Жанр: Мемуары
Встречи с ПРОШЛЫМ
... в
Москве. До сих пор не случилось ничего ни хорошего, ни плохого. Кажется, что все
спят или, может быть, устали от этой дурацкой, несносной политики. На улицах,
как и раньше, городовые стоят с ружьями с примкнутыми штыками. Не чувствуется
никаких беспорядков, как-то говорили, что 17 октября будет забастовка и
беспорядки, но я думаю, что все обойдется спокойно, так как сила на стороне
правительства, все революционеры в тюрьме, и, в общем, думаю, что еще много
времени пройдет, пока получим хоть какую-то свободу... (там же, ед. хр. 36, л.
15 и об.).
13
— октября 1906 г., Москва
Москва. II/X 906.
...сегодня получил телеграмму из Петербурга, что мой дорогой старик, который
меня так любил, мой Стасов умер. Умер от паралича. Кровь прилила к мозгу — в
общем, он умер от той же болезни, что и детский врач Филатов. Помнишь? Мне это
было очень горько. Сегодня посылаю венок из цветов дорогому Стасову... (там же,
л. 24).
28 ноября 11 декабря
1906 г., Петербург
28/XI 906. Спб.
Дорогая моя Иолинка!
Пишу тебе после спектакля, в котором пел сегодня. Давали
Лакме
— пел с большим
успехом, но сам я не нахожу, что пел очень-очень хорошо, пел так себе. Не знаю
сам, какого
черта я очень нервничаю, даже не могу спать ночью. Я понимаю, что при той жизни,
которую приходится вести здесь, в России, среди этой банды мерзавцев,
встречающихся на каждом шагу, естественно, что нервы шалят, да и тоска по моим
дорогим детишкам дает себя знать[...].
Позавчера провел вечер у Римского-Корсакова. Пел ему его вещи. Мы хотим
поставить памятник Стасову. Напиши мне, ходила ли ты в Ла-Скала, есть ли там
хорошие артисты и что там интересное ставят (там же, ед. хр. 38, л. 13—14).
6 августа 1907 г., Капри
6/VIII 907.
Дорогая Иолина!
Наконец, пишу тебе две строчки. Уже три дня, как приехал на Капри. Каждый день с
утра до завтрака мы на море. Потом, после завтрака, идем снова к морю удить рыбу
и купаться. Были в гротах и т. д. Здесь, на Капри, прекрасно, но очень жарко.
Сейчас здесь нет никого. Горький чувствует себя хорошо и очень весел. Он очень
рад был нашей встрече и каждый день не перестает радоваться. Все это меня
бесконечно трогает [...]. Максим сейчас подошел ко мне и просит передать тебе
большой привет и поцеловать детей.
Напишу тебе завтра, сейчас хватит, идем на море... (там же, ед. хр. 39, л. 2627).
16 10 августа 1907 г., Капри
Капри. 10/VIII 907.
...Здесь ужасно жарко, позавчера провели весь день на море, ловя рыбу, а потом
завтракали и обедали в гроте. Было красиво неописуемо... (там же, л. 31, 32).
гт- августа 1907 г., Петербург
Петербург. 18/VIII 907.
Дорогая моя Иолина!
Приехал в Петербург 16 числа по русскому стилю и 17 числа пел
Фауста
в
переполненном театре с большим
успехом. Голос звучал чисто и сильно, но не знаю, какого черта я до сих пор
немного простужен, у меня
грипп
. Завтра пою
Русалку
, а во вторник пою Бориса
Годунова. Костюмы мне прислали из Москвы [...]. Прошу тебя написать верный адрес
Паоло Трубецкого. Через несколько дней он будет в Милане. Я должен буду написать
ему письмо, чтобы просить его послать мне и Макс[иму] Горькому мою статуэтку...
(там же, л. 36—37).
18 13 января 1908 г., Нью-Йорк
...Боже мой, я прямо-таки жду не дождусь часа, когда уеду из этой проклятой
Америки. Видно, и здесь в театре есть люди, которые из зависти желают мне зла.
Например: помнишь портрет, который я нарисовал на стене моей артистической?
Через два дня после твоего отъезда, когда я вошел в артистическую, то увидел,
что кто-то испортил его перочинным ножом. Служащие театра чуть не плачут и
уверяют меня, что это вина не их, а какого-нибудь моего коллеги — кто знает!
Это, естественно, немного меня взволновало, но ничего!!! Второй случай таков: я
один раз не пошел на репетицию, почувствовав себя немного больным, это был
первый день премьеры
Фауста
. И тогда дирекция так рассвирепела, что я
почувствовал, что они готовы отдать меня под суд. До сих пор не знаю, правда это
или нет. Но, тем не менее,
Фауста
я спел с большим успехом и думаю, что с
большим успехом, чем Карузо. Недурно? Теперь каждый день репетируем
Дон Жуана
.
Этот новый дирижер Малер — отличный. Было уже 6—7 репетиций, и еще будет 12.
Числа 23 или 26 января будет премьера
Дон Жуана
... (там же, ед. хр. 40, л. 1 и
об.).
июля 1908 г. Буэнос-Айрес
29 июля 1908.
...В общем, время идет, я уже спел 6 спектаклей и сегодня иду петь 7-ой, из них
5 раз —
Мефистофель
и сегодня во второй раз —
Цирюльник
. Видишь, как идут
здесь мои дни. Должен сказать тебе, что успех я имею большой, но всегда найдутся
критики: почему играю так, а не так, как они привыкли видеть. Здесь, в
Аргентине, как и в Северной Америке,— невежество полное. Эта публика ничего
не понимает. Они привыкли к итальянским артистам, которые, конечно,
превосходнейшие певцы, но как актеры стоят немногого и вкуса имеют на два
чентезимо, к чему и приучили эту публику. Но для меня все это ничего не значит.
Я делаю то, что я думаю... (там же, л. 35 — 36).
ft
Около ту февраля 1910 г., Монте-Карло 1 ^
...Мое здоровье немного лучше, но, однако, доктор и массажист советуют мне не
ходить много, поэтому я провожу дни дома и если иду в парк, то больше сижу. В
понедельник еду репетировать Дон Кихота, мне говорят, что предварительная
продажа билетов идет очень хорошо. Я рад, слава богу, чувствую себя в голосе и
надеюсь спеть хорошо. Встретил Коровина, он уже давно лечится здесь и через
несколько дней уезжает. Он мне сказал, что от вод ему стало много лучше и что
наверное мне они тоже пойдут на пользу. Он весел и играет каждый день в баккара,
и играет удачно, выигрывает почти все время... (там же, ед. хр. 39, л. 28—29).
хт февраля 1910 г., Монте-Карло
11-24 февраля 910.
Дорогая Иола.
Редакция
Русского слова
прислала мне любезную телеграмму, поздравляя с
успехом, который я имел в
Дон Кихоте
, и просила послать им мои фотографии в
этой партии. Фотографии, которые я тебе шлю, не очень хороши, так как были
сделаны в театре после генеральной репетиции с магниевой вспышкой, а так как
фотограф был неумелый, то оставил их без ретуши, поэтому естественно, что эти
фотографии выглядят прескверно. Я сам отретушировал их чернилами. На днях к тебе
придут из
Русского слова
просить разрешения напечатать фотографии в журнале;
прошу тебя отдать их и объяснить то, что я тебе сказал. Может быть, они найдут,
что фотографии неудачны и не будут печатать. Скажи им, что, приехав в Россию, я
сделаю те же снимки у хорошего фотографа. Может быть, они захотят подождать, а
если нет, тогда дай им эти. Посылаю тебе еще вырезки из журналов, если они
заинтересуются, то смогут переснять их и поместить в журнале.
Хочу тебе сказать, что я имел в
Дон Кихоте
невероятно большой успех. Все сошли
с ума от того, как я сыграл эту роль. В последнем акте в театре плакали о смерти
Дон Кихота.
Мой выезд в первой сцене на Росинанте был так хорош и правдив, что весь театр
разразился долгими рукоплесканиями.
Сегодня пою третий вечер
Дон Кихота
, а в воскресенье днем — четвертый и
последний раз в этом сезоне. В общем, я очень доволен большим успехом. Все
удивлены моим произношением. Пою,— говорят мне,— как француз... (там же, ед. хр.
43, л. 13 — 14 об.).
21 февраля 6 марта
21ФвВраЛЯ 1910 г., Монте-Карло о марта
Дорогая Иола,
Как поживаешь? Уже несколько дней не получал ничего от тебя. Вчера послал письма
детям. Я и вправду очень соскучился без тебя. Теперь покончил со своим Дон
Кихотом и послезавтра пою Мефистофеля. В пятницу уезжаю в Берлин, буду петь в
одном из 2-х симфонических концертов с Кусевицким. По правде сказать, я очень
боюсь петь в Берлине в концертах, так как рискую быть не понятым, когда пою порусски.
Потому и пребываю в ужасном волнении L...J.
Вчера я подписал контракт с Гинсбургом на следующий год. Я не хотел этого
делать, но он попросил меня оказать ему услугу, так как написал новую оперу,
которая называется
Иван Грозный
, и обязательно хочет, чтобы я спел партию
Ивана. Сказал мне о количестве спектаклей в следующем году; еду петь двадцать
спектаклей. Теперь у меня есть также предложение ехать в Париж на декабрь и
январь петь у братьев Изола 20—25 вечеров
Дон Кихота
,
Мефистофеля
и
Цирюльника
; надеюсь, что тогда мне заплатят по 6000 франков за каждый
спектакль. Думаю, что это выгоднее, чем оставаться в императорских театрах, а
поэтому, может быть, соглашусь. В России тогда спою только десять спектаклей в
будущем сезоне. Что ты об этом думаешь?
Привет всем от меня и целую малышей, целую тебя и шлю тебе мои сердечные
приветы.
Твой Федор (там же, л. 16 — 17 об.).
75-марта 1910 г., Монте-Карло 1о
М. Карло. 18 марта 910.
...Я еду на Капри, чтобы говорить с Горьким по поводу книги, которую он хочет
написать к моему 20-летнему юбилею [...].
Жаль, что я не получил
Русское слово
с моими фотографиями, не знаю, куда ты
его послала.
До свидания, дорогая Иола, целую тебя и целую также дорогих детей, которых
сильно и бесконечно люблю (там же, л. 21 об., 24 и об.).
17 сентября 1910 г., Владикавказ
Шлю тебе привет, милая Иоле, с Военно-Гр[узинской] дороги. Красота удивительная.
Твой Федор (там же, ед. хр. 44, л. 23).
9 января 1911 г., Петербург
...Пел я великолепно. Успех колоссальный — был принят на первом представлении]
Бориса Годунова
государем в ложе у него. С ним разговаривал. Он был весел и,
между прочим, очень рекомендовал мне петь больше в России, чем за границей...
(там же, ед. хр. 45, л. 1).
20 января 2 февраля
1911 г., Монте-Карло
М. Карло 2/11 911.
Дорогая Иолинка,
пишу тебе две строчки, чтобы сообщить, что, слава богу, все до сих пор идет
прекрасно. Почти каждый день мы с Базилио совершаем прогулки по 8—10 километров.
С голосом все очень хорошо, я спел два раза
Мефистофеля
так, как первый раз в
Ла-Скала. Я получил письмо от Д'Ормевиля, в
котором он меня просит снова приехать петь в Скала. Но я до сих пор ничего не
ответил, так как не очень хочу ехать петь туда из-за людей, которые приходят
надоедать (журналисты и клака) [...].
Теперь расскажу тебе эту жалкую и рабскую историю о национальном гимне, спетом
на коленях. Было так: хористов оштрафовала дирекция, и они нашли, что дирекция
слишком строго отнеслась к ним. Тогда они договорились петь национальный гимн на
коленях перед царем, присутствовавшим в театре. Но так как публика не
аплодировала до моей сцены (в доме Бориса) и занавес не поднимали, то хор не мог
сделать этого. А вот когда я спел свою сцену (и скажу, с боль шим успехом, т. к.
чувствовал себя очень хорошо) и когда вся публика встала, крича
браво,
Шаляпин
, тогда хор вышел из-за двери (единственной в этой декорации) и, к моему
удивлению и удивлению всего театра, встал на колени. Так как я не мог уйти со
сцены (дверь была загорожена) , я был также вынужден встать на колени, иначе я
мог бы иметь неприятности, и прежде всего это было бы неделикатной демонстрацией
с моей стороны, так как царь приехал специально из-за меня в театр. Но поскольку
(ты знаешь) журналы и многие люди, распускающие слухи в обществе, не любят меня,
скажу больше, ненавидят меня. то понятно, что пишут и говорят обо мне всякое.
Естественно, что, если бы не этот случай, я никогда бы не вздумал вставать на
колени, потому что отлично понимаю, что можно петь гимн и выказывать уважение,
не будучи смиренным рабом.
Эта история вызвала у меня настоящее отвращение. Я еще раз убедился, что в
России люди скорее рабы, что нагайка или кнут для них, может быть, необходимы.
Я знаю, что многие плохо говорят обо мне, но я чувствую, что моя совесть чиста,
и потому мне все равно, что там толкуют... (там же, л. 6 — 8 об.).
31 января 13 февраля
1911 г., Монте-Карло
М. Карло,
31 янв.
911.
13 февр.
Дорогая Иолина, прошу тебя писать мне как можно чаще. И прошу писать все, что
слышишь обо мне. Думаю, что люди, которые меня ненавидят, теперь всячески
используют
историю с гимном и моим коленопреклонением, мне сказали, что в
Русском слове
поместили рисунок, где я стою на коленях впереди всех. Какие свиньи, какие
канальи!
Все это меня огорчает, и я начинаю думать, что людское коварство доведет меня до
того, что мне против воли придется оставить свою карьеру, по крайней мере, в
России. Это будет мне тяжело, но постараюсь пересилить себя.
Потом в одном московском журнале написали, что я сам по поводу этого спектакля
сказал, что я как
мужик
не мог поступить иначе и потому встал впереди хора
перед своим императором. Какое свинство они говорят, эти канальи... Но мне
наплевать! Пусть делают, что хотят, посмотрим, что будет дальше. Я только боюсь,
что Максим Горький может поверить в эти россказни. Это неприятно, так как я
очень уважаю этого человека. Мне так кажется потому, что Серов написал мне
несколько строк, посмеялся надо мной и сказал, что то, что я сделал,
некрасиво
. А что я сделал? Ничего я не сделал. Если ты увидишь Серова, скажи
ему, что его письмо меня огорчило и что я удивлен, что он мог поверить тому, что
я встал на колени по своему желанию. В таком случае он плохо думает обо мне.
Почти каждый день мы с Базилио гуляем, и, кроме того, я начал брать уроки
физкультуры, так как сильно полнею. Уже 4 дня идет дождь и очень сыро... (там
же, л. 11 — 12 об.).
55" февраля 1911 г., Монте-Карло &$
М. Карло. 23 февраля 911.
Милая Иолина.
Я получил твое последнее письмо, в котором ты сетуешь на мое долгое молчание...
Извини меня, но я в последнее время со всякими подлостями людскими совершенно
растерялся и потерял всякую энергию, и, кажется, всякие желания. Совершенно
никуда не хожу и совершенно ничего не делаю — и если пою спектакль, то это делаю
в силу какой-то инерции.
Этот последний месяц до такой степени разочаровал меня в жизни, что у меня
совершенно пропадает охота что-нибудь делать. Думаю я только о том, что жить в
России становится для меня совершенно невозможным. Не дай бог какое-нибудь
волнение — меня убьют. Мои враги и завистники,
с одной стороны, и полные круглые идиоты и фанатики, безрассудно считающие
меня каким [-то] изменником, Азефом,— с другой, поставили, наконец, меня в такую
позицию, какую именно желали мои ненавистники. Россия, хотя и родина моя, хотя я
и люблю ее, однако жизнь среди русской интеллигенции в последнее время
становится прямо невозможной, всякая личность, носящая жакет и галстук, уже
считает себя интеллигентом и судит и рядит, как ей угодно. Воспитание абсолютно
отсутствует, так же и резон -это последнее уже отсутствует и у высшей
интеллигенции, как, нанр[имер], Амфитеатров. Этот милый господин, так же, как и
многие жалкие либералы, стоящие якобы за свободу, сразу по собственному] желанию
решил, что я сообщник реакции и противник свободы и написал мне совсем не
дружеское письмо, отказывая мне в своей дружбе (?). Ужас меня охватывает, когда
я подумаю о нонешних временах и этих благородных людях, лицемерно защищающих
идеи свободы, и мне хочется бежать от них и от всего этого далеко-далеко. Ведь
это же ужасно: я [за] двадцать один год кровью и потом заработал свое честное
имя, прославившее отчасти также и мою родину по всему миру, и что же?..
Совершенно невинное обстоятельство, далекое от моего существа, от моих идей, от
всего того, что когда бы то ни было думал и делал, обстоятельство вынужденности
встать на колени, когда встали 100 с лишним людей, и встать просто из
вежливости, как это сделал бы всякий, вставший просто на ноги, потому что встают
все, во время гимна — иностранец — повторяю — такое обстоятельство уже решило
сразу смарать на нет мое честное имя,— что же это за страна и что это за люди?..
Нет, это ужасно, и из такой страны нужно бежать без оглядки [...]. Конечно, это
задача очень трудная, в особенности из-за детей, но что же делать. Думаю, что,
поселившись во Франции, мы так же сумеем воспитать и образовать моих дорогих,
ненаглядных малышей, а главное, я смею думать, что здесь они меньше рискуют
испортиться, чем опять-таки между собственными компатриотами.
Одно только тебе скажу, что хотя мне и делают всякие козни и хотя меня и
заставляют насильно быть
политиком
, однако я по-прежнему знаю, люблю и понимаю
только мое дорогое искусство, и все до сих пор, даже и такая мерзость, как
композиция Рауля Гинсбурга
Ivan le Terrible
, и та прошла у меня хорошо, и из
роли Грозного я сделал все для меня возможное.
Милая Иолина, скажу тебе два слова по поводу нападения на меня каких-то
хулиганов, также защищающих свободу.
Эти хулиганы желали, видишь ли ты, устроить мне манифестацию по поводу встав
[ания] на колени, и в Ницце, пока они мне свистали, я не обращал на них никакого
внимания, но на ст[анции] Вильфранш эти господа позволили себе нанести мне
оскорбление, наклеив на дверцы вагона плакат, на котор[ом| написали карандашом:
Холоп
. Я думаю, что всякий, если и в самом деле считающий меня сообщником
реакции, да если бы я и в самом деле был таковым, едва ли имеет право наносить
мне оскорбление!..
Считая поступок хулиганов низкою наглостью, я вышел из вагона и вздул их моей
тяжелой палкой так, что они быстро разбежались все, правда, мне помог также
немного мой приятель Д. Ознобишин — вот и всё. Конечно, если бы я был послабее,
может быть, они бы меня и одолели. Но... этого не случилось.
Скажи Пеняеву, что я прошу его сделать так, как он мне писал, и купить для
библиотеки все, что недостает, т. е. то, о чем он мне писал... (там же, л. 14—17
об.).
29 4 сентября 1911 г., Аккуи-терм
Понедельник, 4
Дорогая Иолина,
я получил телеграмму Шкафера и письмо Горького, отсюда поеду на Капри и в
Петербурге буду с 10—15 сентября (по стар[ому] стилю).
Горький просил меня ехать на Капри. Естественно, я очень рад этому. Прошу тебя
послать мне все ноты концерта, которые находятся в красной папке. Мне будет
необходима вся эта музыка, т. к. я надеюсь спеть что-нибудь Горькому (там же, л.
33).
30 30 марта 1913 г., Петербург
Спб. 30 марта 913.
Моя милая Иолинушка.
Прошу тебя не поставить мне в вину мое длинное молчание.
Все это время у меня столько бывает разного народу, что
буквально некогда дохнуть, на четвертой неделе великого поста я хотел поехать
отдохнуть в Финляндию к художнику Репину и оттуда хотел тебе писать, но, к
несчастью, опять заболели глаза, и мне пришлось вместо отдыха промаяться целых 9
дней — подумай — было 4 нарыва. Слава богу, что к концерту кое-как оправился, а
то думал, что концерт опять придется отменять. Но, слава богу, все обошлось
хорошо и концерт прошел блестяще. Все очень довольны, доволен и я. Сейчас я пою
в Народном Доме 5 спектаклей у Фигнера, и один из них уже спел третьего дня. Шел
Борис Годунов
, встретили меня замечательно, оркестр играл туш, и публика вся
стояла на ногах, много аплодируя. Сегодня пою
Русалку
, и пятого апреля
заканчиваю работу. Шестого вечером еду в Москву и седьмого, наконец, приеду к
милым нашим детишкам... Я думаю на пасху с детишками, если будет хорошая погода,
съездить или к нам в деревню, или на Волгу, или же к Троице-Сергиевской Лавре
(монастырь по Ярославской дороге). Хочется их прокатить. Как думаешь? Можно это
или нет? С детишками я пробуду до 24 нашего апреля. Потом же нужно будет ехать в
Париж... (там же, ед. хр. 47, л. 11-12).
31 11 апреля 1913 г., Москва
Москва. 11 апр. 913 г.
...Все мои спектакли в Петербурге] прошли с огромнейшим успехом, и общество
благотворительное для бедных детей заработало на них 22 тысячи рублей чистых. Я
этому очень рад... (там же, л. 20 об.).
II 24
мая 1913 г., Париж
II/24 Май 913.
Милая моя Иолина,
вот уже дней шесть, как я приехал в Париж. Третьего дня давали первый раз
Бориса Годунова
, слава богу, я был в голосе и пел хорошо. На первом
представлении был что называется
весь Париж
, зал был блестящий. Сегодня пою
второй спектакль, тоже
Бориса Год[унова]
, хотя все хорошо,
но все-таки в Grand Opera спектакли были лучше. Самый театр, несмотря на
изящный зрительный зал, имеет очень плохо оборудованную сцену, и играть на ней
не так удобно... (там же, л. 30).
19 апреля 1916 г., Петроград
...Максим Горький предложил мне серьезно отдать ему один мой месяц отдыха для
того, чтобы я написал с ним вместе, т. е. под его редакцией, мои воспоминания. Я
нахожу, что ни при каких других обстоятельствах мне книги моей не написать, а
между тем это все же нужно сделать, поэтому я ему обещал это, и мы решили сейчас
же, когда я кончу работу в Народном Доме, поехать вместе куда-нибудь на юг
(думаю, в Крым), там уединиться и проработать месяц (нужно, конечно, будет взять
с собой стенографистку), попробовать, потом, осенью, уже печатать... (там же,
ед. хр. 51, л. 7 и об.).
29 июня 1916 г., Форос
29 июня 1916 г. Форос.
Милая моя Иолина.
Вот уже несколько дней, как я в Форосе, здесь поистине очаровательно и,
действительно, уединенно. Работа моя идет пока успешно, хотя должна считаться
только сбором материала. Самое трудное будет потом. Горький говорит, что все
очень интересно и что он думает, что книга будет очень интересна, но едва ли мы
сумеем управиться, чтобы ее печатать раньше декабря месяца.
Ну, что же! Лишь бы вышло хорошо, а для этого поработать можно и больше... (там
же, л. 17 и об.).
5 сентября 1916 г., Сочи
Сочи. 5 септ. им[ение] Стаховича.
Дорогая Иолина!
Вот уже неделя прошла, как я приехал в Сочи. Здесь очень хорошо. Весь берег
покрыт огромными лесами сплошь. И горы, горы без конца. Огромные дубы, охватить
которые могут только три таких длинных человека, как я. Рядом с имением
Стаховича находится источник серной воды, где я сейчас беру ванны. Этот источник
целебный и очень помогает от ревматизма и подагры. Здесь сейчас ведется по
берегу железная дорога, которая, говорят, будет готова в январе. Это очень будет
удобно, и, конечно, край этот, сейчас довольно пустынный, заживет, думается мне,
очень бойко. Хотя здесь и прекрасно, но все же в сравнении с Крымом довольно
сыро и есть лихорадки [...].
Я, слава богу, здоров, все еще вожусь с переводом
Дон Карлоса
. Очень трудно...
(там же, л. 20—21).
36 12 марта 1917 г., Петроград
12 марта 1917.
...Я, слава богу, жив, здоров и думаю на днях начать петь в театре. Однако в
Народном Доме едва ли придется начать скоро, так как там стоит сейчас войско, а
когда освободит здание — не знаю. Придется, вероятно, петь в Мариинском театре,
и думаю, что эти спектакли будут тоже благотворительными. Подробно напишу потом.
Конечно, здесь пришлось пережить кое-какие тревоги, но, слава богу, все
кончилось пока благополучно.— Теперь дела всякие уже налаживаются, и мы скоро
заработаем снова. Надолго или нет — не знаю.
Я получил письма милых детишек — очень им рад. Радуюсь также, что они бегали с
красными флагами. Это великие и великолепные дни. Поцелуй их всех за меня и
скажи, что я напишу им отдельно. Сейчас я занят всякими заседаниями в комиссиях.
Это мы, т. е. наша комиссия, отвоевали похороны жертв революции на Дворцовой
площади.— Будут хоронить на Марсовом поле [...].
До свидания, милая Иолина, скоро буду в Моские. Целую тебя и всех детишек.—
Любящий всех вас Федор (там же, ед. хр. 52, л. 5 — 6 об.).
37 27 апреля 1918 г., Петроград
14/27 апрель 1918
Милая моя Иолина.
Я не писал вам совершенно ничего все время, оттого что писать, говоря
откровенно, было нечего. Все идет в том же порядке, как шло и раньше.
Единственная новость — это мое возвращение в Мариин-ский театр.
Дней десять тому назад, а может быть две недели, ко мне пришли сначала хористы,
а потом один из комиссаров некий г-н Экскузович и очень упрашивали вступить к
ним в театр и как артиста и как духовного руководителя художественной частью. На
все условия мои согласились беспрекословно, и я поэтому принципиально дал им мое
согласие. Взвесив также предложение московское от г-жи Малиновской взять в свои
руки Большой театр, я предпочел все-таки остаться здесь, в Петрограде, потому
что, откровенно говоря, боюсь очень всяких московских пройдох и тамошних интриг.
Интриги, конечно, будут и здесь, но мне думается, что здесь мне будет
несравненно легче с ними справиться, чем в Москве.
В Мариинском театре встретили меня речами и хлебом-солью. Я в свою очередь
сказал им, чему и как должны мы служить, и все пока разрешили к общему
благополучию.
Сейчас сидит у меня Трезвинский, он приехал приглашать меня петь в
Эрмитаже
в
Москве летом, в июне м[еся]-це, и предлагает 10 спектаклей по 10 000 руб.
Подумаю и, обсудив хорошенько, дам ему ответ на днях. Возможно, что предложение
приму, работать буду здесь до конца мая (нов[ого] стиля) в Мариинском театре.
Очень хотелось бы поехать в Москву. И если б не затруднения с разными
разрешениями, то на страстную неделю приехал бы. Однако этот вопрос открытый, и
весьма возможно, что на этих днях все-таки приеду.
Здесь, в Питере, жизнь сейчас совершенно спокойная, и меня никто не трогает.
Конечно, немцы или белогвардейцы финские сейчас близко от Петрограда, но придут
они
"/*
Рисунки Ф. И. Шаляпина в письмах к детям.
сюда или нет, никто не знает. Во всяком случае всех вас прошу не беспокоиться
обо мне. Если что-нибудь и случится в этом смысле, то я всегда найду возможность
удрать отсюда, или вернее от немцев, в Москву... (там же, ед. хр. 53, л. 10-1
...Закладка в соц.сетях
