Встречи с ПРОШЛЫМ
... Труднее,
гораздо труднее в действительности избавить общество от тех объективных
отношений общественных, которые были созданы в обществе СССР после Владимира
Ильича Ленина. Историю движут и делают не постановления и резолюции, а люди. Но
из вышеизложенного мы видим, что люди делают не то, что от них требуют
постановления и резолюции. Вот какие мысли пришли мне после прочтения повести
Один день Ивана Денисовича
.
Бухгалтер из Москвы:
Многоуважаемый Александр Исаевич! [...] Вы описали один день зэка
Ивана
Денисовича, попятно, что это день тысяч и сотеп тысяч таких же зэков
, причем
день этот не такой уж плохой, Иван Денисович, подводя итоги дня, во всяком
случае доволен. А вот такие морозные дни, когда к разводу на вахту дневальные
сносят из бараков умерших и складывают в штабель (по были и такие, что не
приносили мертвеца сразу, а получали на них паек несколько дней), а мы,
несчастные зэки
, 58-я, окутанные всякими мыслимыми и немыслимыми тряпками,
стояли в строю по пять, ждали вывода за зону, а баянист, обеспечивающий
мероприятия КВЧ, играет Катюшу
. Крики нарядчиков: В консервные банки обую, а
пойдешь па работу!
и пр., и пр. Потом 7—8 километров в лес, норма заготовки 5
кубометров. Надо утоптать почти метровый слой снега, свалить дерево, обрубить
сучья, снести в кучу и сжечь их, а они, сволочи, не горят — только дымят,
распилить дерево па размеры, заштабелевать — а день зимний короткий, скоро уже в
зону, а до нормы далеко, мы же опытные
лесорубы — бывшие командиры,
журналисты, научные работники, инженеры — многие лес-то видели только на
прогулке в Подмосковье. Вечером на вахте — невыполнившие несколько дней нормы —
в кон-дей
(изолятор), а там блатные — друзья народа
, а капитан-фашист: На
отдых пришел? Под нары лезь!
Это тоже был обыкновенный день. Дорогой Иван
Исаевич*! Я не собиТак
в тексте.
452
раюсь описывать все, что Вы и так хорошо знаете. Я хочу просить Вас от имени
тысяч и тысяч, живых и мертвых, напишите, напишите не об одном дне, а о жизни
хорошего, честного человека, его жизни дома, на работе, потом все, чем
благодарил усатый батько
,— арест, тюрьма, пытки, лагерь. Материала для этого
больше, чем достаточно
.
Читатель из Киева:
Уважаемый товарищ Твардовский! Очень здорово и правильно вы сделали,
опубликовав повесть Один день Ивана Денисовича
. Вот именно так следует
разоблачать культ личности Сталина, все ужасы, порожденные им. Правда, есть
люди, которые возмущаются
тем, что эта повесть опубликована. Но это люди,
находящиеся под гипнозом культа. На словах они за разоблачение, а на- деле,
когда вот так, как в повести, выворачивается все и показывается, до какой
степени в период культа дошло издевательство над человеком, сколько горя, слез,
вдов, сирот, невинных смертей принес культ, как он разлагал душу людей,
раздваивал ее и отравлял — начинают ворчать
.
Работник лагерной администрации (письмо переслано в
Новый мир
из редакции
Правды
):
Хорошо зная истинное положение в лагерях, отношение к осужденным, их
обеспечение, я глубоко возмущен искажением советской исправительно-трудовой
деятельности, которое изложено в повести Один день Ивана Денисовича
[...].
Надо сказать, что жизнь заключенных в лагере, режим, их обеспечение и т. д.
Солженицыным описано правдиво, но только так преподнесено читателю, так все
утрировано, что создается впечатление — в лагерях творился полный произвол и
беззаконие [...J. А как же! Вы думали, Солженицын, что лагерь для осужденных —
это дом отдыха или что-то в этом роде? Совершив тягчайшее преступление перед
государством, Вы хотите содержаться в тепле, сытно поесть, прилично одеться, не
работать и так отбывать срок? Нет, таких лагерей для преступников в Советском
государстве и не может быть [...]. Шухов Солженицына спит 7 — 8 часов, одет в
валенки, ватные брюки, телогрейку и бушлат, шапку-ушанку, рукавицы. Вышел на
работу в 27° мороза и говорит — холодно. Надо Солженицыну сходить на стройку
сей453
час и посмотреть, как и в чем работают строители в такой же и больший мороз
[...]. Накормлен Шухов за день три раза горячей пищей, а завтрак даже из трех
блюд [...]. Солженицын пишет, что заключенные были настолько голодны, что даже
вылизывали чужие миски. Это просто смехотворно. Что же вылизывать, если каждый
свою вылизал? [...J У автора также ненависть и презрение к таким же как он
заключенным, но работающим в обслуге лагеря. Обычно в обслугу лагеря берут из
числа лучших заключенных [...]. Вот их-то автор и ненавидит, обзывая стукачами
и суками
, что они якобы помогают администрации лагеря бороться с нарушениями и
преступлениями среди заключенных. Эту категорию заключенных часто убивали в
лагере, что автор одобряет [...]. Автор пишет, что в жилых бараках было
невыносимо холодно, даже иней на потолке [...]. Однако, Шухов шел на проверку в
коридор босиком, поленившись одеть валенки. Видимо, если можно было стоять 15-20
минут босиком в коридоре барака, то в бараке было очень тепло. Вот правдивость
автора.
На производстве Шухов только и стремился, как бы не работать, уничтожить
стройматериал, украсть толь, выбросить раствор. Это явное вредительство Шухов
делает с удовольствием [...]. Опубликование этой повести, как видно, допущено с
легкой руки А. Твардовского [...]. Непопятно, какие факты жестокости и произвола
и какие нарушения соц. законности видит Твардовский в повести. О том, что
заключенных содержали под усиленной охраной, что их обязывали работать, одевали
по сезону, кормили по норме, требовали соблюдения распорядка дня, злостных
нарушителей водворяли в карцер? [...] Я бы порекомендовал тов. Твардовскому
познакомиться с положением о лагерях и деятельностью наших исправительнотрудовых
лагерей в настоящее время. В настоящее время заключенный гораздо больше
ограничен, чем в те времена, режим строже. Но эта необходимость продиктована
жизнью и духом нашего социалистического государства, уверенно вставшего на путь
построения коммунистического общества [...]. Вы, тов. Твардовский, наверное, не
знаете, что в настоящее время некоторой категории заключенных вообще или почти
запрещено пользоваться деньгами, заработанными или присланными. Одежда только
лагерного образца или только полосатая — специальная. Посылки и передачи
некоторым вообще запрещены или выдаются с большим ограничением. На ночь
заключенные закрываются в бараки под замок. Кормят строго по принципу
кто не
работает, тот не ест
, т. е. не выполнил норму выработки -питание снижено. Это,
пожалуй, построже, чем было Сол454
женицыну [...]. Кроме всего этого, Солженицын верит в бога (думаю, что не
ошибусь, что в лице И. Д. Шухова автор описывает себя), по всей повести он
обращается к его, бога, помощи [...]. Я не могу без боли в душе допустить, чтобы
в нашей советской печати была такая ересь. Я считаю, что эта повесть не должна
быть в пользовании.
Заключенные, всего — 5 подписей:
Здравствуйте, Александр Исаевич! С глубоким вниманием прочли Вашу повесть
[...], все, что описано в ней, пережито нами. Нас в зоне 300 человек, журналов с
повестью два-три, несмотря на это, повесть была прочитана в течение трех дней,
ее по собственной инициативе з/к читали вслух [...]. Большое Вам спасибо!
Хороший Вы человек, что донесли до народа правду о муках, через которые мы с
Вами прошли. А нам еще приходится идти [...]. После амнистии 1953 года жизнь в
лагере наладилась, прекратилась вражда, произволыцики прижали хвосты. У людей
появилась тяга к знаниям, к книгам, стали выписывать газеты, журналы. Не пропало
это и до сих пор. За период с 1953 года по июнь 1961 многие ходили без конвоя,
часть пошла на проживание за зоной, им разрешили вызвать жен, понаделать детей.
Некоторые были шоферами, возили государственные грузы Усть-Нера — Магадан, им
доверяли. Другие были передовиками производства. И вдруг, в июне 1961 г., как
снег на голову постановление Верховного Суда СССР сделать четыре вида режима —
общий, усиленный, строгий и особый [...]. Забыто было все — хорошее поведение,
добросовестный труд, здоровье, которое мы отдали на косберитовых рудниках,
золотых шахтах и строительстве дорог Колымы. Нас использовали, выжали все,
здоровье и молодость, пришла техника, мы больше не нужны. В благодарность
за
труд нас одели во все полосатое, отобрав все, кроме нательного белья. Сверх
белья — китель к/6, телогрейка, бушлат, шапка сталинка
без меха. И это здесь,
на Индигирке, в Оймяконском районе, который является полюсом холода. Но если бы
только это, хотя здесь актированный день —51°. Дело гораздо хуже, нас морят
голодом, посылки и бандероли нам совершенно запрещены, с заработанных денег на 3
руб. дают только курево, зубной порошок, мыло и конверты, хотя последние не
нужны, нам разрешено одно письмо в месяц. Гарантийное питание — хлеба 700 гр.,
сахар 15 гр., жиры 19 гр., мясо 50 гр., рыба 35 гр. И баланда, или, вернее,
пойло, которое не всякая колхозная скотина будет есть. И больше ниоткуда ничего;
бывают, правда, случаи, что вольные передадут кусок хлеба или сахара, но тут не
зевай, ибо не успеешь съесть — отберет надзиратель или солдат, кинет в грязь или
затопчет сапогами, а раба божьего — в изолятор [...]. Больных в зоне очень
много, с 300 человек; неделю назад было 190 человек цингот-ников, что же будет
весной? Ляжет вся зона [...]. Радио включают 2 — 3 часа в сутки, хотя передают
не Голос Америки
и не Би-Би-Си, боятся, видно, что мы услышим много хорошего.
Картина одна в месяц. Одно письмо, одна кинокартина, 2 — 3 часа радио в сутки,
не поймем, в какой степени это нужно для перевоспитания з/к? Маркс сказал, быт
определяет сознание, что даст нашему сознанию наш быт?
туры, сумеющий воплотить это волнение в художественных образах,— заслужит
бессмертие.
Инженер из Ленинграда:
...Может быть, мы и ошибаемся, но ничего подобного по силе эмоционального
воздействия еще не было. Записки из Мертвого дома
Достоевского меркнут по
сравнению с этой повестью [...]. Даже такой необычный для той обстановки'эпизод,
как радость труда, у Солженицына непревзойден: эти строки захватывают
так, что хочется бежать к строителям ТЭЦ и помогать доставлять шлакоблоки...
Учитель средней школы:
Миллионы подобных арестов, следовательно, столько же доносов и чуть меньшее
число доносчиков. Кто они? Большей частью друзья или знакомые пострадавших,
которые из низменных побуждений, а иногда и под угрозами шли на предательство.
Как надо было развратить людей, чтобы- сделать из них миллионы провокаторов и
предателей. Они не преследуются, живут вполне благополучно, многие из них готовы
продолжить свою прежнюю деятельность — только свистни! [...] А помните, в
двадцатых годах разыскали и расстреляли темных мужиков, за сорок лет до этого
приведших в исполнение приговор царского суда над народовольцами? В то время
выплыли дела провокаторов Серебряковой, Лавриненко и других, также
расстрелянных. Разве тогда были менее гуманные законы, чем сейчас? [...] По
решению XXII съезда партии жертвам Сталина будет установлен монумент. Это
замечательное решение! Но самый великий памятник, самый значительный, мы ждем от
вас — замечательных советских художников [...]. Художник, чье сердце понастоящему
волнуют события времен сталинской дикта456
Научный работник из Москвы:
Многоуважаемый т. А. Т. Твардовский! И в наше время требуется известная доля
мужества, чтобы вытаскивать на свет божий скрытое от света дневного недавнее
страшное для того, чтобы люди знали о нем и задумались. Вот и я задумался, и не
потому, что неведомо оно мне было, и не потому, что примирился с ним, а потому,
что при моей жизни печать — действительно острое и могучее оружие, когда
направлено на подвиги или на возбуждение низменных инстинктов, заложенных в
каждом человеке. Эта самая печать и ее творцы что-то робко мямлят, когда надо
бороться со злом настоящим. Где же, скажите, эти не советские люди
, где же эти
не коммунисты
, где те многочисленные опричники, следователи, истязатели,
тюремщики, мракобесы, имеющие с человеком лишь наружное сходство. Ведь они живы,
они исправно платят членские взносы и называют себя коммунистами. Ведь при этом
отравляют окружающее своим тлетворным влиянием, отравляют подрастающее поколение
цинизмом, шовинизмом и всем доисторическим смрадом, поднявшимся и пышно
расцветшим в их пустых сердцах. Я встречаю их часто в общественных местах. Они
наглы, вследствие уверенности в своей безнаказанности и круговой поруке, у них
пустые глаза. Но их много, и они представляют несомненно большую социальную
опасность. Повесть -крик души — дойдет и до значительной части интеллигенции, а
дальше? Пройдет время, и горечь пройдет и забудется, а жизнь время от времени
каждому будет напоминать — они живы, они ждут своего часа. Зло не вырвано с
корнем, оно не объявлено вне закона даже чисто формально. Опасность существует.
Я не политик и не психолог, не знаю, что надо делать конкретно, но уверен, что
со злом надо бороться более решительно. Оно не должно повторяться. Ни наш народ,
ни человечество не заслужили этого
.
Врач из Москвы:
•
Дорогой тов. Солженицын! С волнением прочитала Вашу повесть о страшных днях
Ивана Денисовича и его товарищей. Тяжко было читать, особенно то место, где Вы
говорите, как капитан 2-го ранга, изъездивший половину Европы, был счастлив
съесть еще одну миску овсяной каши... Страшно,
как можно унизить там человека... Но у меня вопрос к Вам: я слышала, что и там
были люди, которые, исполненные веры в правду, организовывали подпольные
организации партийные. Это — сильные духом. А слабые становились баптистами или,
вообще, потеряв веру в человека, обращались к богу. И так было и с
коммунистами... Может быть, потому, что вы показали один день и день глазами
простого человека Ивана Денисовича, Вы пе смогли этого сделать? Или
действительно все духовное умирало в этой страшной обстановке, задавленное
издевательством, голодом и холодом? Но Вы же остались человеком, человеком с
большой буквы! В Иване Денисовиче Вы хорошо показали хорошего человека, но я
имею в виду и другое. Как выживали там люди не только физически, но и духовно? О
чем думали? О чем говорили? Или действительно было так тяжело, что уже ни о чем
не говорили? [...J Кроме фразы о батьке усатом
, очень выразительной, там нет
разговоров... Вы хорошо изобразили там и условия работы, ^1 роль посылок, и
значение лишней миски в этой страшной обстановке, и силу товарищества, и разных
людей — Фетюкова, кинорежиссера, баптиста и этого старого заключенного,
проведшего там столько лет... Мне как-то пришлось встретить в санатории одного
инженера (бывшего), который провел там 25 (!) лет. Это был совершенно больной,
разрушенный человек, к тому же страдавший страстью к вину, совершенно
разломанный весь. Это был уже бывший человек. Может быть, даже наверное, Вы
будете писать большую вещь на эту тему. Материала много у Вас... Расскажите об
этом. Как люди оставались там людьми и как другие переставали ими быть...
Империализм и эмпириокритицизм
* (хотя оно и очень тяжело для
восприятия), чем эта повесть Солженицына.
Читатель Волгоградской областной библиотеки им. Горького:
...каково же было мое разочарование, когда я, начав читать, не мог понять
смысла написанного. Я в отчаянии бросал читать, но потом вновь заставлял себя
продолжать чтение повести. Я напрягал свое мышление, чтобы понять как отдельные
словечки и речения, так и, в конечном счете, смысл всей повести в целом. Обилие
в повести этих непонятных словечек, искаженное произношение обыденных
разговорных слов, а также и весь странный стиль языка, очень тяжелы для
восприятия, запутывают смысл произведения и снижают его познавательную ценность
[...]. Легче понимать смысл при чтении такого философского произведения Ленина,
как
Кочегар из Риги:
Еще до присылки журнала в Ригу стало известно, что в свободной продаже 11-го
номера не будет. Во время посещения Публичной библиотеки, где бываю довольно
часто, я спросил у сотрудницы: Получили 11-й номер Нового мира
?
Мне
ответили: Единственный экземпляр забрали в ЦК для ознакомления
. Только через 2
дня, с большим трудом, мне удалось в одной библиотеке получить журнал, вне
очереди, на один вечер.
Я не сентиментальная девица. Но когда начал читать, как железным обручем что-то
схватило сердце, сжало его в комок и на глаза навернулись непрошеные слезы.
Заглотнув валидол, несколько минут сидел с закрытыми глазами. В моей памяти
возникли страшные картины прошлого, навеянные первыми прочитанными страницами.
Едва оправившись от волнения, вновь продолжил прерванное чтение. Этого
волнующего документа равнодушно читать нельзя. Нужно либо отвергнуть все
написанное, либо принять полностью.
Я принимаю его полностью и беру на себя смелость сказать, что все изображенное
А. Солженицыным описано честно, правдиво, как было в действительности. Что же
касается необычного языка героев, то нужно сказать прямо — стро-горежимный
спецлагерь — не пансион для благородных девиц...
Читательница из г. Подпорожье:
Я не была в тех ужасных условиях спецлагеря, но была свидетелем не менее
страшных картин за 18 лет оскорблений и унижений... Что только не делалось для
того, чтобы вытравить в человеке все человеческое и оставить только личный
номер! [...] Об этом еще никто не рассказал, а надо рассказать ясно и правдиво
все в тех же целях воспитания молодежи [...]. Мне хочется рассказать о
нескольких спутницах, которые показывали образцы твердости и веры в свою
правоту.
Рафа Блюхер — жена Василия Константиновича Блюхера; она никогда не уронила чести
его имени, не отреклась
Так в тексте.
от своего мужа, всегда верила в его невиновность и не скрывала этого. Она
приобрела в лагере специальность зоотехника.
Женя Комиссаржевская — племянница Веры Федоровны Комиссаржевской, жена
профессора. Она приняла запущенную столовую и в лагерных условиях привела ее в
такое состояние, когда украсть из котла заключенного считалось позором, на
столах стояли цветы, на окнах — вышитые марлевые занавески.
Катя Перкина, жена военного работника из Киева, в условиях лагеря, когда нас
водили в клуб, скверно ругаясь, грубые и невежественные охранники, ставила
оперные спектакли и шила, костюмы из актированных тряпок.
Вера Франчук — дочь хабаровского машиниста, в 18 лет признанная певица,
постоянно участвовала в спектаклях. Она 10 лет возила воду в лагерях и потеряла
свой прекрасный голос.
Варя Петрова, журналистка, жена наркома земледелия Таджикской ССР, постоянно
поднимала дух заключенных, исполняя по памяти партитуры многих опер.
Все эти женщины работали по 10 часов в день на тяжелых физических работах [...].
Когда же появится книга о многих героических жизнях?
В Комитет по Ленинским премиям в области литературы и искусства при Совете
Министров СССР от студентов и аспирантов филологического факультета Саратовского
государственного университета им. Н. Г. Чернышевского, членов литературного
кружка.
Обсудив произведения, выдвинутые на соискание Ленинской премии, считаем
достойной такой большой награды повесть Один день Ивана Денисовича
. Книга
Солженицына несомненно принадлежит к этапным произведениям русской советской
литературы, созвучным тем великим историческим сдвигам, которые произошли в
сознании нашего общества после XX и XXII съездов Коммунистической партии. Этот
этапный характер книги состоит прежде всего в беспощадной ленинской правдивости.
Сила повести Солженицына в том, что суровый трагизм обстоятельств, изображенных
в ней, не заслоняет большой правды о народных основах социалистического строя,
мировоззрения и морали. Выражая искреннюю солидарность с высокой оценкой повести
Солженицына на страницах Нового мира
(В. Лакшин. Иван Денисович, его друзья и
недруги
), мы считаем необходимым подчерк460
нуть и особое философское звучание сцены кладки здания ТЭЦ, которая перерастает
в гимн неистребимости человеческого духа, апофеоз творческого труда как подлинно
коллективного начала, составляющего сущность советского человека. Лагерная
тематика оказалась в руках Солженицына могущественным средством анализа
человеческой психики, поставленной в самые бесчеловечные условия и выдержавшей
это испытание на прочность. В широком теоретическом смысле Солженицын
опровергает буржуазно-индивидуалистические концепции жизни и человеческой
природы, в том числе и многочисленные современные спекуляции на противоречиях
творчества Достоевского. Повесть Солженицына, как подлинно художественная,
высокая трагедия, внушает настоящую веру в человека. Это не тот суетно-показной
оптимизм, каким отличается, например, произведение А. Чаков-ского Свет далекой
звезды
, по выстраданная убежденность мыслителя, проникшего своими
художественными обобщениями в сокровенные глубины жизни и диалектического,
марксистского понимания ее. Шухов — по безмолвный свидетель умных разговоров
Цезаря Марковича и др. Перенося действие от рассуждений об Эйзенштейне и судьбах
искусства на обледеневшую стену ТЭЦ, где происходит не просто кладка здания, а
кладка нового человека, Солженицын демонстрирует действительное место народа в
истории, который делает ее своими руками. Развивая лучшие традиции
прогрессивного искусства, Солженицын обогащает понимание принципа народности не
только с точки зрения ее социально-философского и нравственно-психологического
содержания, но и в смысле оценки, критерия в изображении сложной
противоречивости человеческих отношений. Повесть Один день Ивана Денисовича
заставляет думать об ответственности перед народом, открывает новые горизонты в
наших представлениях о гуманизме, демократизме, соотношении этического и
эстетического, обращает к раздумьям о чистоте нравственного чувства и совести.
Словом, именно эта книга убеждает, что литература действительно становится у пас
нравственным обеспечением коммунизма
.
22 подписи.
Телеграмма:
Дорогой А. Солженицын! Большое спасибо. Здорово и без б...ства. Эх, да и о чем
говорить!
Ленинград. Бывший А-468
.
Я не литературный критик и не могу проанализировать ткань повести, ее сюжет,
язык, не могу объяснить, какими средствами достигнута огромная сила
художественного воздействия повести, вызывающей у читателя чувство естественной
и законной ненависти к антиленинской, антисоветской системе беззакония и
произвола, организованной Сталиным. Но, пробывши в заключении 15 лет от звонка
до звонка
, загнанный, подобно Ивану Денисовичу, в особый лагерь, носивший
номера на коленях брюк, на головном уборе и на бушлате, сидевший в БУРах и
кондеях
, с выводом и без оного, я, вместе с десятками и сотнями тысяч других
зэков
, могу засвидетельствовать, что А. Солженицын ничуть не сгустил краски.
Все написанное им — правда, каждая деталь, каждая мелочь — правда. Впрочем,
период следствия и этапов был, пожалуй, еще страшнее, еще трагичнее, чем период
пребывания в лагере. И есть обнадеживающая историческая справедливость, что
первым во весь голос сказал правду о сталинских лагерях человек, только что
пришедший в литературу и сам прошедший через все ужасы лагерного быта. Жизнь не
стала ждать, пока писатели ознакомятся с архивами. Жизнь выдвинула нового
талантливого писателя, который своею книгой оказал подлинную помощь партии. И
все же у меня есть претензия к автору, претензия, поднимающаяся из самой глубины
сердца. И, хотя ее очень трудно сформулировать, хотя она может показаться
несправедливой, я все же попытаюсь ее изложить. Да, все, что написал
Солженицын,— правда: жизненная, художественная, политическая. Но это — не вся
правда! Знаю, мне могут возразить -и это будет справедливо! — что ни одно
художественное произведение, самое талантливое, взятое само по себе, не выражает
всей правды. Мне могут сказать — и это тоже будет правильно! — что нельзя
предъявить счет художнику за то, чего нет в его книге. Слишком часто, увы,
именно в период культа личности такие иезуитские требования убивали литературные
произведения, а подчас и его автора. Все это верно. И все же я не могу не
выразить своего удивления и огорчения, что такой талантливый писатель, как А.
Солженицын, сумевший увидеть и так мастерски, с почти гениальной скупостью
изобразить Ивана Денисовича, кавторап-га Буйновского, Сеню Клевшина, Алешубаптиста,
Цезаря Марковича и других, не увидел, так-таки совсем не увидел своим
острым художественным глазом ни одного человека из другой категории заключенных
— партийных, советских, военных и хозяйственных работников, арестованных в 1937
— 1940 годах [...}. Не потому ли не выведены в повести за462
ключенные из числа старых большевиков, что герой повести Шухов считает их
ответственными за сталинскую политику, за существование тех самых лагерей, в
которых беззаконно томится он и другие честные люди, а автор не хочет
сосредоточивать на этом внимание читателей? Или, быть может, наоборот, Шухов,
Клевшин и другие бывшие фронтовики знают, что они, проливавшие кровь за Родину,
ни в чем не повинны, но отнюдь не уверены в тех, кто арестован до войны и
занимал ранее большие посты? Шут его знает, может, они в самом деле — враги
народа
, могли думать Шухов и другие. Их психология — последствие периода культа
личности, их психология — результат отравления ядом недоверия и подозрительности
к товарищу, ближнему, всех ко всем... Ибо вед...
Закладка в соц.сетях
