Жанр: Мемуары
Встречи с ПРОШЛЫМ
...я подчиняться. Владимир Владимирович торопился, но на ходу сказал, что
стихи мои он прочитал, что стихи неплохие, только длинные, и заметил:
Вам надо
учиться писать короче
[...]. Это была моя первая и мимолетная встреча с
Владимиром Маяковским {...].
В начале 1926 года, вскоре после смерти Сергея Есенина, Маяковский приехал в
Тифлис [...]. И вот самый большой зал Дворца искусств набит до отказа5 [...].
Член русской секции [Ассоциации пролетарских писателей Грузии] читает стихи,
посвященные Есенину [...]. Владимир Владимирович с исключительной мягкостью, потоварищески,
говорит:
О поэте так писать нельзя. О поэте надо писать теплее,
взволнованнее. А о Есенине надо писать стихи лучше, чем писал сам Есенин
.
Владимир Маяковский подробно рассказал нам, как мучительно трудно писать стихи о
Есенине, поэтому он и не мог дать еще ни строчки, хотя эта тема неотступно
следует за ним. Об этом он подробно рассказал в статье
Как делать стихи?
[...] (ф. 1360, оп. 2, ед. хр. 14, л. 8 — 9).
Рассказывая о своей последней встрече с Маяковским — 12 апреля 1930 года,— Юрин
называет этот день (субботу) выходным. Возможно, что этот день был нерабочим в
РАППе. В публикуемом ниже отрывке говорится также о лозунге Маяковского,
вывешенном в зале Государственного театра им. Вс. Мейерхольда во время премьеры
Бани
. Лозунг гласил:
А еще бюрократам помогает перо критиков вроде Ермилова
.
В. В. Ермилов в то время был одним из самых
яростных противников Маяковского и его пьесы (впоследствии этот критик, не
лишенный способностей, но не обремененный моральными принципами, писал о
Маяковском хвалебные статьи). Но Юрин ошибается, когда пишет, что члены
правления РАПП именно 13 апреля 1930 года убеждали Маяковского снять лозунг, ибо
последнее письмо Маяковского (написанное за два дня до самоубийства — 12 апреля)
заканчивалось словами:
Ермилову скажите, что жаль -снял лозунг, надо бы
доругаться
.
Незабываемая встреча с Маяковским у меня была 12 апреля 1930 г. в Москве, в
Доме Герцена. Я работал в секретариате РАПП инструктором-массовиком. В выходной
день я пришел рано утром, чтобы перепечатать на машинке мою новую поэму. Во всем
здании не было никого, кроме дежурного внизу. Примерно в 1 час дня мне
показалось, что кто-то постучал в дверь. Я не обратил внимания. Постучали
сильнее, я открыл дверь и удивился — передо мной стоял Маяковский. Мы
поздоровались, и Владимир Владимирович спросил:
- Сутырин еще не приходил?
• Нет, Владимир Владимирович.
— Он мне назначил встречу в час дня. У нас должен быть разговор.
• Нет, не был, да сегодня выходной день, Владимир Владимирович,
навряд ли он придет.
- Почему же он назначил мне свидание?— удивился Маяковский.
Я пожал плечами и ничего не мог ответить, но как-то неожиданно для себя
механически повернулся, думая о своей поэме, хлопнул дверью, английский замок
щелкнул, и Владимир Владимирович остался за дверью, в коридоре. Я даже испугался
щелка
замка и, не пройдя трех шагов, быстро вернулся и открыл дверь.
Маяковский стоял против двери, прислонясь спиной к стене. В узком и темном
коридоре Дома Герцена стоял молчаливый и большой Маяковский.
В то время никто из нас не знал и не думал о планах поэта, но когда я открыл
дверь и увидел Маяковского, стоящего молча в коридоре, я почувствовал, что
человеку тяжело, и даже подумал: В ближайшие дни обязательно нужно поговорить
об этом с товарищами
. Между нами произошел короткий разговор:
— Извините, Владимир Владимирович.
— Ну, что вы, Юрин!
— Заходите, пожалуйста, в комнату, может быть, Сутырин придет.
- Нет, я пойду.
— Мы можем Сутырину позвонить, Владимир Владимирович.
— Не нужно, если придет, скажите, что я зайду завтра. Маяковский повернулся и
грузно зашагал по коридору. Я
проводил его до лестницы, простился с ним за руку, но мое лицо горело от стыда
за поступок.
Днем 13 апреля Маяковский зашел в РАПП. У меня была молодежь с производства.
Владимир Владимирович прошел мимо моего стола и сел на подоконник. Кто-то из
членов секретариата говорил с ним о снятии плаката, вывешенного в театре
Мейерхольда, где шла его пьеса Баня
. На плакате Маяковский дал лозунг, в
котором высмеивал критика т. Ермилова. Владимира Маяковского просили, увещевали,
ему доказывали, что он теперь член РАПП6 и ему неудобно высмеивать своих
товарищей. Владимир Владимирович не сразу согласился с доводами, но потом
подошел к телефону, позвонил в театр и распорядился лозунг снять. Очевидно, об
этом Маяковский писал в предсмертном письме: Жалею, что не доругался с
Ермиловым
.
14 апреля между 10—11 часами в РАПП позвонили. Я взял трубку, и чей-то
взволнованный голос сообщил о смерти Маяковского
(там же, л. 15—16).
Наталья Федоровна Рябова познакомилась с Маяковским в Киеве в 1924 году на одном
из его выступлений. В 1940 году она написала небольшие воспоминания о поэте (см.
ф. 336, оп. 8, ед. хр. 15), не содержащие каких-либо значительных фактических
или психологических наблюдений. Но в них есть новая, ранее не известная, дата
выступления Маяковского в Киеве — 30 января 1926 года, что подтверждается
датированной запиской Маяковского Рябовой (там же, ед. хр. 10, л. 5).
Наталья Борисовна Хмельницкая — автор воспоминаний, написанных уже в 1940-е
годы. В них рассказывается о дружбе с Маяковским в период 1926 — 1929 годов, о
выступлениях поэта в Харькове, на которых Хмельницкая присутствовала — сначала
школьницей, позднее студенткой. Есть в ее воспоминаниях и некоторые бытовые
подробности, не лишенные интереса, но это и пример той возможной субъективности,
пристрастности автора, о которой мы говорили выше. Например, Хмельницкая
вспоминает:
После одного из своих выступлений Владимир Владимирович вернулся
домой поздно.
Был час, когда отдыхающие, равно как и администрация гостиницы, погружены в сон
и ворота на запоре. Владимир Владимирович постучался несколько раз, никто не
открывал. Тогда, не желая поднимать шум, Владимир Владимирович перелез через
забор, что при его росте не было слишком затруднительным, прошел тихо к себе.
Каким-то образом этот случай сразу стал известен на Ривьере
. Назавтра мне
несколько раз пришлось слышать злорадные смешки: Маяковского-то домой не
пускали, пришлось через забор лезть
. Я рассказала об этих разговорах Владимиру
Владимировичу и сразу же об этом пожалела. Он очень остро реагировал на каждое
проявление неприязненного, недружелюбного отношения к себе
(там же, ед. хр. 16,
л. 27).
Запись в жалобной книге гостиницы
Ривьера
, что хранится в Музее Маяковского в
Москве, уточняет воспоминания Хмельницкой. Маяковский записал 27 июля 1929 года:
Вчера, 26-го июля, я возвратился из Гагр с лекции в 2 ч. ночи. Стучал до 3-х
часов настолько громко, что приехал конный милиционер от моста, а также
проснулись едва ли не все жильцы, кроме служебного персонала и администрации.
Милиционер и я влезли через балкон чужого номера и продолжали поиски по
гостинице [...]
(Катанян В. А. Маяковский. Хроника жизни и деятельности. М.,
1985. С. 585).
А вот как будто совсем неожиданное: Нина Николаевна Грин, вдова А. С. Грина,
записала по памяти в 1954 году высказывания Александра Грина о Маяковском:
Черт знает! Непонятен мне этот молодой человек. Начал с футуризма, ходил в
желтой кофте с деревянной ложкой в петлице. Это желание прежде всего привлечь к
себе широкое внимание, хотя бы и скандальное. Умеет, видимо, из всего извлечь
материальную выгоду, даже из рекламы обыкновенной. Стихи сильны, грубы,
завоевывает генеральский чин. Не моего представления об искусстве человек.
Демагог, политик,— да, сильный и смелый. Нечист в любви, вернее не брезглив.
Брак втроем... брр...
Как-то, побывав у Асеева, рассказывает:
Вошел
громогласно Маяковский, схватил жену Асеева на руки и носит ее. Меня покоробило.
Никакому другу не дозволил бы этого с тобой, да и ты не допустила бы
. После
самоубийства Маяковского:
Что-то просмотрел я в этом человеке. Тот извозчик в
поэзии, который виделся мне в его лице, не мог бы покончить самоубийством.
Значит, была в душе рана, боль, скрывал ее под буйством слов и не выдержал
борьбы этой...
(ф. 127, оп. 3, ед. хр. 17, л. 12—13).
В декабре 1923 года заместитель директора тифлисского издательства
Заккнига
Василий Абгарович Катанян, ~прие-хав в Москву, познакомился с Маяковским.
Бритая голова, очень внимательные умные глаза. Общее впечатление от всего
облика — величественное ощущение силы и простоты [...]. Я рассказал Маяковскому,
что его переводят и собираются переводить на грузинский и армянский языки
(ф.
2577, новое поступление). С 1926 года между Маяковским и
Зак-книгой
устанавливаются деловые отношения: заключаются договоры, на страницах газеты
Заря Востока
и отдельными книжками появляются стихи
Сергею Есенину
,
Что ни
страница, то слон, то львица
,
Разговор с фининспектором о поэзии
,
Сифилис
и
др. В феврале 1926 года Маяковский приезжает в Тифлис, где знакомится с женою В.
А. Катаняна — Галиною Дмитриевной. Она страстно любила поэзию, сама писала стихи
и одновременно работала журналисткой. Последние четыре года жизни Маяковского
прошли в близкой дружбе с семьей Катанян.
В 1962 году Галина Дмитриевна написала воспоминания под названием
Азорские
острова
, в которых много внимания уделяется Маяковскому. К. И. Чуковский так
оценил их:
Пишете ли Вы о светлом и радостном, [...] пишете ли Вы о трагическимрачном,
Вы всюду изящны, умны, поэтичны. Вы были достойной его
современницей...
(ф. 2577, новое поступление).
Воспоминания затрагивают очень трудный период в жизни и творчестве Маяковского,
в его взаимоотношениях со своей семьей, с близкими. О Маяковском пишет друг, и
мы все время это чувствуем.
Вот некоторые фрагменты этих неопубликованных мемуаров.
1 марта 1926 года в Тифлисе в театре им. Руставели состоялось второе выступление
Маяковского. Он делал доклад
Лицо литературы СССР
. Г. Д. Катанян вспоминает:
Он читает много, долго. Публика требует, просит. После Левого марша
, который
он читает напоследок, шум, крики, аплодисменты сливаются в какой-то невероятный
рев. Только когда погашены все огни в зале, темпераментные тифлисцы начинают
расходиться.
После театра целой компанией, на фаэтонах, едем ужинать к художнику Кириллу
Зданевичу.
За столом я сижу рядом с Владимиром Владимировичем. Он устал, молчалив, больше
слушает, чем говорит. Лицо
его бледно. Грустный жираф смотрит на нас со стены, увешанной картинами Нико
Пиросманишвили.
Молодой красивый Николай Шенгелая произносит горячий тост. Он говорит о поэзии,
читает стихи, пьет за
сына Грузии Владимира Маяковского
.
Маяковский слушает серьезно. Медленно наклонив голову благодарит:
- Мадлобс... Мадлобели вар...
...Утомленная этим длинным, сияющим, полным таких ошеломляющих впечатлений днем,
я не принимаю участия в шуме, который царит за столом.
- О чем вы думаете, Галенька?— внезапно спрашивает меня Маяковский.
Я думаю о том, что последние строки стихотворения
Домой
, которые еще звучат у
меня в ушах, какой-то своей безнадежностью, грустью перекликаются с поэзией
Есенина .
Я говорю ему это.
Он долго молчит, глядя перед собой, поворачивая своей большой рукой граненый
стакан с красным вином. Потом говорит очень тихо, скорее себе, чем мне:
...и тихим,
целующим шпал колени,
обнимет мне шею колесо паровоза8.
— Вот с чем перекликаются эти строки, детка [...].
26 декабря 1928 г. МЕЙЕРХОЛЬД СЛУШАЕТ
КЛОПА
В маленькой столовой на Гендриковом переулке происходит чтение
Клопа
. Владимир
Владимирович читает в первый раз пьесу Мейерхольду.
Маяковский сидит за обеденным столом, спиной к буфети-ку, разложив перед собою
рукопись. Мейерхольд — рядом с дверью в Володину комнату, на банкеточке. Народу
немного — Зинаида Райх, Сема с Клавой9, Женя10, Жемчужный, мы с Катаняном, Лиля
и Ося.
Маяковский кончает читать. Он не успевает закрыть рукопись, как Мейерхольд
срывается с банкетки и бросается на колени перед Маяковским.
- Гений! Мольер! Мольер! Какая драматургия!
И гладит плечи и руки наклонившегося к нему Маяковского, целует его.
Театр Мейерхольда находился под угрозой закрытия из-за отсутствия в его
репертуаре современных пьес. В одном из юмористических журналов вскоре — я помню
— появилась карикатура — громадный клоп открывает ключом замок на двери театра
Мейерхольда.
30 декабря 1929 г.
ДВАДЦАТИЛЕТНИЙ ЮБИЛЕЙ
Афиши выступлений Маяковского за двадцать лет расклеены даже на потолке в
столовой — не поместились на стенах комнат. Обеденный стол куда-то вытащен.
Друзья празднуют двадцатилетний юбилей [работы] Владимира Маяковского.
Пришли Штеренбсрги, Денисовский, Асеевы, Кирсановы, Жемчужные, Незнамов,
Каменский, Степанова, Родченко, Яншин с Полонской, Наташа, Горожанин, Назым
Хикмет, Гринкруг, Кассиль"... Народу человек сорок, просто непонятно, как мы все
помещаемся в маленьких комнатках.
Приезжают Мейерхольд с Зинаидой Райх. До этого он прислал две корзины
театральных костюмов и париков. Мы все наряжаемся кто во что горазд. Всеволод
Эмильевич легко движется среди костюмированных. Клавочка Кирсанова из стриженой
блондинки превращается в длиннокосую брюнетку. Я щеголяю в белокуром парике.
- О, что вы,— огорченно говорит Мейерхольд, глядя на меня. Его узкие сухие руки
летают вокруг моей головы. Он снимает парик и украшает меня зеленой шелковой
чалмой с длинным хвостом.
Тициан!— говорит он удовлетворенно и отходит.
...Юбиляра вводят в столовую и усаживают посреди комнаты. Он немедленно
переворачивает стул спинкой к себе и садится верхом. Лицо у него насмешливовыжидающее.
Хор исполняет кантату с припевом:
Владимир Маяковский, Тебя воспеть пора, От исех друзей московских Ура! Ура!
Ура!
Произносится несколько торжественно-шутливых речей. Под аккомпанемент баяна, на
котором играет Вася Каменский, я пою специально сочиненные Кирсановым частушки:
1
Кантаты нашей строен крик. Кантаты нашей строен крик. Наш запевала Ося Брик, Наш
запевала Ося Брик!
Рефрен:
Владимир Маяковский, Тебя воспеть пора, От всех друзей московских Ура! Ура!
Ура!
И Лиля Юрьевна у пас, И Лиля Юрьевна у нас Одновременно альт и бас,
Одновременно альт и бас! Рефрен
Асеев Коля, пой со мной, Асеев Коля, пой со мной:
Оксана кузлик записной,
Оксана кузлик записной
*. Рефрен
Здесь Мейерхольд и не один, Здесь Мейерхольд и не один, С ним костюмерный
магазин, С ним костюмерный магазин! Рефрен
Варвара с Родченкой поет, Варвара с Родченкой поет, Она как флейта, он — фагот,
Она как флейта, он — фагот. Рефрен
Затем Фиалка Штеренберг12 в коротеньком платьице, с бантом в волосах, подносит
свиток поздравительных стихов, перевязанный ленточкой,— от подрастающего
поколения. Разыгрываются шарады из Володиных стихов.
Выходят Асеев с Ксаной и усаживаются рядом.
Маленькая, но семья
.
Наташа вносит из передней ботики и делает вид, что снимает с
них что-то. Никто не может догадаться. Оказы вается:
*
Кузлик
— шутливое прозвище Оксаны Асеевой. (Примеч. авт.)
Ботики снял
и пылинки с ботиков
.
- Ну, это что-то глубоко личное,— говорит Лиля.
Она сидит на банкеточке рядом с человеком, который всем чужой в этой толпе
друзей. Это Юсуп — казах с красивым, но неприятным лицом, какой-то крупный
партийный работник из Казахстана. Он курит маленькую трубочку, и Лиля изредка
вынимает трубочку у пего изо рта, обтерев черенок платочком, делает несколько
затяжек. Юсуп принес в подарок Володе деревянную игрушку — овцу, на шее которой
висит записочка с просьбой писать об овцах, на которых зиждется благополучие его
республики. Маяковский берет ее не глядя и кладет отдельно от кучи подарков,
которыми завален маленький стол в углу комнаты.
Очень пестро, шумно, весело. Толкаясь, мы танцуем во всех комнатах и даже на
лестничной площадке.
Веселятся все, кроме самого юбиляра. Маяковский мрачен, очень мрачен. Лиля
говорит вполголоса:
- У Володи сегодня le vin triste*.
Лицо его мрачно даже когда он танцует с ослепительной Полонской в красном
платье, с Наташей, со мною... Видно, что ему не по себе.
Невесел и Яншин. Он как стал с самого начала вечера спиной к печи, так и стоит
все время угрюмо, не двигаясь, с бокалом в руках.
Уже много выпито шампанского, веселье достигает апогея. Володя сидит один около
стола с подарками и молчаливо пьет вино. На минуту у меня возникает ощущение,
что он какой-то очень одинокий, отдельный от всех, что все мы ему чужие.
Кто-то просит его прочесть стихи, мы все присоединяемся к этой просьбе. Он
встает нехотя, задумывается. Читает
Хорошее отношение к лошадям
. Потом
начинает
Историю про бублики
, но на половине стихотворения бросает.
И больше ничего не хочет читать.
...Сон сваливает меня на тахте в Осиной комнате, куда я забежала на минутку
отдохнуть.
Когда я просыпаюсь — ночь прошла, уже светает, тихо, часть гостей, должно быть,
разъехалась. Выйдя из Осиной комнаты, я вдруг сталкиваюсь с Пастернаком, который
вы*
Грустное вино (фр.).
скакивает из столовой с отчаянным, растерянным лицом. Его не было среди
приглашенных, очевидно, он приехал под утро, когда я спала. Он смотрит на меня
невидящими глазами и выбегает без шапки, в распахнутой шубе в раскрытую дверь
передней. За ним устремляется Шкловский, которого тоже не было в начале вечера и
который, как выяснилось, приехал вместе с Пастернаком.
В столовой странная тишина, все молчат. Володя стоит в воинственной позе,
наклонившись вперед, засунув руки в карманы, с закушенным окурком.
Я понимаю, что произошла ссора.
Вот список гостей, которые были на вечере. Часть народу помню я, часть напомнила
Н. Брюханенко, кого-то я нашла в списке, составленном Лилей Юрьевной.
Л. и О. Брик, Брюханенко, Г. и В. Катанян, Н. и О. Асеевы, С. и К. Кирсановы,
Мейерхольд и Зинаида Райх, Давид, Надя и Фиалка Штеренберг, Л. Гринкруг, П.
Незнамов, Е. и В. Жемчужные, Степанова и Родченко, Юсуп, В. Полонская, Яншин, 3.
и Б. Свешниковы, В. Каменский, С. и О. Третьяковы, Назым Хикмет, Кассиль, Л.
Краснощёкова, Л. Кулешов, А. Хохлова, Горожанин, Я. и В. Аграновы, Н.
Денисовский, А. Кручёных, Лавут с женой, Малкин.
Под утро приехали Пастернак и Шкловский (ф. 2577, новое поступление).
В. А. Катанян в своих мемуарах
Не только воспоминания
пишет о вечере 30
декабря 1929 года в доме на Гендри-ковом:
И вот поздно, совсем уже поздно,
появляется вдруг Пастернак. Многие уже разошлись. Уехали Мейерхольды, Асеевы...
Я ничего не помню — ни спора, ни ухода, ни самого появления [...]. По словам
Кассиля, Маяковский будто бы сказал: Нет, пусть он уйдет. Так ничего и не
понял...
(ф. 2577, новое поступление).
Там же Василий Абгарович Катанян рассказал о конфликте В. Б. Шкловского с
лефовцами на одном из вторников
в Гендриковом переулке: Говорили о каком-то
игровом фильме, Жемчужный и Осип Максимович довольно резко критиковали его. И
вдруг выяснилось, что Шкловский принимал участие в сценарии этой картины [...].
Он стал грубо огрызаться. Тихий и скромный Виталий [Жемчужный] удивился и
промолчал. Тогда Лиля Юрьевна предложила вместо сценария Шкловского обсудить
любой другой плохой игровой сценарий. Шкловский неожиданно подскочил, как
ужаленный, и закричал: Пусть хозяйка занимается своим делом — разливает чай, а
не рассуждает об искусстве!
Одна из глав посвящена В. А. Катаняном сложным, противоречивым отношениям
Пастернака и Маяковского, Пастернака и Лефа.
Начало отношений двух поэтов описано блистательной прозой Охранной грамоты
.
Яркость восторгов и продуманность запечатленных деталей первых встреч в
ретроспективном описании, сделанном уже после Маяковского, утверждает сегодня не
увидевшая тогда света рецензия Пастернака на Простое как мычание
13. Она
начиналась словами: Какая радость, что существует и не выдуман Маяковский...
—и
кончалась такой картиной (за месяц до революции!): Он подходит к поэзии все
проще и все уверенней, как врач к утопленнице, заставляя одним уже появлением
своим расступиться толпу на берегу. По его движениям я вижу, он живо, как
хирург, знает, где у ней сердце, где легкие; знает, что надо сделать с ней,
чтобы заставить ее дышать. Простота таких движений восхищает. Не верить в них
нельзя
.
Влюбленность не была односторонней. Прочтя ему первому стихи из Сестры
14, я
услышал от него вдесятеро больше, чем рассчитывал когда-либо от кого-нибудь
услышать
. Эту книгу Маяковский хотел выпустить в издательстве ИМО — Искусство
молодых
в 1919 году, за три года до ее выхода. Он называл Пастернака среди
образцов новой поэзии, великолепно чувствующей современность
*.
В те годы Маяковский был насквозь пропитан Пастернаком,— вспоминала Лиля
Юрьевна,— не переставал говорить о том, какой он изумительный заморский
поэт.
С Асеевым Маяковский был близок. Мы часто читали его стихи друг другу вслух. В
завлекательного, чуть загадочного Пастернака Маяковский был влюблен, он знал его
наизусть
.
Но, как говорит та же Грамота
,— любви без рубцов и жертв не бывает
. Борис
Леонидович вспоминает, как он в тесном кругу услышал прочитанные
Маяковским
150 000 000
. И впервые мне нечего было сказать ему. Прошло много лет, в
течение которых мы встречались дома и за границей, пробовали дружить, пробовали
совместно работать, и я все меньше и меньше его понимал. Об этом периоде
расскажут другие, потому что в эти годы я столкнулся с границами моего
понимания
.
Что же произошло? Конечно, поэма 150 000 000
могла и совсем не понравиться. Не
нравилась она, как известно, Ленину (Вздор, глупо, махровая глупость и
претенциозность
)*15.
И рапповцы считали, что это не наш, не диалек-тикоматериалистический
показ коллектива**.
У Пастернака, разумеется, были другие претензии к первой революционной поэме
Маяковского [...].
Будем искать причины в глубоком различии мироощущений, приводящем одного к
активной безоговорочной рукопашной готовности, другого к рефлективной,
созерцательной, внимающей, воспринимающей надмирности [...].
— Ваши стихи все-таки еще стихи,— сказал как-то Маяковский Пастернаку. Он хотел
большего. Он был уверен, что делать нужно так, как раньше не знали, не могли, не
умели.
Эти новаторские устремления при всей исключительной оригинальности раннего
Пастернака были далеки от него [...].
Антиноваторские вкусы Пастернака ограничивали его интересы, скажем, в музыке —
Скрябиным, в живоп-иси — Серовым и Леонидом Пастернаком. Все дальнейшее -он
считал — кривлянье и шарлатанство. Маяковский был целиком повернут к искусству
сегодняшнего и завтрашнего дня И только у этого новизна времен была
климатически в крови
,— как удивительно сказал о Маяковском не кто другой, как
Пастернак.
Противопоставлений может быть очень много, в разных плоскостях. Я перечел
замечательную статью Марины Цветаевой о двух поэтах, где они в сравнении
противопоставляются друг другу десятки раз и ни разу не сближаются (если не
считать, что тот и другой являют собой, по выражению Цветаевой, цельное, полное
чудо поэта
16).
И все-таки они любили друг друга!
После первой встречи, как говорит Охранная грамота
: Я был без ума от
Маяковского и уже скучал по нем
. И дальше: Я его боготворил. Я олицетворял в
нем свой духовный горизонт
.
Магнетическое поле поэзии и личности Маяковского, широкий мир современных
интересов, который кипел вокруг него, притягивал к себе и после того, как, по
словам Бориса Леонидовича, ему нечего было сказать Маяковскому, слушая его
стихи. Встречи продолжались (что-то он, очевидно, все же говорил!..) и в
Полуэктовом переулке на Остоженке, и в Водопьяном переулке на Мясницкой, и в
Гендриковом на Таганке.
Содружество ПОЭТОВ, Литераторов, ХУДОЖНИКОВ, О КОТО*
Театральная Москва.— 1921.— № 8 [С. 6.J (Примеч. авт.)
* Записка Леиипа Луначарскому. (Примеч. авт.) ** Творческая дискуссия в РАППе.—
1930. (Примеч. авт.)
ром Шкловский когда-то сказал: Нас складывать нельзя -мы числа именованные
,—
все-таки от сложения выигрывало, оно числило в себе и Пастернака.
Есть фотография, где локоть тяжелой руки стоящего Маяковского лежит на плече
Пастернака. И есть фотография, где Пастернак обнимает Осипа Максимовича.
Есть рукопись
Сестра моя жизнь
, от первой до последней строчки переписанная
Борисом Леонидовичем для Лили Юрьевны. Она, конечно, сохранилась. И еще были
хранимы стихи и отрывки
Спекторского
— напечатанные и не напечатанные17...
Не сохранился, но известен экземпляр
Сестры
со стихотворением Пастернака,
обращенным к Маяковскому18:
Вы заняты нашим балансом, Трагедией ВСНХ, Вы, певший Летучим голландцем Над
трапом любого стиха.
Холщовая буря палаток Раздулась гудящей Двипой Движений, когда вы, крылатый,
Возникли борт о борт со мной.
И вы с прописями о нефти? Теряясь и оторопев, Я думаю о терапевте, Который
вернул бы вам гнев.
Я зпаю, ваш путь неподделен. Но как вас могло занести Под своды таких богаделен
На искреннем вашем пути?
Это, разумеется, не лефовская точка зрения, не первое и не последнее
высказывание в этом роде против Маяковского, и все же это можно считать — внутри
Лефа.
В небольшом декларативном сочинении
Наша словесная работа
19 Маяковский и Брик
характеризовали Пастернака в
Лефе
:
Применение динамического синтаксиса к
революционному заданию
. С. Третьяков был более ироничен, говоря о
комнатном
...
Закладка в соц.сетях
