Жанр: Мемуары
Встречи с ПРОШЛЫМ
...55, 1142). Опочинин ошибочно приписывает Пушкину авторство
прозвища П. П. Вяземского —
Павлушка — медный лоб
. Сам Павел Петрович писал по
этому поводу.
Со времени написания стихов в мой альбом кличка моя в семействе
стала: друг мой Павел
; до стихов же Пушкина я пользовался нелестным прозвищем:
Павлушка, медный лоб, приличное прозванье, Имел ко лжи большое дарованье.
Прозвище это взято было из эпиграммы Измайлова на Павла Свиньина и навлекло на
моих сестер строгий нагоняй со стороны Пушкина за предосудительную, вредную
шутку
(Вяземский П. П. Александр Сергеевич Пушкин. 1826 —1837: По документам
Остафьевского архива и личным воспоминаниям. Спб., 1880. С. 10-11).
П. П. Вяземский и М. Ю. Лермонтов — тема особая. Павел Петрович
хорошо знал поэта. Они встречались в 1838 — 1841 годы в доме Валуевых
и Карамзиных. Упоминаемая Опочипиным Екатерина Андреевна Карамзина была теткой
Павла Петровича. П. П. Вяземский не написал, подобно многим своим современникам,
воспоминаний о М. Ю. Лермонтове. Он скептически относился к собиранию
биографических материалов, текстологическому анализу произведений М. Ю.
Лермонтова. Так, профессор Дерптского университета, биограф поэта П.
А. Висковатов не-сумел получить от князя сведений, которые можно было бы
использовать при подготовке его труда
Михаил Юрьевич Лермонтов. Жизнь
и творчество
. Видимо, визит П. А. Вискова-това к князю и публикация им в
майском (1887) номере
Русской старины
стихотворения М. Ю.
Лермонтова
34
L'Attente
(
Ожидание
) стали поводом для написания П. П. Вяземским известной
литературной мистификации — писем и записок Омер до Гелль. Того самого
последнего труда на французском языке
, свидетелем создания которого стал Е. Н.
Опочипин (См.: Иванова Т. А. Посмертная судьба поэта. М., 1967. С. 114—122).
Героиня мистификации Омер де Гелль (Hommaire de Hell) имела мало общего с
реальным лицом — французской поэтессой и путешественницей. Омер де Гелль
Вяземского, путешествуя в 40-е годы XIX века, попадала в самые невероятные
ситуации. Одним из ее
приключений
был роман с М. Ю. Лермонтовым.
П. П. Вяземский познакомил с отрывком из своего сочинения (переводом четырех
несуществовавших писем Омер де Гелль к парижской приятельнице о встречах с
русским поэтом) редактора
Русского архива
П. И. Бартенева. Поверив в
подлинность этих документов, Бартенев опубликовал их в сентябре 1887 года в
своем журнале.
Мистификация Вяземского вводила в заблуждение как историков литературы, так и
беллетристов, писавших о Лермонтове (пазовом хотя бы Бор. Пильняка, П. А.
Павленко, С. Н. Сергеепа-Ценского, К. А. Большакова, П. Е. Щего-лева, В. А.
Мануйлова), вплоть до середины 1930-х годов. В 1933 году издательство
Academia
опубликовало письма и и записки Омер де Гелль, не усомнившись в их подлинности.
Мистификация была раскрыта только в 1934-35 годах Н. О. Лерпером, а затем П. С.
Поповым (см.: Новый мир, 1935. Л° 3. С. 282 — 293; Лермонтовская энциклопедия.
М., 1981. С. 353; Книжное обозрение. 1988. № 51 (23 декабря). С. 6). В ЦГАЛИ
СССР в фонде Вяземских хранятся черновики и рукопись
Записок
Омер де Гелль,
написанные рукой П. П. Вяземского (ф. 195, он. 1, ед. хр. 3753—3762).
Опочинин вспоминает о своеобразных литературных вкусах П. П. Вяземского. Князь
не любил И. С. Тургенева, творчеством Ф. М. Достоевского заднтересовался только
после смерти великого современника, да и то ненадолго. Павла Петровича более
занимали авантюрные романы Эмиля Габо-рио, одного из родоначальников
детективного жанра.
КНЯЗЬ ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ ВЯЗЕМСКИЙ
Глубокий след в моей душе оставил навсегда оригинальный образ этого человека. В
строгом смысле слова, это не был литератор, писатель, это не был ученый; знания
его были обширны и разнообразны, но беспорядочны и бессис2*
темны. Зато это был живой источник воспоминаний великого прошлого. Когда-то,
мальчиком, он с образом в руках участвовал в свадебном поезде Л. С. Пушкина. Он
родился и вырос в семье отца-поэта, друга Пушкина, в семье, тесно связанной с
крупнейшими представителями нашей литературы 1820—40-\ годов. И на
нем самом сохранился отпечаток этой эпохи. Было что-то несовременное в
этой львиной голове с гривой седых волос, во всей его фигуре и даже в оборотах
его речи, всегда своеобразной. Он никогда не говорил пространно — его речь была
отрывиста, полна недоговорок, но сильна и образна. Нельзя сказать, чтобы он был
безупречно прям и откровенен,— по необходимости и ему приходилось в иных случаях
держаться
политики
, но это всегда смущало его, и вся его
политика
как-то
сама собой разоблачалась, и настоящий Вяземский тотчас же весь
выступал наружу — 1 рубоватыи, но добрый, искренний и простои. Мне,
может быть, скажут, что искренних и добрых людей, а также дилетантов во всех
областях знания и искусства слишком мпого, чтобы посвящать им большое внимание.
А отвечу на это, что П. П. Вяземский, несмотря на беспорядочность своих
знаний, не был дилетантом. Особенностью его ума была способность
всегда и везде быстро схватывать сущность или то главное, что освещает, а
иногда даже исчерпывает предмет. Специалисты-ученые не признавали этого,
может быть, завидуя той легкости, с какой давалось ему то, что
доставалось им с такими усилиями [...].
Я работал с князем П. П. Вяземским в Обществе любителей древней письменности и у
него лично с конца 1879 до половины 1883 года и за это время виделся с ним
ежедневно. Я приглашен был работать в Складе (так назывался музей Общества
любителей древней письменности) по описанию древних рукописей библиотеки
Общества [...].
Не прошло и двух месяцев моей работы в музее, как Павел Петрович
пригласил меня заниматься в его семейном Остафьевском архиве, сосредоточенном,
то есть, попросту говоря, без всякого порядка сваленном, в целом ряде низких
шкафов у него в столовой. Вот здесь-то я и стал заниматься по вечерам. Я
приходил часов около 8-ми и всегда заставал Вяземского в этой столовой, в углу,
в креслах у письменного стола, на котором горели 4 свечи в высоких шандалах.
Откинувшись на спинку кресла и упираясь коленями в стол, сидел он обычно с
книгой или рукописью в руках и страшно дымя своими огромными папиросами, которые
он менял одну м другой. Эти огромные окурки были везде: валялись на сто-ло, на
полу, на креслах, наполняли блюдечко стакана с кофе;
Ль
пепел покрывал черный сюртук князя — его всегдашний костюм, попадал и в стакан с
кофе, что не мешало Павлу Петровичу с удовольствием из него. прихлебывать.
Окурки оказывались и в стакане с сельтерской водой, которой он выпивал
невероятное количество. Николай Кругликов, камердинер, и Семен, кухонный мужик,
то и дело подавали ему это питье.
Семен, сельтерской!
— поминутно слышались
громкие возгласы в столовой.
Так сидели мы вдвоем в этой большой комнате — столовой, каждый за своим делом —
Вяземский за чтением, а я за разборкой интереснейших бумаг его архива. Это были
тихие и прекрасные для меня вечера интересной и даже, можно сказать,
образовательной работы. Я знакомился с людьми, о которых раньше столько слыхал и
читал, по их собственным письмам к друзьям и родным, как бы в их интимной
жизненной обстановке, и они превращались передо мной в живые образы. Я
представлял себе ясно Пушкина, Боратынского, Веневитинова, Лермонтова, семью
Карамзиных, Жуковского, Россет-Смирнову, Дениса Давыдова, Пущина, Кюхельбекера,
братьев Бестужевых и других...
Часто какой-нибудь вопрос, обращенный мною к Павлу Петровичу по поводу
документа, бывшего у меня в данную минуту в руках, зажигал в нем воспоминания и
он начинал рассказывать. И как рассказывать! Это был рассказ в изложении далеко
не литературном, иногда даже нецензурный, но простой, живой и образный. Мертвые
воскресали, и дела их, злые и добрые, совершались у меня на глазах... Я узнал,
между прочим, что А. С. Пушкин, которого я и тогда боготворил и почему-то
представлял себе писаным красавцем, был далеко не хорош собой, что он был бешено
раздражителен, не всегда справедлив, скор на язык. Я узнал, что его роман с А.
П. Керн не имел характера чистой страсти и увлечения и что Пушкин в кружке
друзей и даже в письмах к ним в самых грубых выражениях вышучивал свои с ней
отношения и открыто говорил о своих слишком больших у нее успехах. Много и
других шалостей поэта выявлялось в рассказах Вяземского... О, как жалею я, что в
то время мне не пришло в голову записывать эти рассказы каждый вечер по
возвращении домой. Какой живой и глубоко интересный материал дали бы теперь эти
записи.
Особенно ярко рисовался Пушкин в воспоминаниях Павла Петровича в детские его
годы. Я как будто бы сам видел, как ливрейный лакей докладывает о приезде поэта,
как А[лександр] С[ергеевич] порывисто и живо вбегает в комнату с улыбкой на
бледном лице, обводя прнсутствующих
огненным взглядом. Дети, а в их числе и сам теперешний рассказчик, курносый
мальчуган с большой головой и довольно неповоротливый (
Павлушка — медный лоб
,
как шутя именовал его Пушкин), окружают поэта, трогают за ноги, теребят за
фалды, желая убедиться в правильности шутливого предупреждения старших, что у
Пушкина зад шоколадный, ноги сахарные и т. д. ...
Вот в один из приездов к Вяземским поэт, нарушая распоряжение родителей не
давать Павлуше карт*, забирается в детскую к больному ребенку и старательно
рисует полную колоду на визитных карточках, а потом, нашалив, как ни в чем не
бывало возвращается в гостиную к старшим и вступает в общую беседу. Я
представлял себе, как его слушают, как ловят каждое его слово...
Однажды Пушкип написал своему юному другу известное шуточное нравоучение:
Душа моя Павел, Держись моих правил. Люби то то, то-то, Не делай того то Кажись,
это ясно Прощай, мой прекрасный.
Не помню, был ли тогда налицо в бумагах Остафьев-ского архива оригинал этих
шутливых стихов. Кажется, нет. Разумеется, рассказы П. П. Вяземского о
трагической истории дуэли Пушкина и его смерти передавались им на основании
рассказов отца и близких: непосредственных впечатлений от этих событий
у него не могло быть, он был еще слишком юн. Но помню одно, что Щавел]
Щетрович] настойчиво утверждал, что дуэль ни при каких условиях не могла
не состояться. Были бы получены анонимные письма, или бы их вовсе не
было — это не имело никакого значения: Пушкин все равно вызвал бы Дантеса
на дуэль. По словам Щавла] Щетровича], вероятно основанным на показаниях его
отца и тетки, Е. А. Карамзиной, Пушкин в последние два месяца своей жизни
горел и дрожал от злобы и негодования на своего врага. И это не могло не
разразиться взрывом и катастрофой.
После рассказа о дуэли Щавел] Щетрович] показал мне хранившийся у него жилет
Пушкина, который был на
* Мать князя Щавла] Щетровича], Вера Федоровна, опасаясь, чтобы страсть ее мужа
к карточной игре не передалась сыну, сделала распоряжение, чтобы юному Павлу
Петровичу ни под каким видом никто не давал ьарт и не учил его играть (Примеч
авт )
нем во время дуэли. Это был, разумеется, очень старомодный жилет, как называли
прежде, с шалью, т. е. с отогнутым бортом по вырезу. Я рассмотрел его и
благоговейно подержал в руках. Впоследствии мною был заказан, по желанию князя,
для этой реликвии поэта особый ящик — витрина из кипарисного дерева, в котором
она и была экспонирована на выставке по случаю пятидесятилетия со дня смерти
Пушкина, устроенной в Петербурге благодаря стараниям и неутомимой энергии
покойного В. П. Гаевского
Кстати, вспоминается мне, как довелось мне обрадовать старого князя. Как-то,
бродя по Апраксину рынку, я увидал у старьевщика старенький бюст Пушкина,
отлитый, вероятно, в 30-х годах. И тогда уже будучи в зачатке коллекционером, я
купил эту вещицу и, придя заниматься к Щавлу] Щетрови-чу], показал ее ему.
Неожиданно для меня Вяземский весь загорелся.
Это бюст, современный Пушкину,—
сказал он с радостью.— Точно такой был у отца, но не сохранился. Это большая
редкость
.
Я поспешил предложить князю принять от меня эту
редкость
. Впоследствии и бюст
этот фигурировал на Пушкинской выставке.
Надо сказать, что П. П. Вяземский дорожил каждой мелочью, каждым пустяком,
относящимся к прошлому, и в особенности к А. С. Пушкину. И в памяти своей он
берег даже незначительные, мелкие факты. Иногда они внезапно припоминались ему,
и он тут же делился ими, приводя какой-нибудь остроумный анекдот или просто
меткое словечко. Случалось и так: сидит Щавел] Щетрович], развалившись в креслах
в уголке столовой, около своего письменного стола и упорно молчит. В руке давно
потухшая толстая папироса, на столе остыл в стакане недопитый кофе, сдобренный
пеплом и даже табаком из окурков. И вдруг, как будто продолжая ранее начатый
рассказ, начинает своими отрывистыми фразами передавать подробности какого-либо
случая, какой-либо сцепы, только что добытых из потайного уголка памяти.
Однажды, как раз после такого безмолвного припоминания, он удивил меня следующим
внезапным заявлением:
— А знаете ли — ведь он не любил свою жену! Щавел Щетрович] остановился и
глядел на меня как
будто спросонья. Очевидно, мысль его была далеко, далеко. Я молча ждал
разъяснения загадки, но, не дождавшись, спросил:
— О ком вы говорите, князь?
Он снова и как будто бы проснулся и, с удивлением взглянув на меня, сказал:
— О ком? Конечно, о Пушкине. Я хочу сказать, что Пушкин уже не любил свою
жену, когда из-за нее стрелялся. И стрелялся он вовсе не из-за нее: он сам был
обижен разными скверными намеками. Его самого травили.
С женой же своей — мне говорил отец — он был холоден, а иногда даже и не
говорил. Зато в большой близости был с Alexandrine, хотя она и не была красива,
но очень приятна и умна. Он говорил с ней целыми часами, читал ей свои стихи,
советовался... Я думаю, что тут была связь. Вы, однако, не вздумайте кому-нибудь
рассказывать об этом — еще напечатают, а этого не надо.
После такого предупреждения мне нельзя было спросить П[авла] Щетровича], на
каком основании он так уверенно говорит об отношениях Пушкина к его свояченице,
а сам он не обмолвился об этом больше ни словом. Впрочем, в другой раз П[авел]
Щетрович], рассматривая при мне портрет Н[атальи] Щиколаевны], но уже не
Пушкиной, а Ланской, сделал весьма прозрачный намек на связь Пушкина с сестрой
жены.
— Очень красива!— сказал Щавел] Щетрович], глядя на портрет.— Александра
гораздо хуже, но он был от нее без ума.
Много и часто вспоминал Павел Петрович о Лермонтове. В обрисовке его
воспоминаний наш молодой, рано погибший поэт выступал, как человек, в далеко не
привлекательном виде. По нашему современному определению, его можно было назвать
хулиганом чистейшего типа. Выходки совершенно невозможные и нетерпимые,
бретерство самого низшего разбора, нечистоплотная бесцеремонность в обращении с
женщинами как-то странно уживались в нем с подвигами высокою благородства,
верностью в дружбе... Однако же указанные отрицательные свойства натуры
Лермонтова не отталкивали от него людей, может быть потому, что они
заглаживались блестящим дарованием и большим умом.
О многих проделках Лермонтова вспоминал Вяземский. Всего, что он рассказывал,
[не] упомню, но вот, например, что случилось однажды на обеде у Екатерины
Андреевны Карамзиной.
В числе приглашенных на этом обеде был Лермонтов и одна не старая еще дама, жена
какого-то мелкого чиновника. На беду ее посадили рядом с поэтом, а она
немедленно начала приставать к нему с вопросами, не написал ли он чего-нибудь
новенького. Лермонтов сначала держался вежливо, но вот в глазах его начал
просвечивать опасный огонек. Между тем чиновница не отставала.
— Вчера написал я небольшое стихотворение...— начал было Лермонтов, как
чиновница прервала его умильной просьбой:
— Ах, прочтите, пожалуйста, Михаил Юрьевич!— приступила она к
поэту.— Ради бога, умоляю вас, прочтите'
Лермонтов наклонил голову в знак согласия и, близко придвинувшись к даме,
начал тихим голосом:
— На севере диком стоит одиноко На голой вершине сосна
— Стерва ты этакая, и какого черта тебе от меня нужно! — внезапно прервал
декламацию Лермонтов. Дама вздрогнула и отшатнулась, а он снова, как ни в чем пе
бывало, продолжал чтение:
— И дремлет, качаясь, и спегом сып"чпм Одета, как ризой она .
— Этакая ты сволочь! И что ты понимаешь, зачем тебе стихи?
На этот раз слушательница не выдержала, вскочила с места и в слезах
бросилась к хозяйке дома. Ее насилу могли успокоить уверениями, что на
Лермонтова временами находят припадки безумия. Даму пересадили от опасного
соседа на другое место, а тот между тем, не смущаясь устроенным скандалом, начал
весело болтать с сидящими неподалеку гостями. После обеда Екатерина Андреевна
задала поэту хорошую головомойку, а он смеялся, целовал ей руки и говорил одно:
— Зачем она надоедает мне моими стихами? И эта выходка, как и многие другие,
прошла Лермонтову даром: ему не отказали от дома, не прекратили с ним
знакомства. Гениальному юноше все прощалось. Но в домах, им посещаемых, хозяева
всегда были настороже, чтобы он не отколол какой-нибудь штуки. Выходки же его
были не всегда невинного свойства.
По словам II. П. Вяземского, характер у поэта был крайне неровный и
настроение часто и резко менялось: от неудержимой веселости он
переходил к мрачной задумчивости и угрюмо сидел молча, еле отвечая на
вопросы. И в такие минуты он бывал небезопасен. Соответственно настроению
менялось и его лицо. Обычно некрасивый, он в веселые минуты, оживляясь,
становился привлекательным: глаза разгорались, все линии лица его начинали как
бы играть, и он казался чуть не красавцем. Зато в минуты мрачности од
отталкивал от себя всех — так неприятна была саркастическая улыбка,
кривившая его губы, так тяжел взгляд помутневших глаз, в которых при
малейшем поводе вот-вот загорится бешенство.
Многие рассказы князя Щавла] Щетровича] о Лермонтове и его проделках, а в
особенности в тех случаях, когда приводились его беседы с товарищами, были
совершенно нецензурны, и передавать их невозможно. Профессор П. Вис-коватов,
вероятно, поэтому и не почерпнул много из рассказов Щавла] Щетровича] для своей
книги о Лермонтове, хотя и возлагал большие надежды на этот живой источник
сведений о поэте. Впрочем, сам князь Щавел] Щетрович] довольно странно принял
визит Висковатова к нему по этому поводу. Он был очень учтив с профессором, но
когда тот приступил к расспросам о Лермонтове, он стал рассказывать ему такие
ужасные вещи, что тот не делал попытки взять карандаш, чтобы записать что-либо
из этих рассказов. А когда он ушел, Вяземский встал с места и, облегченно
вздыхая,
сказал:
— Надоел, черт! И какой дурак...
Впоследствии, незадолго до своей кончины, князь Щавел] Щетрович] возвратился к
воспоминаниям о своей юности и о Лермонтове, когда начал писать свой последний
труд на французском языке — нечто вроде повести или романа, героиней которого
была молодая француженка m-lle Hommaire de Hell. Интрига разыгрывалась между
нею, ее покровителем Tele Bout de Marigny и М. Ю. Лермонтовым в качестве
счастливого поклонника.
Князь Вяземский очень увлечен был этим своим произведением. И правда, было чем
увлечься: интрига романа развивалась живо и интересно, диалоги шли просто и
естественно, многие положения действующих лиц были неожиданны и комически
забавны.
Я почти каждый день приходил к кпязю, хотя в это время уже оставил свои занятия
у него и в Обществе, и он читал мне свой роман. В комических сценах, непременно
с Tete Bout de Marigny, автор заливался тихим старческим смехом, смехом до слез,
причем грузное тело его все сотрясалось.
В то время,— я говорю о второй половине 80-х годов,— князь уже не служил,
оставаясь только сенатором, и все свое время посвящал Обществу любителей древней
письменности, своему помянутому мной роману и еще одному забавному занятию —
компоновке сцен из вырезываемых и склеиваемых модных картинок и других
иллюстраций. Он придавал изображенным на них персонажам то или другое положение,
раскрашивал их, покрывал лаком, и в конце концов получались иллюстрации к тому
же роману о Hommaire de Hell.
Павел Петрович и всегда любил возиться с гуммиарабиком,
лаками и красками, а тут он ходил весь вымазанный клеем. Иногда кисть,
которой он пользовался при наклеивании своих фигур, по рассеянности попадала
куда не следует и повисала, запутавшись в седой его бороде или в волосах. Банки
с клеем были у него всегда с собой в кармане сюртука, и часто случалось, что он
по забывчивости садился на них. Разумеется, происходила катастрофа: стеклянные
банки не выдерживали, лопались под тяжестью его тела, и князь подплывал на клею
или лаке, причем спиртуозный запах распространялся по комнате. Чувствуя его,
Щавел] Щетрович] недоумевал:
— Что это такое?!— спрашивал он в таких случаях меня.
— Вероятно, вы клей раздавили,— говорил я хладнокровно.
Тогда он в тревоге вскакивал и звал своих слуг:
— Семен! Николай!
А если казус случался в музее, то он призывал Ивана или карлика Римейко, который
в таких случаях ехидно ухмылялся и по уходе князя всегда замечал, покачивая
головой:
— Их сиятельство как ребенок...— и хитро мигал своими жабьими глазками.
Иногда, отрываясь от работы, Щавел] Щетрович] без всякого повода обращался к
воспоминаниям давних дней, чаще же всего к разным случаям увлечения его
карточной игрой. Он рассказывал, как крупно и несчастливо играл он в Гамбурге.
Как в игорной зале его преследовали своими просьбами о займах проигравшиеся в
пух блистательные леди, как где-то в Германии, кажется в Баден-Бадене, оп видел
Ф. М. Достоевского, игравшего отчаянно и неудержимо... Одет он был, по словам
Щавла] Щетровича], отвратительно, вид имел растерянный, и было заметно, что
всякий проигрыш он принимал чрезвычайно тяжело. Но играл он до конца, до
закрытия казино, до последнего талера в кармане.
Сам Щавел] Щетрович] и вернувшись в Петербург не мог отказаться от игры. Играл
он в так называемом
Картофельном клубе
(Сельскохозяйственный клуб,
помещавшийся на Невском, в доме Бернардаки). Тут, между прочим, судьба столкнула
его за зеленым столом с Н. А. Некрасовым.
— Скажите, князь,— не вытерпел я,— справедливы ли слухи о Некрасове...
— То есть о его нечестной игре?— поставил точку над i князь.
— Ну да.
— Совершенный вздор и неправда. Никогда Некрасов не был шулером. Он играл
чрезвычайно спокойно, и его невозмутимость бесила противников. Они выходили
из себя и проигрывали. Вот и все, что можно поставить Некрасову в
вину.
Но пора возвратиться к последовательному рассказу, т. е.
к началу 80-х годов.
Я помню, как князь служил по цензурному ведомству, а именно, в Комитете цензуры
иностранной, где он был председателем [...].
Позднее, в 1881 году, П. П. Вяземский получил более высокое назначение, а
именно, на пост начальника Главного управления по делам печати.
По правде сказать, выбор этот был неудачен. Павел Петрович был плохой чиновник,
а потому его кто хотел обертывал вокруг пальца и более всех
наследственный
правитель дел В. С. Адикаевский. Это была удивительная фигура. Неглупый, тонкий
и хитрый, он пережил целый ряд начальников, причем каждый уходящий передавал его
вновь назначенному, ибо это был, что называется, необходимый человек или
неизбежное зло — как хотите.
Человек добрый, мягкий, с широким умственным горизонтом и большой терпимостью,
Павел Петрович принужден был по указке свыше принимать суровые меры в отношении
печати. Предостережения журналам и газетам сыпались одно за другим, и одни за
другими запрещались как повременные издания, так и отдельные книги [•••].
Помню еще, вызван был по начальству к князю редактор
Отечественных] записок
М.
Е. Салтыков (Щедрин). Я наблюдал это свидание из соседней комнаты-библиотеки.
Начальник и вызванный для внушения редактор молча, но приветливо
поздоровались и уселись друг против друга. Павел Петрович за своим
столом в широких креслах, сильно откинувшись назад и пуская клубы дыма из своей
огромной папиросы, а Салтыков напротив, также в креслах и также небрежно
развалившись. Добрые две-три минуты прошли в обоюдном молчании. Странные
собеседники сидели друг против друга как два противника, готовящиеся
вступить в бой я ожидающие, кто первый начнет.
Не выдержал Вяземский и в самой вежливой форме объяснил повод, заставивший его
побеспокоить Михаила Евграфовича.
— Ау, князь!— низко наклонил голову Салтыков, согнувшись в креслах.
Вяземский побагровел от этой односложной
реплики и уже в более резкой форме стал излагать свое внушение.
Салтыков повторил свой чудной поклон, широко развел руками и снова произнес свое
ау
.
— Что вы этим хотите сказать?— чуть не в бешенстве крикнул князь.
— Ничего особенного, — как-то странно затряс своей большой бородой Салтыков.—
Я уже писал ранее и повторю вашему сиятельству сейчас: я уповаю, что вскорости
все повременные издания, приватными лицами издаваемые, не будут
существовать. И останутся токмо две газеты:
Сельский вестник
и
Градский
вестник
.
Со своего наблюдательного поста я увидел, что сцена внезапно изменила свой
характер: старый князь откинулся на спинку кресла
...Закладка в соц.сетях
