Жанр: Мемуары
Встречи с ПРОШЛЫМ
...q> (Белый А. Рембрандтова правда в поэзии
наших дней (о стихах В. Ходасевича) // Записки мечта-тел.ей. 1922. №5. С. 139).
Не случайно, что неповторимость Ходасевича-поэта при его жизни отмечали такие
разные художники слова, как М. Горький и М. С. Шагинян; М. И. Цветаева и А.
Белый; В. В. Набоков...
В письме к К. А. Федину от 15 марта 1923 года Горький охарактеризовал Ходасевича
как
лучшего, на мой взгляд, поэта современной России...
(Огонек. 1986. №48. С.
26).
Более того, в письме к Е. К. Феррари от 2 октября 1922 года он писал:
Ахматова
— однообразна, Блок — тоже, Ходасевич — разнообразен, но это для меня крайне
крупная величина, поэт-классик и — большой строгий талант
(там же. С. 28).
Горький, с которым Ходасевич особенно сблизился с осени 1918 года в связи со
своим назначением на место заведующего московским отделением издательства
Всемирная литература
, привлек Ходасевича в журнал
Беседа
. 22 февраля 1923
года он писал ученому-китаисту В. М. Алексееву:
...журнал выйдет в конце марта.
Руководители журнала: Ф. А. Браун, Бруно Адлер, географ, В. Ходасевич,
поэт, и я
(Горький М. Собр. соч.: В 30 т. М., 1955. Т. 29. С. 409). В
Беседе
,
выходящей в Берлине, намечалось участие как писателей советской России, так и
русских писателей, по разным причинам находившихся в то время за рубежом. С 1923
по 1925 год вышло семь номеров журнала, после чего издание прекратилось. На этот
же период приходятся наиболее тесные контакты Горького и Ходасевича,
встречавшихся в Берлине, Саарове, Фрейбурге, Праге и живших под одной крышей в
Сорренто с октября 1924 года по апрель 1925 года.
После 1925 года пути Горького и Ходасевича не пересекались; судьбы их сложились
по-разному.
Умер Владислав Ходасевич в Париже 14 июня 1939 года.
Два публикуемых ниже письма Ходасевича Ю. Айхен-вальду — обращения художника
слова к своему критику. Письмо 1926 года одобрительное, письмо 1928 года —
большею частью полемическое.
Несколько слов об адресате писем. Юлий Исаевич Айхеп-вальд — литературный
критик, публицист. Родился в 1872 году в г. Балте Подольской губернии в семье
раввина. В 1890 году окончил Ришельевскую гимназию в Одессе, а в 1894 году —
историко-филологический факультет Новороссийского университета. Айхенвальд был
профессором Высших женских курсов в Москве, где читал курс истории русской
литературы. Неоднократно выступал с докладами в просуществовавшем с начала XX
века до 1917 года московском Литературно-художественном кружке, в чтениях кото.рого
принимали участие также К. Д. Бальмонт, А. Белый, Н. А. Бердяев, С. А.
Венгеров, М. А. Волошин, С. М. Городецкий, Вяч. Иванов, С. К. Маковский, Д. С.
Мережковский, К. И. Чуковский, Г. И. Чулков и др.
Айхенвальд начал печататься в 1895 году. Он сотрудничал в газетах
Утро России
,
Речь
и некоторых других. Айхенвальд опубликовал в России ряд книг и статей,
наиболее значительные из которых:
Силуэты русских писателей
(1907—1917),
Посмертные произведения Л. Толстого
(1912),
Спор о Белинском
(1914),
Слово
о словах
(1917),
Поэты и поэтессы
(1922).
С 1922 по 1928 год Айхенвальд жил в Берлине, читал курс
Философские направления
в русской литературе
в Русской религиозно-философской академии, принимал
участие в работе Русского научного института, сотрудничал в журналах и газетах,
руководил литературно-критическим отделом в газете
Руль
. В газетах
Руль
и
Сегодня
неоднократно публиковались его отзывы о книжных новинках
и новых произведениях Цветаевой, Бальмонта, Бунина, Куприна, Набокова,
Ходасевича и других писателей.
Еще в 1916 году Ходасевич откликнулся на книгу Айхен-вальда
Пушкин
резкой
рецензией со значащим заглавием
Сахарный Пушкин
, опубликованной 9 ноября в
газете
Русские ведомости
. В 1920-е же годы поэт оценил у Айхен-вальда
профессиональную принципиальность и остроту его критического ума, желание понять
современные явления литературы. Об этом писал Ходасевич в последние годы жизни в
воспоминаниях о Горьком:
Однажды он [Горький] объявил, что Ю. И. Айхенвальд,
который был еще жив, несправедливо бранит его новые рассказы, сводя политические
и личные счеты. Я ответил, что этого быть не может, потому что, во многом не
сходясь с Айхенвальдом, знаю его как критика в высшей степени беспристрастного.
Это происходило в конце 1923 г., в Мариенбаде. В ту пору мы с Горьким сообща
редактировали журнал Беседа
. Спор наш дошел до того, что я, чуть ли не на
пари, предложил в ближайшей книжке напечатать два рассказа Горького — один под
настоящим именем, другой под псевдонимом — и посмотреть, что будет. Так и
сделали. В 4-й книжке Беседы
мы напечатали Рассказ о герое
за подписью
Горького и рядом другой рассказ, который назывался Об одном романе
— под
псевдонимом Василий Сизов
. Через несколько дней пришел номер берлинского
Руля
, в котором Сизову досталось едва ли не больше, чем Горькому,— и Горький
мне сказал с настоящей неподдельной радостью:
— Вы, очевидно, правы. Это, понимаете, очень приятно. То есть не то приятно, что
он меня изругал, а то, что я, очевидно, в нем ошибался
(Современные записки.
1937. Кн. 53. С. 291-292).
31 июля 1926 г.
14, rue Lamblardie, Paris (12-e) Дорогой Юлий Исаевич,
по-моему — благодарить критика за лестный отзыв — значит отчасти унижать его:
ведь он пишет не ради удовольствия автора. Но на сей раз позвольте мне сделать
как будто то же, да не совсем то: поблагодарить Вас не за похвалу, а за то, что
Вы, один из немногих, поняли моего
Боттома
: его смысла, так хорошо и точно
услышанного Вами,— не понимают. Впрочем, и в этом случае слово
поблагодарить
не совсем подходит.— Мне было ужасно приятно Ваше упоминание о Козлове.
Зато в суровом приговоре моим воспоминаниям о Брю-сове,— по-моему, Вы не правы.
Мне больно было писать их, по желание взять да и сказать правду — пересилило.
Знаете ли, что я далеко не использовал своего материала? Я умолчал о вещах,
поистине ужасных.
А вот помните ли мою статью
О чтении Пушкина
и Ваши замечания на нее? Вот где
многое Вами замечено так верно и ценно, что я уже не решился бы перепечатать
статью без существенных изменений.
Как видите — я очень слежу за Вашими отзывами и сердечно ценю их. Пропустил
только то, что — говорят -писали Вы о 2 №
Благонамеренного
, где были мои
Соррентинские
фотографии
. Не знаю даже, поминали ли Вы меня — и добром ли. Я тогда
был болен, лежал больше месяца. Нет ли у Вас лишнего экземпляра Вашей статьи? Не
пришлете ли, если не трудно? Здесь добыть невозможно.
Я уже больше года в Париже, а то все странствовал. Побывал в Праге (проездом), в
Мариенбаде, в Ирландии, дважды в Италии — все не очень по доброй воле. Теперь,
кажется, осел (плюю, чтоб не сглазить).— Если и Вы сообщите несколько слов о
себе, буду от души рад и признателен.
Всего хорошего. Крепко жму руку.
Ваш Владислав Ходасевич. 31 июля 926
(ф. 1175, оп. 2, ед. хр. 165, л. 1, об.).
Упомянутое в письме стихотворение
Джон BOTTOM
впервые напечатано в
издававшихся в Париже
Современных записках
(1926. Кн. 28. С. 189—196). В
рецензии на книгу 28-ю
Современных записок
Ю. И. Айхенвальд замечал по поводу
Джона Боттома
:
Исключительной красотой обладает Джон BOTTOM
В. Ф.
Ходасевича. Это в стиле старинной английской баллады выдержанное стихотворение с
наивными интонациями, в своем складе и музыке напоминающее слепого музыканта
Ивана Козлова [...]. Надо отдаться непосредственному очарованию этих
замечательных стихов о неизвестном солдате
, на самом деле составленном из двух
солдат, об этом Кто-Нибудь, об этом общем и Ничьем Анониме, который, однако,
имел когда-то на земле свое имя, свою жену, Джонову жену
, и свою собственную
руку, теперь замененную рукой посторонней. Такого упрека войне, как в этой
художественной, полной мысли и чувства балладе, еще до сих пор не было сделано
никем
(Руль. Берлин, 1926. 28 июля).
Стихотворение
Джон BOTTOM
, на наш взгляд, двупланово.
Внешний план: англичанин BOTTOM, принужденный к участию в первой мировой
войне, погибает на чужой земле; в могилу к нему кладут
руку мертвую
другого
убитого; позже останки Боттома как останки безвестного воина перемещают на
родину, но жена его Мери не идет на поклон к символической могиле, потому что
Джону лишь верна
.
Подводный
план (может быть, не менее важный, хотя о нем
сказал Айхенвальд лишь намеком): трагическая от-торгнутость лирического героя
стихотворения от родного
счастливого домика
, в сравнении с которым
и рай ему
невмочь
. Не приносит лирическому герою утешения и апостол Петр, перед которым
решился он предстать
:
34
Так приоткрой свои врата,
Дай мне хоть как-нибудь Явиться призраком жене
И только ей шепнуть,
35
Что это я, что это я,
Не кто-нибудь, а Джон Под безымянною плитой
В аббатстве погребен.
3G
Что это я, что это я
Лежу в гробу глухом,— Со мной постылая рука,
Земля во рту моем
.
Ключи тряхнул апостол Петр
И строго молвил так:
То — души грешные. Тебе ж —
Никак нельзя, никак
.
В написанных в Сорренто воспоминаниях
Брюсов
(декабрь 1924) Ходасевич
подчеркивал стремление родоначальника русского символизма властвовать над
современной литературой,
врезаться
в века двумя строчками в школьном учебнике
истории литературы, которые будут обязаны заучивать гимназисты. Ходасевич
утверждал, что двигателем творческого пути Брюсова было тщеславие:
Но Бальмонт,
Сологуб, Блок были гораздо менее литераторами, чем Брюсов. К тому же никого из
них не заботил так остро вопрос о занимаемом месте в литературе. Брюсову же
хотелось создать движение
и стать во главе его. Поэтому создание фаланги
и
предводительство ею, тяжесть борьбы с противниками, организационная и
тактическая работа —
все это ложилось преимущественно на Брюсова. Он основал Скорпион
и Весы
и
самодержавно в них правил; он вел полемику, заключал союзы, объявлял войны,
соединял и разъединял, мирил и ссорил. Управляя многими явными и тайными нитями,
чувствовал он себя капитаном некоего литературного корабля и дело свое делал с
великой бдительностью. К властвованию, кроме природной склонности, толкало его и
сознание ответственности за судьбу судна. Иногда экипаж начинал бунтовать.
Брюсов смирял его властным окриком,— но иной раз принужден был идти на уступки
конституционного
характера. Но затем, путем интриг внутри своего
парламента
,
умел его развалить и парализовать. От этого его самодержавие только укреплялось
(Современные записки. 1925. Кн. 23. С. 217—218).
В примечаниях к своей книге воспоминаний
Некрополь
, впервые изданной в
Брюсселе в 1939 году, Ходасевич приводит отрывок о Брюсове из ответного письма
Ю. И. Айхенвальда к нему от 5 августа 1926 года:
О Брюсове [...]. И сам я
меньше всего склонен его идеализировать. Он сделал мне не мало дурного и когда
сопричислился к сильным мира сего, т. е. экономически мстил мне за отрицательный
отзыв о нем в одной из моих давнишних статей
(Некрополь. 2-е изд. Париж, 1976.
С. 278).
Статья Ходасевича
О чтении Пушкина. (К 125-летию со дня рождения)
была
напечатана в
Современных записках
. В ней исследуется понимание Пушкиным
природы вдохновения.
Итак, в основу творческого акта Пушкин кладет вдохновение
как способность к накоплению и осознанию жизненного опыта. Поэзия возникает для
Пушкина не из произвольного воображения, не из абстрактного философствования. В
основе поэзии лежит впечатление, т. е. материал, извлекаемый вдохновением из
действительности. Отнимите у поэта действительность — творчество прекратится:
фабрика сладких звуков
остановится из-за отсутствия сырья. Поэзия есть
преображение действительности, самой конкретной. Иными словами — в основе
поэтического творчества лежит автобиография поэта
(Современные записки. 1924.
Кн. 20. С. 231-232). Ходасевич неизменно подходил к творчеству писателя во
взаимосвязи с его личностью, особенностями биографии. Этому принципу он был
верен, занимаясь исследованиями Державина и Пушкина, осмысляя пути и судьбы
своих современников — Горького, Брюсова, Белого, Блока, Сологуба, Гумилева,
Есенина, Гершензона.
Стихотворение Ходасевича
Соррентинские фотографии
(5 марта 1925 — февраль
1926) было впервые напечатано
в выходившем в Брюсселе журнале
Благонамеренный
(1926. № 2. С. 14 — 21). Это —
самобытный образец лирики Ходасевича: за плоскостью заграничной фотографии 1925
года поэт узревает события прошедших дней, пытаясь в ткани стихотворения
восстановить разорванную в сознании его лирического героя связь времен.
22 марта 1928 г. -
14, rue Lamblardie, Paris (12-e). 22 марта 928
Дорогой Юлий Исаевич,
пишу Вам экстренно, из кафе, вот по какому поводу. Только что некто спросил
меня, не в Вас ли я
метил
, пишучи о Сологубе (
Современные записки
). Вы,
будто бы, тоже писали о
просветлении
Сологуба перед смертью и т.д.
Все это меня встревожило.
Руля
я не получаю, в киосках его не продают (говорят
— запрещен во Франции?). Вижу его иногда в редакции, если Яблоновский еще не
успел разрезать. Вашей статьи о Сологубе я не читал. Если Вы в самом деле писали
о
просветлении
— я с Вами не согласен. Но у меня, сами понимаете, не было
причин эдак взъедаться на Вас, ибо, во-первых, каюсь, не помню Ваших прежних
высказываний о Сологубе.
Метил
же я в Адамовича, который подряд дважды (в
Днях
и в
Звене
) писал что-то слезливое о Сологубе и о России и вообще
умилялся по случаю его смерти — а пока Сологуб был жив, отзывался о нем
презрительно. Вообще зол я на Адамовича, каюсь: злит меня его
омережковение
—
да невзначай, да как проворно
, прямо от орхидей и изысканных жирафов — к
вопросам церкви
и прочему. Сам вчера был распродекадент, а туда же —
примиряется
с Сологубом, который, дескать, тоже прозрел (точь-в-точь как
Адамович!).
Так вот — пожалуйста, поверьте, что о Вас не думал, не помышлял — и уж если бы
стал спорить с Вами, то, во-первых, назвал бы Вас, а во-вторых — по-иному, не
тем тоном. Уж если на то пошло — скажу прямо, что давно научился ценить и
уважать Вас в достаточной степени. Поэтому — успокойте меня, черкните два слова,
что, дескать, понимаете и верите.
Еще — просьба. Некто (тот же) обещал мне дать статью Сирина обо мне, но не дал,
затерял ее. Так вот — нельзя ли ее получить? Я бы написал Сирину, да не знаю его
имени
и отчества, а спросить в
Современных записках
систематически забываю. Так я и
эту статью не читал, а говорят — лестная. Вот мне и любопытно.
Пина Петровская перед смертью была ужасна, дошла до последнего опускания и до
последнего ужаса. Иногда жила у меня по 2 — 3 дня. Это для меня бывали дни
страшного раскаяния во многом из того, что звалось российским декадентством.
Жалко бывало ее до того, что сил не было разговаривать. Мы ведь 26 лет были
друзьями. Пишу это Вам потому, что она рассказывала о Вашем участии к ней. Но Вы
и представить себе не можете, до чего она дошла в Париже.
Ну, будьте здоровы. Жму руку и жду ответа.
Ваш В. Ходасевич (ф. 1175, оп. 2, ед. хр. 165, л. 2-3 об.).
В 1928 году Ходасевич написал воспоминания-эссе об умершем 5 декабря 1927 года
Федоре Кузьмиче Сологубе — одном из крупнейших поэтов-символистов начала века.
Ходасевич-мемуарист полемизировал с бытовавшим в эмигрантской прессе стремлением
после кончины поэта создать сглаженную схему его творческого пути от витания в
мире
сатанических
пороков и призраков к
просветлению
и тяге к обыденной
жизни в предсмертные годы:
Сологуб будто бы в эти последние свои годы склонил
благосклонный взор к явлениям обыденной жизни, полюбил землю, благословил родину
и примирился с Богом. В том-то и дело, что последние годы здесь пи при чем.
Разве простенькие стихи, обращенные к ручью,
прогнавшему скорбные думы
, не в
1884 году писаны? А разве ясное, ничем не омраченное любование речкой с
купающимися ребятами пе 1888 годом помечено? Да мало ли у Сологуба таких
стихов!.. Неверно и то, что будто бы
декадент
Сологуб увидел и полюбил Россию
только теперь. В 1906 году вышла книга его стихов, коротко и выразительно
озаглавленная:
Родине
(Современные записки. 1928. Кн. 34. С. 352 — 353).
Из текста письма к Айхенвальду выясняется, что в воспоминаниях о Сологубе
Ходасевич полемизирует с Георгием Викторовичем Адамовичем — литератором,
эмигрировавшим из России в 1923 году. В годы эмиграции Адамович выдвигал
консервативную концепцию, провозглашавшую, что вместе с классической литературой
XIX века прекратила свое существование вся литература России как часть
общечеловеческой культуры.
Упомянутый Ходасевичем Александр Александрович Яблоновский (умер в 1934 году) в
1920-е годы, находясь в эмиграции, сотрудничал в редакции газеты
Последние
новости
.
Рецензия Сирина (В. В. Набокова) на собрание стихотворений В. Ф. Ходасевича 1927
года была опубликована в берлинской газете
Руль
14 декабря 1927 года.
Спустя одиннадцать лет в статье
О Ходасевиче
, написанной после смерти поэта,
Набоков сказал:
Крупнейший поэт нашего времени, литературный потомок Пушкина по
тютчевской линии, он останется гордостью русской поэзии, пока жива последняя
память о ней
(Современные записки. 1938. Кн. 19. С. 262).
В письме упоминается также Нина Ивановна Петровская (1884 — 1928). В 1904 году у
нее, бывшей тогда замужем за С. А. Соколовым (Кречетовым), начался роман с В. Я.
Брю-совым. В романе Брюсова
Огненный ангел
образ Ренаты был навеян общением с
Петровской. Его отношения с ней были для Брюсова своеобразной романтической
игрой; для Петровской же игра уже успела превратиться в жизнь. Разрыв с Брюсовым
она переживала очень мучительно. 9 ноября 1911 года Петровская покинула Россию.
За границей пребывала в ужасающей бедности; жила в Варшаве, Париже, Риме,
Берлине. Весной 1927 года приехала в Париж, где жил тогда Ходасевич.
23 февраля 1928 года в Париже Нина Петровская в нищенской третьеразрядной
гостинице в порыве безумного отчаяния, открыв газ, покончила с собой.
В 1928 году Ходасевич написал о Петровской воспоминания
Конец Ренаты
, вошедшие
впоследствии в книгу
Некрополь
.
Судьба Ходасевича, в последние семнадцать лет жизни оторванного от Родины, была
глубоко трагичной. Ощущение одиночества, и без того свойственное поэту, стало
душераздирающим после отъезда из России в 1922 году.
Только есть одиночество —
в раме/Говорящего правду стекла
,— сказал он в стихотворении
Перед зеркалом
(1924). Тем не менее, Ходасевич до последнего дня
любовно и ревниво
берег
язык, завещанный веками
,— язык русской литературы, Отечество которой — Царское
Село.
В 1922 году поэт писал о том, что даже жребий эмигранта не может одолеть его
духовного родства с отечественной культурой, пушкинской традицией:
России — пасынок, а Польше — Не знаю сам, кто Польше я,
Но: восемь томиков, не больше,— И в них вся роди па моя.
Вам — под ярмо подставить выю Иль жить в изгнании, в тоске, А я с собой свою
Россию В дорожном уношу мешке.
Восемь томиков
— восьмитомное собра'ние сочинений Пушкина (1903 —1904) —
издание, вышедшее под редакцией П. О. Морозова.
Публикуемые письма — еще одно из свидетельств живого интереса Ходасевича к
изучению творческой биографии мастера слова во взаимосвязи с его судьбой.
Проблемы, затрагиваемые Ходасевичем — поэтом и эссеистом в письмах к ценимому им
критику Айхенвальду, связаны с неизменным стремлением их автора к полноте
художественной правды.
МОНТАЖ ПОРТРЕТА ПИСАТЕЛЯ
(Рассказ А. Тришатова
Тысячебратское
)
Публикация С. Г. Блинова
Примерно в 1914-16 годах появился в журналах и сборниках ряд рассказов молодого
писателя Александра Тришатова (Добровольского), а затем вышла и его книга
Молодое, только молодое
[1915J. Рассказы Тришатова сразу привлекли к себе
внимание необычностью стиля и своеобразием фразы. В те годы это прозвучало ново
и свежо, хотя и не всем нравилось
(Лидин В. Г. Биографическая справка о А.
Тришатове, составленная для ЦГАЛИ).
Неудачи Тришатова меня не удивляют — он слишком перегнал свое время. Вероятно,
только Б. Пастернак идет в уровень с ним! Пильняк, конечно — способный человек,
но до них ему далеко. Это мое глубокое убеждение. Тришатов о прозе Пастернака
отзывался как о лучшей — которую ему пришлось слышать за последнее время, чуть
ли это — не гениальная проза... Тот огромный восторг, который вызывала во мне
проза Пастернака, Тришатова, Белого,— является для меня подтверждением их
огромной значительности, только Тришатов и Пастернак пошли дальше Белого
(И. И.
Белоусов — Н. С. Ашукину. 27 апреля 1921 г. Ф. 1890, оп. 3, ед. хр. 185, л. 4).
В дальнейшем, однако, с Тришатовым случилось так, что он мало что публиковал,
хотя и писал, но это написанное им, в силу сложных обстоятельств жизни
Тришатова, утрачено
(Лидин В. Г. Биографическая справка о Тришатове).
Вы, наверное, уже позабыли, что после смерти Тришатова Александра
Александровича остался его архив [...]. Этот архив находится сейчас у меня, и
прежде, чем передавать его в ЦГАЛИ, мне кажется Вам небезынтересно было бы на
него взглянуть. Я мог бы к Вам его привезти, тем более, что он небольшого объема
и соответственно небольшого веса
(Е. И. Белоусов — Н. С. Ашукину. 5 февраля
1965 г. Ф. 1890, оп. 3, ед. хр. 177, л. 1).
Стараниями Е. И. Белоусова, сына поэта И. А. Белоу-сова, удалось собрать то
немногое, что уцелело, и тот, кто станет изучать дореволюционную прозу,
возможно, заинтересуется и именем Тришатова
(Лидин В. Г. Биографическая справка
о А. Тришатове).
'
Постановили: Материалы принять, образовать новый фонд: ТРИШАТОВ АЛЕКСАНДР
(Добровольский Александр Александрович) (1886 — 1964) — писатель
(из
постановления экспертной комиссии).
Александр Александрович Добровольский родился в Москве, в Замоскворечье, в 1886
году. Учился в 3-й мужской гимназии на Маросейке. Окончив гимназию, поступил в
Московский университет. Во время летних каникул, между курсами, был арестован за
участие в революционном движении. Находился в Луганской тюрьме. Был сослан на
два года в Бердянск. Вернувшись в Москву, получил отказ в продолжении
университетского образования как неблагонадежный (1908 — 1910 гг.).
Начал печататься в 1911 году. Сотрудничал в журналах: [Путь
], Синий журнал
,
Новый Журнал для всех
, альманахе'Сполохи
(Лидии В. Г. Биографическая справка
о А. Тришатове).
...может/ быть, и не стоит говорить об этой достаточно надоевшей истории Пути
и тех маленьких дорожек, в которые он превратился. Вы знаете мое отношение к
самому журналу как таковому, и Вы знаете мое отношение к истории первоначального
скандала [...]. Я нахожу его более чем мерзким, хотя мало удивляюсь, зная тот
задний двор литературы, где родятся журналы, растут, живут или умирают
(А. А.
Добровольский (А. Тришатов) — Н. С. Ашукину. 1913 г. Ф. 1890, оп. 3, ед. хр.
252, л. 1).
Очень извиняюсь, что не сразу отвечаю вам на ваше доброе письмо. Возился с
августовской книжкой [Новый Журнал для всех
], а я больше других, так как в
прошлом месяце я пользовался небольшим отдыхом.
Как мне приятно, что Вы охотно идете навстречу моему желанию привлечь к журналу
побольше московских работников [...]. У нашего детища столько еще изъянов, и так
хотелось бы не иметь их. Помогайте нам
(13 августа 1915 г. Там же, л. 2).
Сейчас намечаю сотрудников для будущего сборника, обратился к Добровольскому,—
он сам, потом в Новом Журнале для всех
есть, по-моему, интересная молодежь
(И. А. Белоусов — Н. С. Ашукину. 27 февраля 1916 г. Ф. 1890, оп. 3, ед. хр. 182,
л. 40 и об.).
Если все так и пойдет в дальнейшем, то одним из самых близких мне будет лишь
Тришатов
(18 февраля 1917 г. Там же, ед. хр. 183, л. 31).
Спасибо большое, Николай Сергеевич, за Ваше письмо. Правда — я живу такой
странной жизнью. Мои дни так однообразны и так равны. Это — узкая полоска серых,
нагретых камней, резкий профиль уходящего вправо берега, приметное полотенце,
солнце и вода [...]. Все-таки, кажется, я стал немножко бодрее, чем последние
месяцы в Москве. А ведь Москва опять уже становится завтрашним днем. На днях
надо будет подумывать об отъезде. Говорят, это связано со страшными трудностями,
но так или иначе возвращаться надо
(А. А. Добровольский (А. Тришатов) -Н. С.
Ашукину. 14 августа 1917 г. Ф. 1890, оп. 3, ед. хр. 252, л. 4 и об.).
Тришатов дал нам взамен Копилки обид
— Неделю о богатом юноше
[Сполохи
.
Кн. 12. Ред. И. И. Белоусов и В. П. Ютанов. М., Сполохи, 1918] вещь во всех
отношениях блестящая, несмотря на то, что глухие и злые не пожелали придти и
послушать его. Ну и черт с ними!
(И. И. Белоусов — Н. С. Ашукину. 19 декабря
1917 г. Ф. 1890, оп. 3, ед. хр. 184, л. 4 и об.).
Может быть, вы уже совсем забыли про меня, вот уже я и сам не верю, что на
земле был Тришатов. Я теперь только помощник секретаря в кооперации, я пишу
теперь только бумаги с ходатайством об освобождении священников от призыва в
тыловое ополчение, отношения в Совнархоз, объявления, что в Губ...
Закладка в соц.сетях
