Жанр: Мемуары
Встречи с ПРОШЛЫМ
... написана. Больше всего взволновала она меня тем, что ты
так живо, свободно и благородно веришь мне. Милый Сережа, знай, что, хотя я еще
не заслужил этой веры, я ее оправдаю. Нам надо еще пожить с тобой, мы должны
пожелать этого друг другу. Сейчас больше ничего не хочется говорить. Без конца
благодарю тебя.
Твой Боря.
Кланяйся, пожалуйста, Ирине Алексеевне.
20 Дурылин — Пастернаку
7 апреля 1946 г. Болшево
7 апреля Милый Боря!
Оба твои письма были для меня праздником, весенним праздником старой любви и
нового братства по мысли, по сердцу. Но я из-за болезни, преследующей меня в
этом году,
Чагинская и моя точка зрения, что лингвисты, текстологи в этом вопросе величины
несуществующие или которыми можно преиебрегнуть, до них не доходит. (Примеч. Б.
Л. Пастернака.)
ничем еще не отозвался на эти письма! Моя Ирина послала тебе мою статью вместо
ответного письма на первое твое письмо. Больной я ничего не написал. Прости меня
за это. Возвращая статью, Ирине прямо сказали в редакции (уплатив за статью
деньги):
Мы ожидали от С[ергея] Щико-лаевича] критической (подчеркнуто!)
статьи, а это совсем не то: это портрет поэта
. Я пришел в восторг от этой
правды поневоле. Если это, действительно, портрет поэта,— то я ничего другого и
не желал бы. Портрет? Ну, и хорошо, что портрет: всякий портрет ценен прежде
всего своим сходством с оригиналом. А желали, очевидно, получить от меня нечто,
построенное именно на утверждении
несходства
-ведь всегда
критик а
(как ее
обычно понимают теперь) — это прилежное отыскание в поэте (или художнике)
несходства с тем, что почитается образцовой моделью поэта-современника, моделью,
сделанной по специальному заказу, по кем-то утвержденным чертежам.
А вся мысль моя в том и состоит, что ты никогда не был похож ни на кого, кроме
самого себя,— и никакие чужие бытованья, ничьи чужие быванья никогда не
затмевали твоего бытия, подлинного, кровного, высоко-независимого и никем не
подавленного.
Как трудно кому-то понять, что руду свою ты добываешь не из
заарендованного
чужого участка, а из родового, глубокого рудника, из собственного сердца, и как
не хочется кому-то понять, что эта руда — золотая!
Вот только это я и сказал в моей статье,— и мне даже не предложили, как часто
бывает, ее исправить или изменить; отлично знали, что ничего не изменю, в каждом
слове останется одна и та же мысль и уверенность — Борис Пастернак — поэт
милостию Музы, а не произволом молвы или прихотью моды.
Да, поживем еще, Боря,— и еще повоюем! Обнимаю тебя крепко и сердечно.
Твой Сережа.
Меня дважды звал А. П. Глумов27 на чтение твоего
Гамлета
— и дважды я по
болезни пе мог быть на этих чтениях. Я писал ему на Филармонию о своем искреннем
сожалении; не знаю, дошло ли до него это письмо! При случае засвидетельствуй ему
мои благодарность и сожаление.
21 Пастернак — Дурылину
1949 г. Переделкино
Дорогой мой Сережа!
Я пишу это, чтобы при твоем недосуге заблаговременно уберечь тебя от писанья мне
письма о начале романа. Не делай, ради Бога, этого; если бы даже мы были
свободнее, это всегда так мучительно для пишущего, даже в наилучших случаях:
пишешь, пишешь, говоришь самые страшные восклицательные слова, и все мало, и все
мало: и твой незримый адресат в отдалении (всегда кажется, что он должен быть
ненасытен, как Минотавр) постепенно становится твоим проклятием.
Катя Крашенинникова сказала мне по телефону, что он тебе понравился. Как ни
любят преувеличивать женщины и добрые люди, мне ясно, что ты его не осудил, и я
ликую, и с меня довольно.
Ничего не рассказываю и ни о чем не расспрашиваю: все нужное мы друг о друге
знаем. И это не напоминание о рукописи. Никто тебя ни в каком отношении не
торопит. Ты уже написал мне.
Обнимаю тебя. Привет Ирине Алексеевне.
Твой Б.
22 Пастернак — Дурылину
23 февраля 1952 г. Переделкино
23 февраля 1952 г.
Дорогой Сережа!
Я тебя не поблагодарил вовремя за твое замечательное письмо, доставившее мне
такую большую и неожиданную радость. Около месяца я провозился с врачами,
рентгенами и пр., после двух припадков острой, таинственной и так и оставшейся
невыясненной боли в левой нижней части живота. Пока все обошлось, и я с твоего
незримого благословения, каковым явилось твое письмо, снова возьмусь за роман, в
свое время доведенный до 18 года (во второй тетради), а потом оставленный для
Фауста
, обе части которого я перевел, и теперь требующий давно задуманного
окончания.
Когда я читал твое письмо, я тебе мысленно направлял ответное послание, ни
малейшей доли которого не хочу тут
фоизводить, чтобы пе поставить под угрозу то немногое, я хотел бы сказать тебе
поскорее.
Что я от души желаю тебе скорейшего выздоровления; твое письмо заключало в себе
редкий подарок и было тоже :го рода романом по целому миру высказанных в нем
мыс-; особенно фантастическим было для меня твое сообщение 'йствительном,
невымышленном докторе Живаго, сущест-шие которого было для меня неведомо. Крепко
целую тебя.
Любящий тебя
Б. П.
23 Дурылин — Пастернаку
10 марта 1953 г. Болшево
10 марта 1953 г. Милый Боря!
Неожиданной весенней ласточкой залетел ко мне твой [вет, переданный М. С. Так
близко ты от меня, но я не у навестить тебя: я недавно еще из [больницы?] СССР,
где мне лечили сердце и дыхание. От всей души радуюсь, что тебе лучше, что
светом и теп-[ веет от тебя, так сужу по М. С. и ее рассказу о тебе, тую тебя
крепко, обнимаю сердечно. Мой телефон:* Щрина] А[лексеевна] шлет тебе искренний
привет.
24 Пастернак — Комиссаровой-Дурылиной
15 ноября 1955 г. Переделкино
15 ноября 1955 г. Дорогая Ирина Алексеевна!
Я узнал о смерти Сергея Николаевича с большим опозда-зм.
Я живу в большом отъединении от города и городского цества; из газет читаю
только
Правду
и очень редко; эгда мою подпись ставят под коллективными
некрологами и )ащениями, а сам я об этом ничего не знаю.
Я очень любил Сережу и в далеком прошлом, а когда сладывались основания нашей
будущей жизни, многим
Пропуск в тексте.
обязан ему. Я любил в нем соединение дарованья, способности до страсти служить и
быть верным проявлениям творческого начала со скромностью и трудолюбием, позднее
обеспечившими ему его огромные познания. Свой высокий вкус, который не был
редкостью в наши молодые годы, он сохранил на протяжении всех последующих лет,
полных испытаний.
Мне очень легко и отрадно будет присоединить свои воспоминания к составляемым
Вами. Но, наверное, еще месяца три или больше я буду занят до крайности и
совершенно неописуемо, точно так же, как в настоящее время.
Я совсем недавно в чернильной рукописи кончил свой роман, вторую книгу, очень
большую. Его окончание перебили мне одним театральным предложением28. Я на месяц
с чем-то отложил работу, не имевши случая перечесть и просмотреть, что я
написал. Теперь надо это сделать. Мне не терпится привести это в форму,
пригодную для перепечатки на машинке и чтения для друзей, очень
немногочисленных. Это живая внутренняя потребность, в которой я не могу отказать
себе. Эту возможность можно отвоевать только силой, ценой насильственного
разобщения со знакомыми и отказа от переписки и многого другого.
Вот причина, почему и не смогу я участвовать в вечере, о котором Вы пишете. Я
нигде не выступаю и по другим соображениям, но сейчас главное препятствие к
этому — отсутствие времени и напряженная работа. Так же точно пришлось мне
отказаться от выступления на вечере памяти Есенина и от участия в
предполагающемся вечере, посвященном Блоку, память которых так же близка и
дорога мне, как и Сережина.
Мне очень дорого Ваше письмо. Это нескромно и очень далекие догадки, но мне
кажется, что в жизни Сергея Николаевича, истонченной и одухотворенной до
хрупкости, Вы были добрым гением, веянием и дуновением радости и здоровья. Как
таковой, как большому другу большого человека я и выражаю Вам свое глубокое
сочувствие и уважение. Все, что Вы перечисляете в письме, все Ваши замыслы и
предположения — прекрасны, дай Вам Бог удачи в них.
Преданный Вам
Б. Пастернак.
Пастернак — Комиссаровой-Дурылиной
1 октября 1958 г. Переделкино
1 октября 1958 г.
Дорогая Ирина Алексеевна (простите, если Вы Александровна, я забыл и не уверен)
—
мне хочется похвалить Вас за горячую, деятельную заботу о сохранении в свежести
и силе памяти Сергея Николаевича. Я так же тронут и благодарю Вас за то, что Вы
снова обра тились ко мне со своею приятною и лестною просьбой. Я, наверное,
напишу что-нибудь о Cfepree] Николаевиче]. Я не столько обещаю Вам это, сколько
сам этого хочу и в это верю. Но, наверное, я примусь за это не раньше весны,
если доживу. Меня отвлекает от чего бы то ни было радостный, счастливый недосуг,
который создает мне переписка на трех иност [ранных] языках с читателями и
разными лицами, пишущими мне по поводу романа
Докт[ор] Живаго
, но когда-нибудь
этот угар и праздник кончится, и тогда в числе серьезных трудов и работ, к
которым я вернусь, будут на первом месте те несколько живых страниц, посвященных
Cfeprero] Щико-лаевичу] годах в десятых, которые мне уже и сейчас заманчиво
рисуются.
Будьте здоровы.
Ваш Б. Пастернак.
Не беспокойтесь, пожалуйста, о состоянии и сохранности моих писем и сверх того
попутного и минутного интереса, который может представить для Вас их
использование, совсем не думайте о них. Я знаю, Вы не поверите, но у меня нет
ничего похожего на архив или библиотеку, или что-нибудь подобное, все пропадало
при переездах и семейных переменах, а черновики, остававшиеся от больших работ,
я, по изготовлении их беловиков, уничтожал. Даже то, чем я дорожил и что
старался беречь (как, например, письма родителей или Мар[ины] Цветаевой) —
пропадали. Конечно, письма С[ергея] Николаевича] ко мне где-то есть в какойнибудь
из забытых корзин, но где?— у меня никогда нет ни минуты времени все это
разобрать и привести в порядок.
Примечания
1 Копия письма в дневнике Дурылина предварена следующей записью:
1 ноября по
н[овому] с[тилю] я написал Боре. Выписал начала Звягинцевой и Виноградова (об
упоминании Дурылина в Охранной грамоте
) и пишу дальше
.
406
2 Пастернак Б. Избранные стихи. М: Узел. 1926.
3 Стихотворение было записано С. Н. Дурылипым в дневник в мае 1928 г.
4 В квартире Пастернаков в помещении Училища живописи, ваяния и зодчества на
Мясницкой улице.
5
Книга часов
— сборник стихотворений Р.-М. Рильке в переводе Ю. П.
Анисимова. (Рильке Р. М. Книга часов. Ч. 1. М., 1913).
6 Письмо Н. К. Метнера скопировано Дурылиным в своем дневнике.
7 Кроме
Охранной грамоты
зимой 1930/31 г. был окончен роман в стихах
Спекторский
.
8 Дурылип С. Н. Сибирь в творчестве В. И. Сурикова. М., 1930.
9 Дурылин С. Н. Василий Иванович Качалов. М.; Л.: Искусство, 1944.
0
Гамлет
в переводе Пастернака во МХА Те поставлен не был. "
Петр Иванович Чагин был в то время директором Гослитиздата.
12 Р е н н К.-Л. Шекспир в переводах Пастернака//Британский союзник. 1945. №
22.
13 Екатерина Александровна Крашенинникова, Ирина Ивановна Софроницкая, Ольга
Николаевна Сетницкая.
14 Редактором
Литературной газеты
в 1945 г. был А. А. Сурков. Он
же автор разносной статьи
О поэзии Б, Пастернака
(Культура и жизнь.
1947. 21 марта).
15 Пастернак написал рецензию на
Избранное
А. А. Ахматовой 1943 г.
16 Морозов М. М. Шекспир в переводе Бориса Пастернака//Театр. М.: ВТО, 1944.
17 Дурылин С. Н. Нестеров-портретист. М.; Л.: Искусство, 1949.
18 Критик Евгения Ивановна Ковальчик была заместителем редактора
Литературной
газеты
по разделу литературы и искусства.
19 Пастернак Б. Л. Избранные стихи и поэмы. М., 1945. 0 Рид Херберт —
английский поэт, критик, искусствовед.
21 Стихотворение
Памяти Марины Цветаевой
.
!2 Вероятно, лист с дарственной надписью Пастернака был вырван из посланной
книги. Пастернак сопроводил повторную присылку книги с дарственной надписью
следующей запиской:
Пустяковая надпись, не стоящая восстановления. Но странно,
не правда ли? Вероятно, энкавидимка
, как говаривал покойный Б. Корнилов. Целую
тебя. Твой Б.
!3 Статья
Шопен
была опубликована в № 15 — 16 журнала
Ленинград
за 1945 год.
:4 У Пушкина:
И свысока взирал на жизнь
.
!5 Неточная цитата из стихотворения А. А. Фета.
А. Л. Бржесской
(
Далекий
друг, пойми мои рыданья...
).
!6 М. М. Морозов, шекспировед (см. примеч. 16).
27 Александр Николаевич Глумов — писатель, актер, музыковед.
28 Перевод
Марии Стюарт
Шиллера для МХАТа.
ПИСЬМА С. С. НАРОВЧАТОВА К О. Ф. БЕРГГОЛЬЦ
Публикация Н. Г. Королевой
Недавно фонды ЦГАЛИ пополнились архивом советской оэтеесы Ольги Федоровны
Берггольц (1910 — 1975).
Имя Ольги Берггольц навсегда связано с Ленинградом, е слова
Никто не забыт, и
ничто не забыто
, высеченные а мемориале Пискаревского кладбища, знают все. Они
зву-ат как Вечная Память не только жертвам жестокой блокады [енинграда, но и
всем погибшим в страшной войне с фа-шзмом.
Наряду с творческими материалами О. Ф. Берггольц зна-ительную часть архива
составляет переписка поэтессы с вид-ыми деятелями литературы и искусства,
читателями, начи-ающими авторами, а также с фронтовиками: писателями и
журналистами, бойцами и командирами Советской Армии. Среди них особое место
занимают письма поэта Сергея Сергеевича Наровчатова (1919—1981).
Они познакомились в июне 1940 года в Коктебеле, в доме оэта М. А. Волошина.
Ей — 30 лет. Она — автор нескольких стихотворных сбор-иков и книг для детей. За
ее плечами большой опыт журна-истской работы сначала в Казахстане, в краевой
газете Советская степь в качестве разъездного корреспондента га-зты, а затем в
заводской многотиражке на ленинградском аводе
Электросила
. И удары судьбы:
арест и расстрел пер-ого мужа, поэта Бориса Корнилова, смерть дочерей, 171 день
тюремной камере*...
Ему — 21 год. Он — недавний студент Московского ин-гитута истории, философии и
литературы, начинающий оэт. В войне с Финляндией, куда он пошел добровольцем,
ринял боевое крещение.
И вот — лето в Коктебеле.
У незнакомки были светло-льняные волосы, показав-шеся мне выгоревшими, но лицо
ее еще не тронул южный агар, и, значит, она привезла их такими с севера. И уж
конеч-о с севера привезла она свои глаза, тоже лен, но не желтый, голубой.
Впрочем, это было впечатлением лишь от цвета лаз, а так они были прозрачны до
самого дна. Взгляд их ыл прям, обнажен и бесстрашен до отчаянья
. Такой была
Хльга Берггольц в то лето, такой запомнил ее Сергей На*
О. Ф. Берггольц была арестована 13 декабря 1938 г., освобождена июля 1939
г.
ровчатов (См.: Наровчатов С. Мы входим в жизнь. М., 1978. С. 188).
Впечатления и ощущения этого лета Ольга Берггольц выразила в стихотворении
Ласточки над обрывом
:
Как обрадовалась я твоему прикосновенью, ласточка, судьба моя, трепет, дерзость,
искушенье!
Точно встала я с земли, снова миру улыбнулась. Точно крылья проросли там, где ты
крылом коснулась.
(Берггольц О. Собр. соч.: В 3 т. Л., 1972. Т. 1. С. 105).
И вот грянуло 22 июня, рассекшее жизнь каждого из нас на две части. Долго
спустя мы будем мерить назначенный нам путь бытия двумя мерками до
и после
.
Наши дочери и сыновья не знают этого деления и, даст бог, не узнают его никогда.
Война разметала всех нас в разные стороны
,— напишет через много лет в своих
воспоминаниях С. С. Наровчатов (Мы входим в жизнь. С. 192).
Ольга Берггольц осталась в осажденном Ленинграде. И все 900 дней блокады голос
Ольги Берггольц звучал по ленинградскому радио, возвещая на весь мир, что Город
жив и борется.
Сергей Наровчатов с июля 1941 года находился в Московском истребительном
батальоне, а с октября — он уже на Брянском фронте в армейской газете
Сын
Родины
. Попадал в окружение и выходил из него вместе со своим другом, поэтом
1ихаилом Кузьмичом Лукониным. Затем воевал на Волховском и Ленинградском
фронтах, работал в газете
Отвага
. Участвовал в прорыве блокады Ленинграда,
освобождал 1рибалтику, Польшу. Закончил войну С. С. Наровчатов в Германии, в
звании капитана, имея награды Родины: орден Красной Звезды, орден Великой
Отечественной войны II степени, медали
За оборону Ленинграда
,
За боевые
заслуги
.
На фронте С. Наровчатов пытается связаться с О. Берггольц.
Зимой 1942 года изпод
Ливен я послал наудачу письмо в блокированный Ленинград. В него я вложил
стихи, написанные незадолго перед тем. Запоминал над деревнями пламя, и ветер,
разносивший жаркий прах, и девушек, библейскими гвоздями распятых на
райкомовских дверях
. Все это действительно было пережито нами, когда мы вместе
с 1хаилом Лукониным выходили из окружения Брянскими 1есами. Письмо пересекло
блокаду — чудо, но это так! — и я
получил ответ, положивший начало переписке
(там же. С. 193).
Не зимой 1942 года, как пишет в воспоминаниях Наровчатов, а весной, 25 апреля
1942 года им было послано это письмо.
Переписка выдержала испытание войной и временем. Она продолжалась до 1970 года.
В настоящую публикацию включено 17 писем С. С. Наровчатова к О. Ф. Берггольц с
25 апреля 1942 года по 5 марта 1945 года и письмо от 4 июля 1970 года из фонда №
2888 — О. Ф. Берггольц.
Некоторые из них воспроизводятся с незначительными купюрами. Переписка 1940-х
годов охватывает небольшой временной период — три военных года. И это не просто
письма, а письма с фронта, в которых факты, мысли и чувства сконцентрированы до
предела, потому что автор их всегда помнил, что следующего письма может и не
быть, а также знал, что они не всегда доходят до адресата, тем более если идут
через блокадное кольцо. Поэтому в письмах случаются и повторы, поэтому в них
сразу обо всем: о военных буднях, скупые сведения о себе и много поэзии. Письма
Сергея Наровчатова переполнены стихами, рожденными сразу после боев. На фронте
он формировался как поэт и стал им. Здесь были созданы его лучшие стихи о войне.
И в письмах к Ольге Берггольц они представлены в своем первозданном виде, только
что вышедшие из-под пера, первые их варианты. В них боль за родную поруганную
землю, за нечеловеческие страдания народные, ненависть к фашистским оккупантам и
неиссякаемая вера в победу.
В письмах много размышлений о поэзии вообще и о поэзии Ольги Берггольц в
частности, дается высокая оценка ее поэме
Февральский дневник
. Ольга Берггольц
писала ее в самое тяжелое блокадное время — в январе-феврале 1942 года. Весной
этого же года, когда Берггольц удалось прилететь в Москву из осажденного
Ленинграда, она передала поэму родителям С. С. Наровчатова, не рискуя пересылать
ее почтой на фронт.
Наровчатову по долгу службы также приходилось наездами бывать в столице. И
каждый раз, попадая в Москву, он старался показать свои стихи кому-нибудь из
поэтов. Так, в один из своих приездов ему посчастливилось встретиться с Н. Н.
Асеевым, К. М. Симоновым, О. М. и Л. Ю. Бриками, которым Наровчатов читал свои
стихи и получил их полное одобрение. Н. Н. Асееву, И. Г. Эренбургу, Д. Самойлову
Сергей Наровчатов также посылал письма и стихи с фронта (ф. 28,
п. 1, ед. хр. 241; ф. 1465, оп. 1, ед. хр. 11; ф. 1204, оп. 2, ед. хр. 957).
В письмах Сергея Наровчатова ощущается постоянная жажда познания, общения с
творчеством больших писателей. В условиях фронта в свободные часы Наровчатову
удается перечитать роман Л. Н. Толстого
Война и мир
, познакомиться с
творчеством Ш. Руставели. Ольгу Федоровну он просит прислать на фронт книги его
любимых поэтов М. Ю. Лермонтова, А. А. Блока, Б. Л. Пастернака, Р. Киплинга, а
также последний сборник ее стихов, очевидно, имея в виду
Ленинградскую тетрадь
(М.: Советский писатель, 1942).
Письма Наровчатова передают непременную потребность автора завязать спор о
поэзии, читать окружающим свои стихи и чужие. Его слушателями были бойцы и
коллеги по фронтовым газетам
Сын Родины
,
Отвага
,
На страже Родины
: С. С.
Кара-Дэмур, Абрам Маграчев и другие. Особенно горячо принимали бойцы
стихотворение Н. С. Тихонова
Перекоп
. В письмах Наровчатова много цитат из
своих стихотворений, стихов Ольги Берггольц и других поэтов.
Сергей Наровчатов неравнодушен к произведениям своих товарищей. Очень
доброжелательно и тепло отозвался он о стихотворении
Листопад
Галины Шерговой,
теперь известного критика и публициста.
В преданности Сергея Наровчатова поэзии, склонности к критическому анализу и
сравнению творчества разных поэтов чувствуется не только будущий большой поэт,
но и страстный литературный критик. В письмах его упоминаются имена Хлебникова,
Маяковского, Цветаевой.
После прорыва блокады в феврале 1943 года Наровчатову несколько раз удалось
побывать в Ленинграде. Здесь он знакомится с ленинградскими поэтами Н. С.
Тихоновым (который впоследствии, в 1968 году, напишет предисловие к книге стихов
Сергея Наровчатова
Через войну
) и В. М. Инбер. Читает ее поэму
Пулковский
меридиан
, написанную в Ленинграде в 1942 году. Не раз Наровчатов встречался и
беседовал с О. Ф. Берггольц и литературоведом Г. П. Макогоненко (в письмах
назван Юрой), который в годы войны был редактором литературного отдела
Ленинградского радиокомитета.
На фронте происходит важное событие в жизни Наровчатова. В 1943 году он был
принят в ряды Коммунистической партии (кандидатом в партию он стал, как пишет в
письме от 25 апреля 1942 года, уже в первые месяцы войны). Рекомендацию в партию
Наровчатову прислала на фронт О. Ф. Берггольц по его просьбе.
В письмах Сергей Наровчатов предстает перед читателем
не только как поэт — защитник Родины, но и как поэт-интернационалист,
освобождающий народы Прибалтики, Польши, Германии от фашизма.
Наровчатов сострадает и сочувствует полякам, поднявшим 1 августа 1944 года
антифашистское восстание в Варшаве. В нем участвовало все население города от
мала до велика. Восстание было жестоко подавлено немецко-фашистскими войсками 2
октября 1944 года.
Наровчатов верил в победу демократических сил Польши, которые тогда сплачивались
вокруг Польской рабочей партии и Польского Комитета национального освобождения,
находящегося в Люблине. В письме от 25 июня 1943 года упоминается о Союзе
польских патриотов в СССР. Эта массовая антифашистская организация была создана
в 1943 году при содействии польской писательницы Ванды Василевской.
Завершает публикацию письмо, хронологически выходящее из общего ряда военных
писем. Оно послано Наровчатовым О. Ф. Берггольц 4 июля 1970 года в связи с ее
60-летним юбилеем, который широко отмечался в Ленинграде. Это -своего рода
постскриптум, подводящий итог их многолетнего диалога. В нем пережито поэтом
заново все, что так волновало и было так близко и дорого ему в те далекие
незабываемые годы. Сопоставление творчества О. Ф. Берггольц со стихами своего
самого близкого друга, замечательного русского поэта Ярослава Смелякова еще раз
свидетельствует о том, как высоко ценил Наровчатов поэтический талант и
человеческие качества О. Ф. Берггольц.
Письма Сергея Наровчатова к Ольге Берггольц — это целая жизнь одного поэта,
открыто и честно доверенная другому поэту.
25 апреля 1942 г.
Действ, армия 25/IV — 1942 г.
Оленька!
Писал тебе. Получила ли ты мою открытку? Я седьмой месяц на фронте. Видел
столько, что на 20 лет вперед хватит. Вот один месяц, из прожитых мной:
Я проходил, скрипя зубами, мимо Сожженных сел, казненных городов, Сквозь черный
плен земли своей родимой, Завещанной от дедов и отцов.
Запоминал: над деревнями пламя, И ветер, разносивший жаркий прах, И девушек,
библейскими гвоздями Распятых на райкомовских дверях.
Запоминал: как грабили, как били, Глумились как, громили второпях, Как наши
семьи в рабство уводили И наши книги жгли на площадях.
И был разор. И все бесчинства метил Паучий извивающийся знак. И виселицы
высились. И дети Повешенных старели на глазах.
Старухи застывали на порогах И вглядывались темны и строги — Российские исконные
дороги Немецкие топтали сапоги.
В своей печали древним песням равный, Я сёла, словно летопись, листал И в каждой
бабе видел Ярославну, Во всех ручьях Непрядву узнавал,
Крови своей, своим святыням верный, Слова старинные я повторял, скорбя: —
Россия, мати! Свете мой безмерный! Которой местью мстить мне за тебя?!?
Все написанное здесь — сам видел и пережил. Немцев *ало сказать — ненавижу,
когда думаю или говорю о них, гки трясутся от злобы. Я их трижды ненавижу — как
русский, как коммунист и как человек.
Еще в начале войны — вступил [кандидатом] в партию. Вне ее в эти дни я себя не
мыслю.
В первые же дни подал добровольцем, но меня направили i московский
истреб[ительный] батальон, где я пробыл отсек-ром комсомола 3 месяца, пока
Главпур меня не взял оттуда и не направил в редакцию военной газеты
литсотрудником. этой газете я работаю и сейчас. Вместе со мной, с первых з;ней
войны мой старый товарищ — Михаил Луконин, человек смелости безупречной и
прекрасного и возвышенного образа мыслей, как выразились бы наши прадеды. Из
серьезных боев, которые я прошел, назову бои под Брянском и под тьцом. Тебя я
помню и люблю неизменно. Помню тебя —
Где солнце в полнеба, где воздух как брага, Где врезались в солнце зубцы
Кара-Дага, Где море легендой Гомеровой брошено, Ковром киммерийским у дома
Волошина!
Милое твое лицо и сейчас передо мной. Сколько я хорошего у тебя взял, Оленька!
Большая война идет. Россию отстаиваем, коммунизм утверждаем... Мы победим, во
что бы то ни стало. В войне с саламандрами победят люди. Тогда мы снова вернемся
в свои освещенные праздничные города и... Тогда мы встретимся, Оленька, и
многое-премногое расскажем друг другу.
Пиши мне. Я знаю, как т
...Закладка в соц.сетях
