Встречи с ПРОШЛЫМ

страница №37

...лженицына заговорили сразу и повсюду. Впечатление, произведенное ею на
общество, без преувеличения можно назвать потрясающим. И дело было не только в
теме, хотя она для 1962 года была совершенно необычной — впервые, пожалуй, со
времен Воскресения и Острова Сахалин отечественная литература во весь голос
заговорила о многомиллионном племени заключенных. В официальной литературе до
того времени обитателей ГУЛага как бы и не существовало вовсе; если об этих
людях и говорили, то лишь полушепотом, в доверительных беседах. Несмотря на то
что прошел XXII съезд КПСС, на котором была предпринята куда более радикальная
атака на культ личности Сталина, чем на XX съезде, правда о жизни лагерей все
еще оставалась покрыта мраком секретности. Поэтому повесть Солженицына смогла
быть опубликована лишь одиннадцать месяцев спустя после того, как она поступила
в редакцию, и только в результате громадных усилий и хитроумных тактических
ходов Твардовского. Но не только и не столько тема, сколько уровень абсолютной,
бескомпромиссной правдивости и честности автора сделали повесть выдающимся
явлением литературной и общественной жизни.
Литературная критика единодушно приветствовала появ441

ление повести; даже знаменитый своей беспринципностью В. Ермилов расхваливал на
страницах Правды дебют Солженицына, в который раз показывая редкостное умение
держать нос по ветру. Мнения читателей, письма которых хлынули в редакцию
сразу же после выхода журнала, подобным монолитным единством, однако, не
отличались.
Своими впечатлениями от Ивана Денисовича спешили поделиться люди всех
возрастов, всех социальных слоен и профессий: писали никогда в заключении не
бывшие и те, кто прошел все круги гулаговского ада; те, кто в тот момент
находился в заключении, и те, кто их охранял и охраняет; писали рабочие и
пенсионеры, учителя и военные, врачи и библиотекари, школьники и домохозяйки.
Спектр оценок колебался от выдвижения повести на Ленинскую премию до требования
немедленного изъятия ее из библиотек (знали бы авторы таких писем, что десять
лет спустя их пожелание будет исполнено с удручающей буквальностью!).
Хранящиеся в фонде редакции Нового мира в ЦГАЛИ читательские письма составляют
12 единиц хранения общим объемом почти полторы тысячи листов (ф. 1702, оп. 10,
ед. хр. 1—3, 73 — 79, 166, 397). Письма адресованы, в основном, автору — А. И.
Солженицыну или же редактору Нового мира — А. Т. Твардовскому. Судя по тому,
что некоторые письма перепечатаны редакционными машинистками и расположение
материала носит следы начальной систематизации, можно предположить, что в
редакции в свое время велась какая-то предварительная работа по подготовке
публикации этих откликов, но работа эта была приостановлена. Весь этот комплекс
документов — ценный источник для изучения социальной психологии оттепели 1956—
1964 годов. Настоящая публикация, в силу своего небольшого объема и специфики
нашего издания, не претендует на полное и всестороннее изучение и разработку
этого источника. Но публикуемые фрагменты читательских писем дают представление
о мыслях и чувствах, которые вызвала у людей повесть Солженицына, позволяют
увидеть, чем думы и чаяния той эпохи созвучны духовным и нравственным проблемам
нашего времени.
Огромное большинство авторов писем в Новый мир чрезвычайно высоко оценивали
как литературное дарование автора Ивана Денисовича, так и гражданское мужество
редактора Нового мира. Читатель из Вильнюса писал 12 декабря 1962 года:
Глубокоуважаемый тов. Солженицын! Хочется выразить Вам большую читательскую
благодарность за Ваш изумительный рассказ. Таковы были дебюты Короленко,
Успенского, Гаршина [...]. Позвольте, пожалуйста, видеть

442

в Вас Короленко наших дней. Позвольте ждать с нетерпением следующих Ваших
рассказов, повестей.
Произведение Солженицына стало своего рода тестом на проверку отношения к
переменам, принесенным в общество XX и XXII съездами КПСС. Так, читательница из
Киева, врач по специальности, писала автору 6 июня 1963 года: Желание написать
Вам появилось у меня не тогда, когда я прочла о Иване Денисовиче. В то время мне
казалось, что всякий, прочитавший о нем, станет до конца своих дней
безоговорочным поклонником Вашего необыкновенного дарования. Но проходили
месяцы, и я убедилась, что далеко не каждый Вас понял. Теперь у нас, Ваших
почитателей, есть даже проба на новых людей — их отношение к Вам. С людьми,
которые не оценили,— нет настоящего контакта.
Обращает на себя внимание, что в письмах тех, кто в 1960-е годы не принял
повесть, нет ни прямой защиты культа личности, ни попыток обелить личность
Сталина. Здесь — одно из существенных различий общественного умонастроения в
1962 —1963 годы и в наши дни. Критики повести, не решаясь тогда защищать Сталина
как деятеля и сталинизм как систему, преимущественно сконцентрировали свой гнев
на языке повести. Напомним, что язык Ивана Денисовича сам по себе стал
литературным событием: не столь уж часто прежде в художественном произведении
народ говорил не заимствованным голосом и как бы от себя, а не по воле автора.
Одновременно Солженицын впервые ввел в литературный обиход целый ряд
специфических лагерных словечек и речений, сделав это, как отмечал в своем
предисловии Твардовский, с большим тактом и умеренностью. Не все поняли это;
были такие читатели, которые обвиняли Солженицына в грубости, похабщине,
вульгарности, непристойности, даже, как ни странно это звучит, порнографии
(очевидно, не вполне понимая значение этого слова). Пенсионер республиканского
значения из Орла прислал открытое письмо-трактат (9 страниц машинописи через
один интервал) с выразительным заглавием Против пошлости и тарабарщины в
литературе. Опираясь, как он пишет, на требования В. И. Ленина и Н. С. Хрущева
беречь чистоту родного языка, автор заявлял очень решительно: В борьбе за
чистоту и красоту великого и могучего русского языка против всяческих
коверканий, опошлений и извращений не может быть никакой половинчатости, ни
малейшей сентиментальности, никакого слюнтяйства [...]. И в этой борьбе как
читатель я готов, образно выражаясь, вцепиться в глотку любому хулителю русского
языка, кто бы ни был этот хулитель...

443

Особую группу противников повести составили работники МВД, лагерной охраны — как
находящиеся к тому времени на заслуженной пенсии, так и продолжающие службу.
Узнав себя в описанных Солженицыным представителях лагерной администрации, они
бурно протестовали, защищая честь мундира. Один заместитель начальника лагеря,
имеющий опыт литературной работы (...в печати закрытой, а иногда и в областной
партийной выступаю регулярно,— сообщал о себе он), решил даже ответить
Солженицыну собственным произведением — небольшим этюдом Одна ночь Дениса
Ивановича, где описал радостные хлопоты воспитателя ИТЛ Дениса Ивановича,
провожающего одиннадцать досрочно освобожденных своих подопечных. Пишется о
лагере в таком тоне: Сами освобождающиеся с раннего утра были поглощены
радостной предотъездовской суетой. Надо было обежать с бегунком (как здесь
ласково называют обходной лист) все службы, от библиотеки до бухгалтерии [...].
У заключенных есть свой совет, или, как его здесь любовно называют, профсоюз
[...]. После проводов были обычные дела вечером: инструктаж заступающей на
дежурство секции внутреннего порядка, подведение итогов рабочего дня и
разнарядка на следующий, контроль за вечерней средней школой и курсами
профтехобразования... и т. д. Резким контрастом этим картинкам лагерного
благополучия служат письма из мест заключения; так, заключенный пишет из колонии
в Коми АССР: Никто с нами никакой работы не ведет — пущено на самотек Г—]•
Начальника лагерпункта и заместителя по политчасти вообще не видим [•••]•
Администрация наша вся до одного работает со времен Берии и Вышинского. В
другом письме рассказывается о лагерном воспитателе, который не смог ответить
на вопросы, заданные заключенными — учениками вечерней школы, и заявил в духе
щедринских градоначальников: Не моя власть, я бы давно эту школу сжег, а на ее
месте построил бы штрафной изолятор.
Письма сумевших выжить в лагерях жертв сталинского террора зачастую рисуют
картины лагерной жизни, иногда очень выразительные, хотя и неполные и
отрывочные, поскольку ограниченный объем письма не позволял дать подробный и
связный рассказ о пережитом. Многие сообщают о том, что у них хранятся
написанные, без всяких надежд на опубликование, воспоминания о своей жизни.
Внимательное изучение этого разряда писем может пролить свет на некоторые
конкретные факты истории 30—50-х годов. Так, в письме москвича Ю. А. Фридмана
есть сведения о судьбе Манфреда Штерна (генерала Клебера), героя гражданской

444

войны в Испании. Поэт А. Жигулин, встречавшийся со Штерном в 1950 году в
Озерлаге (Тайшет), упомянул о нем в своей автобиографической повести Черные
камни (Знамя. 1988. № 8. С. 58—61). Дальнейшая судьба Штерна и год его смерти
остались Жигулину неизвестными; скупые сведения, сообщаемые Фридманом о Стерне
(так автор письма передает амилию австрийского интернационалиста — Stern),—
представляют несомненный интерес, в связи с отсутствием пока более подробных и
документированных свидетельств: ...В 1938 году его вызвали в Москву для
объяснений — он позволил себе не очень лестно отозваться о Сталине — и
арестовали. В лагере на Колыме ему пришили новое дело и приговорили к новому
сроку. С надорванным здоровьем, будучи уже инвалидом, он был переброшен в особый
лагерь в Восточной Сибири, где я, знавший его с двадцатых годов, и встретился с
ним. Этого бесстрашного коммуниста, не раз смотревшего смерти в глаза, убили не
физические лишения, не тяжелый труд, а моральные муки. Он беспрестанно терзался
вопросом, кому и для чего было нужно репрессировать его и таких, как он. Не
может быть,— говорил он,— что все это делается с ведома Сталина! Если бы хоть
одна из многих десятков жалоб, адресованных мной Сталину, попала к нему на стол,
я бы не сидел в лагере, а воевал против немецких фашистов. Только несколько лет
спустя, когда было объявлено о деле врачей, обвинявшихся в попытках отравить
Сталина и других руководителей страны, он, наконец, понял, что без согласия
Сталина ничего не делалось, что и его арест был санкционирован Сталиным. Такого
удара он не перенес и вскоре скончался. Сейчас, задним числом, можно сказать:
медленно думал Клебер-Стерн, если, даже пройдя муки следствия и 12-летней
отсидки в заключении, он все еще верил Сталину.
Первое по времени письмо поступило в редакцию Нового мира уже 29 ноября 1962
года. Затем в течение декабря 1962 и первой половины 1963 года письма шли мощным
потоком. К концу 1963 года этот поток несколько схлынул, но 1964 году, когда был
поднят вопрос о выдвижении повести Солженицына на Ленинскую премию в области
литературы и искусства, количество писем снова резко возросло. В более поздний
период все чаще выражается озабоченность читате-ей судьбой писателя, задаются
вопросы, почему перестали убликоваться его новые, уже объявленные журналом
произ-;едения. Это продолжалось до того времени, пока против Сол-еницына не была
развернута беспрецедентная даже по срав-ению с печально знаменитыми
проработками Ахматовой,

445

Зощенко, Пастернака кампания клеветы, окончившаяся исключением его из Союза
писателей (1969 г.) и изъятием всех его произведений из библиотек. Затем от
редактирования Новым миром был отстранен Твардовский; наконец, в 1974 году
последовала, может быть, одна из самых вопиющих несправедливостей застойного
времени — замечательный русский писатель, ставший к тому времени Нобелевским
лауреатом, был лишен советского гражданства по ст. 64 УК РСФСР (измена Родине)
и, вопреки действующему законодательству, выслан из своей страны.

Перейдем к краткому обзору читательских писем, которые, хоть и стали уже
историческим фактом, в наши дни, когда мы возвращаемся к творчеству Солженицына,
приобретают самое злободневное звучание. Иван Денисович — это встреча с нашим
прошлым — и с эпохой сталинизма, и со временем XX и XXII съездов, наконец, с не
столь давним постыдным периодом, получившим название годы застоя, но это и
встреча с нашим настоящим — пример писательской честности, бескомпромиссности и
незаурядного мужества, пример, ко многому обязывающий современную литературу.
Письмо из Ленинграда. Три подписи:
Дорогой товарищ Солженицын! Низко-низко кланяемся Вам за Ваше свидетельство
перед потомками, свидетельство нашей боли и стыда. Было страшно, что все это
утонет в бесстыдстве и будет заглушено газетным треском. После Вас писать какнибудь
на эту тему будет стыдно. Большое спасибо Твардовскому — его безошибочный
вкус большого художника и убежденного коммуниста так высоко поднял журнал! Если
искусство — память человечества, то Вы обогатили память будущих поколений.
Спасибо. Спасибо Вам еще и еще раз!
Медицинская сестра из Мурманска:
Здравствуйте, товарищ А. Солженицын! [...] Очень боюсь, что будет длинно и
восторженно-сентиментально, а поэтому сделаю все, чтобы быть краткой. Хочется
сказать Вам о впечатлении разном. Во-первых, как бывший политзаключенный, я
приняла Вашу вещь, даже боюсь назвать ее литературным произведением. Мне кажется
— это кусок души. Я вновь перечувствовала все эти годы. Я всегда гордилась и
своей биографией в этом смысле. Но Вы вновь поставили меня в положение зэка. Шаг
за шагом я перечувствовала свою жизнь там. Это и больно и радостно. Тогда
говорят сладкая

446

1

боль. И эта магара, и дым, и тепло самокрутки, и подача раствора, и весь наш
язык, господи, я даже не могу сказать, как это Вы выразили жизнь лагеря! [...J
Это сама правда, сама жизнь и душа тех дней и лет! Если мне начать говорить об
этой стороне Вашей повести — я боюсь, что не смогу остановиться. Это настолько
жизнь, настолько боль, что кажется, остановится на минуту сердце! Я даже не могу
сказать Вам спасибо. За это нельзя благодарить. Можно только стиснуть зубы и
молчать или сказать совсем сторонние слова [...]. Я не могла говорить со всеми о
своем впечатлении. Я же говорю, что это нельзя обсуждать. Разве можно холодно
разбирать часть твоего сердца, твою боль, твою радость. А это именно то, что я
перенесла и сейчас чувствую после Вашей повести. Но я спрашиваю мнение не нас, а
людей, не бывших там. О Вашей вещи говорят, ее читают. Ахают, что так было. Даже
говорят, что нужно арестовать всех, кто доносил на людей. Это наивно, но мне
было легче видеть, что наконец эти люди начинают проникаться хоть маленьким
сочувствием к тем, кто погиб и выдержал те годы. Вот Вам вторая сторона Вашей
повести. Хотите Вы этого или нет, но Вы написали публицистическую вещь. Она
заставляет людей думать, чувствовать, скорбеть. И я рада за нас, за тех, кого
нет. Наконец растапливается холод отчуждения. Вот и к нам, ко всем тем, обраща
ется человеческое сочувствие. Конечно, нам это не поможет, мертвых не
воскресить... Но, может быть, живых сделает чу точку лучше. А сделать это может
только талантливая вещь. Не так важно, что сказать. Вы сказали талантливо, это
дошло, это заставляет их задуматься и даже подумать. И вот за это я могу сказать
Вам спасибо. За Ваш талант, за гражданское мужество, за то, что Вы показали
всем, там не бывшим и до кого не доходили решения ЦК о критике тех лет, показали
им правду, как она была.
Читатель из Харьковской области, гор. Мерефа:
Дорогой товарищ А. Солженицын! [...] Все интересуются Вашей оригинальной
повестью [...] в Харькове я, слава богу, видывал всякие очереди: когда шла
кинокартина Тарзан, за сливочным маслом, за женскими панталонами, куриными
потрошками и даже за конской колбасой. Но такой большой очереди, какая появилась
за Вашей повестью в библиотеках, я и не припомню. Разница лишь в том: за товаром
стояли потребители на улице или на задворке, а за Вашей повестью записываются в
список. За товарами простаивали в один присест по два-три, а самое большее,
четыре-пять часов. А

447

вот за Вашей повестью я лично ожидал без малого полгода, и все впустую. Повесть
я заимел, если правду сказать, по древнейшей букве карточной системы — по букве
за, да и то по договору: на срок сорок восемь часов.
Пенсионерка из Иркутской области:
Уважаемый тов. Солженицын! [...] Я отбыла срок 8 лет на Дальнем Востоке и
Колыме. Много чего пришлось повидать. И как же часто я думала о том, что вот бы
кто-нибудь взял да и описал все это или бы вдруг увидеть в кино. Даже по
молодости собирала кое-что в записную книжку, все мне мечталось, что когда-то и
кому-то это может пригодиться. Но после того, как записи мои попали к
оперуполномоченному и отсидела в карцере, то мечты мои поостыли. Очень мне было
интересно, как же люди реагируют на Вашу книгу. Я давала читать ее многим.
Например, воспитательница детского сада прочла запоем и была поражена, потрясена
и все прочее. А вот зав. детсадом, пожилой партийный человек, прочла и сказала:
...Ну и ну! Одна матерщина. А больше она ничего в этой книге не увидела.
Молодежь тоже реагирует по-разному. Комсомольский секретарь, этакий передовой
юноша, сказал, что он не любит такие книги, а многие из молодых рабочих,
особенно из тех, которые учатся в вечерней школе, читали просто нарасхват. А мой
сосед, когда-то отбывший большой срок, прочел и запил, и пил целую неделю, так
взбудоражила книга его, сердешного. А некоторые совсем равнодушны, даже не
дочитывают. Я бы их с удовольствием прибила.

Писатель Валентин Иванов: Москва 29.11.62.
Уважаемый Александр Исаевич, попытаюсь быть кратким. Прочел я рецензию Симонова
в Известиях и съежился, насторожился: ибо тут же у меня появилось скверное
подо-зренье.
Но не стоит об этом говорить, так как Вы полностью все опровергли.
Не знаю, сколько мучений Вы понесли от редакторов и что Вы сами испытали, когда
вышел одиннадцатый номер Нового мира. Но пусть, так как для читателя все
напечатанное великолепно. Именно великолепно в полном значеньи этого нашего
слова. Оно ведь двойное и в переводе со старорусского значит — великая красота.

448

И не в целом только, как излишне скромно оговаривается Твардовский, но в любой
строке и в каждом слове Ваш День великолепен. Вкус же у меня более чем
привередливый. Как видно, придется Вам претерпеть нечистые объятья некоторых
наших критиков. Иная хвала горче хулы. Один •Товарищ меня предупредил, чтобы я
не читал ермиловских рассуждений. Статейку же в Л[итературе] и ж[изни] за
двадцать восьмое ноября я, к сожаленью, прочел. Эх, нечисть! е обращайте на них
вниманья.
Вам будет благодарна сама земля наша. За все, за все. 'ак же и за то, что Вы
буквально первым заговорили о той тихомолку, в темноте загубленной безымянной,
но подлин-ой силе, о тех, которых у нас по дикому лицемерию и до сих пор
называют простыми людьми. Безвинно загубленной силе.
А все эти комполки и комиссары из рассказа Вашего Тюрина, как ни крути, как ни
верти, хочешь, не хочешь, а договор с дьяволом подписали. И нечего им было особо
пенять, когда дьявол им скручивал шеи. Он ведь, дьявол-то, сам назначает срок
платежа.
Все. Обещал же быть кратким. Еще чуть-чуть. Осенью прошлого года вышел мой роман
Русь изначальная. Полу-ил сколько-то добрых писем от читателей, из которых
некоторые говорили, что ранее никогда литераторам не писали. Я не старый
литератор, но читатель старый, и тоже никогда писателям не писал. Вам пишу
первому.
Мне очень хотелось бы, чтобы Вы прочли мою Русь. Думаю, что в самохвальстве
Вы меня не заподозрите. В Руси я пишу о том, о чем еще никто не говорил, и
только. Если Вы захотите, я эту книгу Вам доставлю.
Искренне Ваш Валентин Дмитриевич Иванов.
Учительница:
Дорогой Александр Трифонович! Честь Вам и слава и хвала, как первооткрывателю
большого, замечательного таланта! [...] Какое колоссальное событие в нашей
литературе! [...] Итак, Вам спасибо, а Солженицыну — поклон до земли. Если он
даже ничего не напишет больше, он сделал очень много. Как яркая
индивидуальность, он создал собственный стиль. А сколько такта! Чувства меры! А
язык? В сложном музыкальном аккорде одаренный человек берет по чувству, а
музыкант компонует по законам гармонии. Здесь же и чувство, и огромная культура,
и знания — поэтому ни тени
17-1115

449

фальши. Скупо. Лаконично, на палитре — три-четыре краски, а сила впечатления —
колоссальная.
Военнослужащий из Лиепаи, Латвийская ССР:
Своеобразен язык автора, то есть лагеря. Мне удалось насчитать три десятка
слов, применимых только за колючкой [...] Эти слова довольно ярко
характеризуют отношения людей, сложившиеся в лагерях. И пусть некоторые читатели
не морщатся, прочтя эти слова и выражения. Лучше один раз прочесть их, чем сотни
и тысячи раз услышать...
Служащий из Барнаула:
...не могу мириться с тем, что считаю отрицательным явлением в нашей жизни.
Таким явлением, на мой взгляд, является опубликованная в вашем журнале [...]
повесть Солженицына [...]. Прочтя эти строки, Вы, наверное, подумаете: для менято
этот вопрос решен и ясен. Повесть похвалили Косолапое, Кружков, наконец,
Ильичев, да еще на таком авторитетном совещании, как деятели культуры и
искусства и от имени ЦК КПСС [...J. Моя невестка, библиотекарь краевой
библиотеки, не прочла и 10 страниц. Ей стало противно, гадко ее читать. Такое же
мнение мне высказывали продавцы киосков Союзпечати в Москве, Киеве, Ялте,
Симферополе, в которых я спрашивал журнал [...]. Пошлый, блатной язык теперь,
как никогда, получил распространение и пропаганду. За это преступники вам
спасибо скажут — это верно. Но история вас покарает. Это факт.
Читательница из Елгавы, Латвийская ССР: Я бы не напечатала. Да, да! Даже
несмотря на красивое предисловие т. Твардовского. Я прекрасно знаю, что это не
выдумка, что это все жуткая правда, что в печати это освещено еще мало. Я была и
в лагере, и в качестве ссыльной на Дальнем Севере, поэтому все хорошо знаю
[...]. Как правило, имея тот или другой недостаток или изъян на собственном
теле, стремишься его как-нибудь и чем-нибудь прикрыть, а не выставлять напоказ.
В данном случае мы имели жуткую язву на теле нашей Родины. Так не лучше ли ее
несколько прикрыть, а не выставлять всем на обозрение в самом жутком виде. Так
только в старое время поступали калеки-уроды.

450

Они выставляли свои раны и уродства, надеясь этим вызвать сочувствие и получить
побольше подаяния. Нам сочувствия не надо, тем более подаяния. Все давно прошло.
Люди выстоявшие вернулись к творческому труду, к семьям, у кого такие
сохранились. При встречах с друзьями по несчастью могут и будут вспоминать не
один день, проведенный вместе. Но зачем же молодежь на этом учить? Зачем
оглашать в печати набор никому не нужных словечек из лексикона опустившихся
людей, которые пошли на поводу урок. Настоящая 58-я, 58-я 1937 года, была не
такая. А у автора все смешалось вместе. У него жертв 1937 г. фактически и нет, а
там больше всего было безвинных. Тов. Твардовский приводит выдержку из
заключительного слова т. Хрущева на XXII съезде, где сказано: Наш долг —
тщательно и всесторонне разобраться в такого рода делах, связанных с
злоупотреблением властью. Да, безусловно, разобраться. Разобраться с теми, кто
еще до сих пор продолжает незаконно пребывать в черных списках, их надо
реабилитировать, хотя бы посмертно. Для потомков это будет иметь большее
значение, чем один день, проведенный в лагере по Солженицыну.
Читатель из города Камень-на-Оби, Алтайский край: Наш долг — тщательно и
всесторонне разобраться в такого рода делах, связанных с злоупотреблением
властью... Так говорим, говорим с высоких трибун. А как делаем? Ко всем без
исключения процессам и явлениям нашей действительности подходим поверхностно и
односторонне, догматически или эмпирически. В стиле и методах марксистсколенинского
подхода к действительности творчески, критически не разобрались, в
шаблонах до того натасканы, что уже на людей не походим, а больше на попугаев
смахиваем. [...] Дел, связанных со злоупотреблением властью, и сегодня более,
чем достаточно. Злоупотребляют властью руководители ЦК КПСС, а за ними и
руководители всех степеней. А почему бы и нет? Ведь если руководство ЦК грешно,
то мелкой сошке, как говорят, и сам бог велел грешить! Поэтому Н. С. Хрущев
расправу с тремя молодыми учеными, с которыми он по душам говорил на последнем
банкете в честь деятелей советской культуры, объяснил довольно просто и
прямолинейно по-собакевичевски: Нас могут спросить, почему мы, собственно, так
поступаем? На это надо ответить: по праву руководства. Что это за право
такое? Это именно и есть право худших времен культа личности, это буржуазное,
а не советское право на безоговорочное мнеп

451

нис всех вышестоящих по отношению ко всем нижестоящим [...]. Как учит Маркс,
право на безоговорочное мнение есть право на произвол. Вот что означает на
деле пресловутое право руководства [...]. Так что еще рано говорить о том, что
с культом личности и его последствиями все окончательно и бесповоротно
покончено. Это легко сказать, как и не так уж трудно написать соответствующее
постановление, резолюцию съезда КПСС или написать это в Программе КПСС....

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 30
• 31
• 32
• 33
• 34
• 35
• 36
• 37
• 38
• 39
• 40
• 41
• 42
• 43
• 44
• ...
• 47
• 48
• 49

Закладка в соц.сетях