушонок ..
Майков, не отрывая глаз от поплавка, выслушал мои вирши до конца, а потом
обернул ко мне улыбающееся лицо и, пи минуты не думая, также шепотком ответил:
Ядом иронии злой, о жестокий Немврод, возмутил ты
Радость невинную ловли моей, и за это,
Предвиденья духом объятый, я предвещаю тебе:
Будут ловитвы твои бесплодны на многие годы,
И единой добычею будет тебе
Ни вепрь, ни олень многорогий и даже ни заяц,—
Единой добычею будет тебе лишь чешуйпохвостая крыса.
Навсегда запечатлелась в моей памяти спокойная фигура А. Н. Майкова на фоне
красивого пейзажа, при свете угасающего солнца.
То, что я пишу о Майкове, есть лишь маленькая памятка. Я не биограф и не
панегирист, и цель моя поделиться глубоким впечатлением, какое оставил в моей
душе образ поэта-классика.
Как известно, А. Н. Майкова связывала долголетняя дружба с Ф. М. Достоевским. В
труднейших случаях жизни великий писатель наш прибегал к помощи друга-поэта и
находил ее неизменно. Я, раньше чем познакомился с Майковым, много знал о нем от
Достоевского.
Читайте Майкова,— говорил мне Федор Михайлович,— глубже
вчитывайтесь в него... Это истинный поэт, и каждое слово его дорого
И КАК ОГНЕННЫЕ ЗАРНИЦЫ ПОЛЫХНУЛИ ДОБРО И ЗЛО...
(Вторая песнь
Поэмы начала
Н С. Гумилева)
Публикация И. П. Сиротинской
Строки, вынесенные в заглавие,— из неоконченной
Поэмы начала
Николая
Степановича Гумилева (1886—1921). Перелистываешь пожелтевшие от времени листки и
думаешь о силе духа и дерзости ума этого человека.
Революция, гражданская война... Рушатся устои старого, обжитого мира тенистых,
парков, бело-желтых ампирных зданий, изысканных гостиных. Кажется многим —
рушится великая Россия, настал конец
славы отчей
. Он, дворянин и офицер, тоже
предчувствует свою гибель. А пишет — о звездах, которые указывают путь капитанам
и мудрецам, воинам и поэтам, о происхождении миров и времени, добра и зла, жизни
и смерти.
Звезды
— пожалуй, одно из самых частых слов в его стихах. И это не
просто особенность его лексики.
Космогонические мотивы свойственны поэзии Гумилева, особенно последнему периоду
его творчества. В сборнике
Огненный столп
(Пг., 1021) стихотворения
Слово
,
Шестое чувство
прямо пере сикаются и по теме, и по интонации с
Поэмой
начала
.
На своем экземпляре
"орника Огненный столп
на странице 17-й, над TiKcrovi
сгихотьоревия Слово
А. А. Ахматова сдетала помету: со. с Драконом
.
Дракон
— это первая кита Поэмы начала
, над которой Гумилев работал, по
пилимому, в 1918—1920 годах.
Первая песнь из киши Дракон
опубликована в первом альманахе Цеха Поэтов,
вышедшем еще при жизни Гумилева в 1921 году в Петрограде, а затем перепечатана в
посмертном сборнике Стихотворения
(Пг., 1923. 2-е изд.). В этом издании к
поэме имелось примечание: Дракон
(1919— 1918)*. Первая часть эпической поэмы
.
Предполагалось 12 частей. В бумагах поэта имеются черновые наброски второй части
А. А. Ахматова в этом сборнике ниже текста позмы пометила: 19П (•')
(Новое
поступление. С. 125).
В Веч гнпке .",MTrji-nv;"ы
(ЛГ° 8 за 1920 год) в разделе Чем 3"tnn"u наши
.:и'\
ч(" IK
упоминалось, что Гумилев заканчиft.it"-, I! -м-у иа'ыы
. ьоторая
состоит из 18 песен и
6 книг: 1) Дракон, 2) Друиды, 3) Воины, 4) Мятеж, 5) Огонь и вода, 6) Потоп.
Действие поэмы происходит в сказочной Лемурии, предшественнице Атлантиды, а в
основу его положена концепция автора о последовательной смене четырех классов—
творцов (друидов), воинов, купцов и народа
(Вестник литературы. 1920. № 8 (20).
С. 11).
В опубликованной первой песне поэмы жрец легендарной Лемурии, Морадита,
вопрошает последнего умирающего дракона о тайнах мира:
Зарождены;, преображснье И ужасный конец миров Ты за ревностное служеньс От
своих но скроешь жрецов.неразборчивым почерком, словно поэт торопится записать нахлынувшие на него
строки, но вот порыв иссякает, набросок кончается, следует строгий отбор: текст
правится, вертикальной чертой отчеркиваются слева лучшие, по мнению автора,
строфы, иногда цифрами намечается новая последовательность строк, набросок
переписывается набело, это словно дает новый импульс, стихи продолжаются опять
черновой скорописью, опять набросок кончается, переписывается набело и... на
таком беловом наброске кончается последний, четвертый вариант.
В данной публикации воспроизводятся два промежуточных, наиболее полных варианта
начала второй песни книги
Дракон
.
Видно, как по мере работы поэта над текстом все более отсеивается умозрительная
метафизика
, оттачивается форма, нарастает энергия, живописность стиха.
В первом публикуемом варианте (левый столбец) отчеркнуты вертикальной чертой 2я,
6-я, 13-я строфы, с 19-й строфы начинается скоропись — эти строки возникли в
этом варианте.
После 22-й строфы запись:
Мировые драконы и их преображение в земн[ых]- Пре-обр1ажепие] зем[ных]
др[акопов], преобр[ажепие] че-лов[ека]
.
Строфы 11-я, 22-я зачеркнуты, строфы 7-я, 19-я записаны на полях слева.
Во втором публикуемом варианте (правый столбец) скоропись начинается с 16-й
строфы со слов
В зеленеющем океане...
.
Последние 3 строфы записаны на другом листе, после текста предыдущего варианта,
и отнесены к данному варианту по содержанию текста, авторской нумерации части
(4), более темному, фиолетовому цвету чернил, которыми написан вариант в целом,
тогда как другие наброски записаны более светлыми, синими чернилами.
Полный текст второй песни книги
Дракон
пе сохранился. Видимо, она так и пе
была закончена автором.
Зачеркнутый текст восстанавливается в ломаных скобках; исправленные автором
варианты — в подстрочных примечаниях. Редакторские конъектуры и
предположительное чтение трудноразбираемых слов даны в квадратных скобках.
ПОЭМА НАЧАЛА
Книга первая ДРАКОН
Песнь 11 1
Первый вариант
Сознавая лишь постоянство, Без страданий и без услад В неродившееся пространство
Устремлялся бесплотный взгляд.
Мир был легок, бесформен, пресен, Бездыханен и недвижим, И своих трагических
песен Не водило время над пим.
Но от взгляда сущностью новой Загорелась первая мысль, Вместе с мыслью родилось
слово, Предводитель священных числ.
И, возжаждав радости странствий, Все сверканье и все тепло, В чуть слагающемся
пространстве Слово тонким лучом прошло.
Млечной* радугою повисло, Озарив непомерный сон; И дробящие слово числа
Объясняли его закон.
В этом мире блаженно-новом, Как сверканье и как тепло, Было между числом и
словом И не слово, и пе число.
"Обе воли и оба знанья
В нем едином дивно слились"
Превращая в тепло сверканья Светоносном оно звалось, Потому что полное знанье В
нем едином дивно слилось.
И оно, помысля отдельность Как священнейшее из прав, Разорвало святую цельность,
Красной молнией в бездну пав.
[Второй вариант]
Мир когда-то был легок, иресен. Бездыханен и недвижим, И своих трагических песен
11с водило время над ним,
А уже в этой тьме суровой Трепетала первая мысль, И от мысли родилось слово,
Предводитель священных числ.
В слове скрытое материнство Отыскало свои пути: — Уничтожиться как единство И
как множество расцвести.
Ибо в миро блаженно-новом, Как сверканье и как тепло, Было между числом и
словом, И не слово, и не число.
Светозарное, плотью стало Звуком, запахом и лучом, И живая жизнь захлестала
Золотым и буйным ключом.
Скалясь красными пропастями, Раскаленны, страшны, пестры За клокочущими мирами
Проносились с гулом миры.
Налетали, сшибались, выли И стремительно мчались вниз, И столбы золотистой пыли
Над ловцом и жертвой вились.
В озаренной светами бездне, Затаив первозданный гнев, Плыл на каждой звезде
наездник Лебедь, Дева, Телец и Лев.
А на этой навстречу звездам. Огрызаясь на звездный звон, Золотобагряным наростом
Поднимался дивный дракон.
* Вм. зачеркнутого
Светлой
.
Увлеченные в том паденье, Пали числа звездным дождем, И повеял холод, и тени
Потянулись вслед за лучом.
Мир стал шире, глубже, полнее, Как стена из света и мглы, На которой вились, как
змеи, Первозданной силы узлы.
"Стали образы без названья Направлять окрыленный шаг В вышину, в тепло и
сверканье, И в глубины, в холод и мрак".
О отдельность! Ты пламень счастья Даже в холоде и во тьме1 Ты блаженное
сладострастье Замышлять и желать и сметь!
В силе скрытое материнство Ей открыло ея пути: — Уничтожиться как единство И как
множество расцвести.
Но распавшиеся частицы Друг ко другу вновь повлекло, И как огненные зарницы
Полыхнули добро и зло
От стремленья и обладанья* Этот мир уже не стена, А бескрайнего мирозданья
Ширина, длина, глубина
В опьяненье своей свободы Золотые пляшут миры, Камни, пламени, воздух, воды
Славят радость и боль игры.
Скалясь красными пропастями, Золотым взъерошась огнем, Меж испуганными мирами
Дико мчался кипящий ком.
А на HIM, угрожая звездхч. Огрызаясь на тве!Ч,ный звон, Зо-ютобагряным
наростом Поднимался первый дракон.
Лапы мир оплели, как нити, И когда вздыхал он, дремля, По расшатанной им орбите
Вверх и вниз металась земля
Мчалось время, прочней, телесней Застывало оно везде. Дева стала лучом и песней
На далекой своей звезде.
Лебедь стал сияющей льдиной, А дракон — земною корой, Разметавшеюся равниной,
Притаившеюся горой.
Умягчилось сердце природы, Огнь в глубинах земли исчез, Побежали звонкие воды.
Отражая огни небес.
Но из самых темных затонов, Из гниющих в воде корней, Появилось племя драконов,
Крокодилов и черных змей.
Выползали слепые груды И давили с хрустом других, Кровяные рвались сосуды От
мычанья в рева их.
В зеленеющем океане Стало тесно от тяжких тел От поверженных великанов
Нестерпимо воздух смердел
Да, но мы превратить сумели В [лапы] цепкие плавники, Чтоб вползать на теп пне
чели, Пробиваться скво1ь трсктники.
Стало тесно и зде( ь - jm.ibe [Нашей] творческой воли нам Подарило крепкие ьры
п"я. Чтоб носиться как омламм
Лапы мир оплели как нити, И когда вчдыхап он, дремля, По расшатанной им
орбите Вверх и вниз метачась земля.
Молчаливый этот наездник На безумном своем копе Увидал в сияющей бездне Синий
мир блаженный вполне
И ударил И стало пусто, Где пред тем плясала звезда, И от стона ее и хруста
Появилось время* тогда
"Ста ю и ройное [невозвратно] Темным будущее и тлен Страшным [чумным] подобный
пятнам На небесном расцвел челе"
Да от хруста ее и стона Появи юсь время, и вот На губительного дракона Племя
звездное восстает
Алым полымем в свете бездны Разгоралось пламя времен, Был на каждой звезде
паездник Лев иль Дева иль Скорпион
Налстачи, сшибались, выли И стремительно чча шсь вниз, И стотбы чолотигтои ныли
Над ловцом и жертвой вились.
Смерть как вихрь носилась по тверди, И росло сильней и пышней Опьянение темное
смерти Все равно, чужой иль своей.
И ревело время, ревело, Точно зверь во мраке пещер, Чтоб из песни освирсиечон
Родилась [армония сфер
Дева стала звуком и светоч На далекой своей звез^о
Лебедь стал сияющей львиной, А дракон земною корой, Размотавшеюся равниной,
Притаившеюся горой
* Вм. зачеркнутого
От бесчинного их слиянья
.
* Вм зачеркнутого-
Первый звук родился..
Умягчилось сердце природы, Огнь в глубинах земли исчез Побежали звонкие воды,
Отражая огни небес.
Но из самых темных затонов, Из гниющих в воде корней Появились сотни драконов,
Крокодилов и черных змей.
Поднимались слепые груды И давили с треском других, Кровяные рвались сосуды От
мычанья и рева их.
КАНОНАДА ПО КАНОНАМ
(Рассказы С. Д. Кржижановского)
Публикация Д. М. Фельдмана
Я живу в таком далеком будущем, что мое будущее кажется мне прошлым, отжитым и
истлевшим
(из записных книжек С. Д. Кржижановского)
Человек, написавший строки, вынесенные в эпиграф, знал себе цену и понимал: его
литературная судьба сложилась неудачно. Во всяком случае — при жизни. Впрочем,
Сигизмунд Доминикович Кржижановский не считал себя непризнанным писателем.
Скорее — неузнанным.
Его помнят как переводчика, педагога и драматурга. Его работы по театроведению,
истории и теории литературы читают, изучают и цитируют в наши дни.
Кржижановский-лектор, Кржижановский-исследователь, автор
Поэтики заглавий
,
статей о Пушкине, Островском, Шекспире, эссе о Бернарде Шоу, переведенных на
родине драматурга,— фигура довольно заметная в литературном процессе 1920-х —
1930-х годов. Иное дело — Кржижановский-прозаик...
И все же литературоведение, лекции, переводы, киносценарии, либретто, службу в
редакциях сам он считал лишь средством, лишь источником заработка. Целью всегда
оставалась литература. Но из всего написанного им за тридцать лет — рассказы,
повести, пьесы — издано ничтожно мало. Его ценили, им восхищались В. Ф.
Асмус, М. А. Волошин, А. С. Грин, В. Э. Мейерхольд, А. Я. Таиров и многие-многие
другие. Но тем не менее — путь к читателю был закрыт. Возможно,
виной тому — его ирония. Льстить своему времени и современникам
Кржижановский не умел, да и не хотел учиться. Компромиссы — не удавались.
Он не был, да его .и не считали сатириком, бытописателем или фантастом. То,
что делал Кржижановский, вообще не укладывалось в рамки общепринятых
классификаций. Правда, знатоки и специалисты сравнивали его с Гофманом и По, но
эти аналогии не отражали сути. Проза Кржижановского была адресована читателю,
обладавшему определенной философской культурой, хотя бы элементарными
познаниями в области истории философии. Даже названия рассказов и
сборников —
Чем люди мертвы
,
Разговор двух разговоров
,
Клуб
убийц букв
,
Жизнеописание одной мысли
—- воспринимались как логическая
игра, как нарушение стереотипа. Сюжеты Кржижановского строились
а исследовании
полемики идей
, философских реминисцен-,иях, столкновении
парадоксов. Он не снисходил к читате-ю — разговор шел на равных.
Редакторы утверждали, что Кржижановский излишне ложен, излишне философичен и
вообще элитарен, а потому епонятен массам. Все им написанное считалось не то
чтоб [есовременным, а каким-то несвоевременным. Он не спорил [ не уступал. Вот
так и получилось, что писатель, несомнен-ю выдающийся, оказался вне истории
литературы, вне чи-ательской памяти.
О жизни его и творчестве известно очень мало. Воспоми-:аний Кржижановский не
оставил, дневников не вел, а рас-казы современников, как и обычно, весьма
противоречивы. 1аиболее достоверный источник — мемуары жены, Анны "авриловны
Бовшек (1887 — 1971), актрисы и режиссера. )ни познакомились в 1920 году, и
главным образом ее стараниями собран и сохранен архив С. Д. Кржижановского...
Он родился 30 января 1887 года и воспитывался в Киеве, польской католической
семье. Окончив гимназию в 1907 го-;у, брал уроки музыки, готовился в
консерваторию, но юступил на юридический факультет Киевского университе-а.
Студентом был старательным, хотя правоведение как аковое не входило в область
его интересов. В те годы Кржижановский посещает лекции на историко-филологичес:ом
факультете, изучает историю, философию, эстетику, поэ--ику, историю
литературы, этнографию, психологию... Прак-•ически — занимается на двух
отделениях одновременно.
Университетский курс казался ему недостаточным, и, что-"ы продолжить
образование, он дважды — в 1911 и 1912 •одах — выезжал за границу (Швейцария,
Италия, Франция, ^ермания). Поездки дали материал для первых путевых "черков.
В 1913 году Кржижановский окончил университет и в 1914-м зачислен помощником
присяжного поверенного при ^невском окружном суде. Где он жил и что делал в годы
юйны и революции, точно неизвестно — документальных :видетельств нет. Если
верить анкете, Кржижановский не ютавлял юридическую практику, но есть и другие
версии, изданные друзьями и знакомыми: был сторожем на складе, "ухгалтером, жил
случайными заработками. Его проза тех лет юсьма автобиографична, и, может быть,
истину следует искать не в анкетах. Впрочем, это проблема будущих биогра-[юв.
Первая мировая война была для него глобальной катаст-юфой, крушением усвоенных с
детства понятий о всеевропейском
культурном единстве, вненациональном характере гуманистических ценностей.
Вероятно, именно сильнейшим нравственным потрясением, сознанием преступности и
нелепости происходящего обусловлена особость его художественного мира — столь
удивлявшее современников сочетание обыденности и абсурда, фантасмагории,
трагизма и жестокой иронии. О реминисценциях и литературных влияниях можно,
конечно, спорить...
Его первые публикации (стихи и путевые очерки в киевской периодике) относятся к
1912 году, но литературным дебютом Кржижановский считал рассказ
Якоби и якобы
,
напечатанный семь лет спустя в первом номере журнала
Зори
. В то время он был
уже довольно популярен в Киеве, главным образом — как лектор. Помимо курсов в
Государственном музыкально-драматическом институте он вел литературномузыкальные
программы, работал с А. И. Дейчем, А. К. Буцким, Г. Г. Нейгаузом, А.
К. Марджановым, А. С. Курбасом... В марте 1922 года Кржижановский переехал в
Москву...
В столице пришлось начинать заново — ни родственных, ни дружеских связей там не
было. Работа все же нашлась -по предложению ЦЕКУБУ Кржижановский вместе с Бовшек
провел цикл литературных вечеров (программы были подготовлены еще в Киеве). Эти
выступления принесли известность и, что самое главное,— знакомства в театральных
и литературных кругах. Появились новые друзья.
В 1923 году А. Я. Таиров предложил ему читать курс лекций в Экспериментальных
мастерских Московского государственного Камерного театра. Пожалуй,
курс лек
ций
— определение не вполне точное. Высоко ценя Кржижановского, Таиров
сформулировал свое предложение так:
Читайте все, что хотите, и как Вы сочтете
нужным
. В данном случае, эта установка себя оправдала.
Лекции Кржижановского, необычные даже по тем временам, стали событием культурной
жизни Москвы. В курс, названный
Теория и психология театра
, входили: история и
теория литературы, история театра, методика анализа текста драмы, основы
психологии, теория поведения, теория сценического пространства и многое другое.
Некоторые идеи Кржижановского были затем сформулированы А. С. Курбасом, а много
позже — Питером Бруком.
Несвоевременность
проявилась и тут.
В мастерских Камерного театра он преподавал почти три года, но сотрудничество
этим не ограничилось. Практически, Кржижановский был постоянным сотрудником
театра, много
работал со студийцами, публиковал статьи (своего рода конспекты лекций) в
многотиражке
7 дней МКТ
, а его инсценировка романа Г. К. Честертона
Человек,
который был Четвергом
выдержала 50 представлений. В театральных кругах он
считался признанным авторитетом, но в издательствах не везло по-прежнему.
Правда, несколько рассказов и очерков прошли в московской периодике: очерк
Штемпель Москва
И. Г. Лежнев напечатал в № 14 журнала
Россия
, а в
издательстве
Денница
приняли
Сказки для вундеркиндов
. Были и другие
надежды... Но Лежнев был выслан за границу, журнал и издательство закрылись, и
рукописи вернулись к автору. Впрочем, он этому уже не удивлялся. Друзья
предлагали помощь, он, как правило, отшучивался. А. Г. Бовшек рассказывает:
Вн...
Закладка в соц.сетях
