Жанр: Мемуары
Встречи с ПРОШЛЫМ
...астлив, что мне пришлось сегодня побывать на празднике, я чуть было не сказал
вашем
. Нет — это наш праздник! Я принадлежу, к величайшему моему сожалению, к
самому старому поколению ваших предшественников. В 1916 году я пришел в архив
Министерства народного просвещения сразу же по окончании университета и начал в
нем свою служебную и научную деятельность архивиста, источниковеда, текстолога,
организатора научной работы в области архивного дела [...]. Я счастлив, что мне
пришлось участвовать в деятельности по собиранию и изучению в широком плане
памятников просвещения и русской культуры [...]. Я много думал над тем, кому
передать свой личный архив, архив старого профессора, ученого, который готовил
первых специалистов-архивистов. Вначале я думал, что отдам архив в Пушкинский
Дом, с которым была связана моя молодость. Потом подумал о Библиотеке имени М.
Е. Салтыкова-Щедрина, думал передать в Ленинскую библиотеку, а теперь все-таки
решил: лучше всего будут обеспечены интересы культуры, литературы и мои личные,
как фондообразователя, если я передам свой архив в ЦГАЛИ.
Свое намерение Юлиан Григорьевич осуществил: с 1966 года началась передача в
ЦГАЛИ его архива, завершенная уже после смерти ученого его вдовой — Антониной
Петровной Оксман. Сегодня материалы этого архива тщательно разобраны, описаны,
пронумерованы, заключены в две тысячи сто одну архивную папку, каталогизированы.
Ю. Г. Оксман (1894—1970) —литературовед
—лаконично профессиональное название
архивной описи, которое, конечно же, не исчерпывает всего разнообразия и широты
деятельности
фондообразователя
. Тем более, когда речь идет о Ю. Г. Оксмане.
Восполнить лапидарность этой характеристики — долг прежде всего архивиста.
Попытаемся хотя бы в некоторой степени оплатить его.
525
Прежде всего, расширим
ВИЗИТНУЮ кяп™, № 2567. Под этим номером в ЦГАЛИ
хранит™ У Ф°"Да ного советского ученого, киниста, архивиста, сора
доктора филологических на Григорьевича Оксмана.
Жизнь и деятельность этого
, состоявших с ним общении,- все это заслуживает ного изучения. В качестве
фвт описания
Оксмана предлагаем читателям очен/ построенный на архивных
материалах в больший; не известных пока даже специалистам яКЙ* но преодолеть
естественно возникшее жед ^1 1 РУД~ плотнее
насытить этот
рассказ до^ГаГ и^итГтГ
лении Прибужья. И время, в которое я появился „а свет
на редкость глухое, и самый город наш '
с его затхло-неподвижным ^??
железнодорожных путей, культурных и торгово
ных центров, был, вероятно, одним из самТглу
занесенных на карту Российской империи. Впечатле
так мало, что ничего нет удивительного в том что я
могу вспомнить ни о начальной поре своего ^тановл
о позднейших его путях
(ф. 2567, Оп. 1, ед хр ?79 ЛГ^
более трудно нам сейчас подробнее говорит"' о начальной
поре становления
юного Оксмана,
-.к.-бактвриалог., служащего
самоуправления
(там же, ед. хр. 1088, л. 1)
Позади Вознесенская гимназия. Что ля in, то? г -трудно с
исчерпывающей полнотой восстановить ход размыТ лении, симпатий и антипатий
молодого Юлиана Ок приведших в конце концов к выбору им той сферы деяте^'
ности, в которой он себя позднее столь блестяще про* Как бы то ни было, недавний
гимназист отправляется Г* манию и в 1912-1913 годах слушает курс
Р"
софии и истории культуры в БУоннскомУРиС 526
университетах. Знание иностранных языков в наши дни встречается не так уж часто:
Оксман владел французским, немецким, итальянским, английским, польским,
сербским.
С 1913 по 1917 год он учился на историко-филологическом факультете
Петербургского университета, слушал лекции по двум отделениям — историческому
и славяно-русскому, специализируясь в области изучения русской литературы и
истории XVIII—XIX веков. Позднее Оксман писал об этом периоде своей научной
биографии: Я принадлежу к петербургской школе филологов-пушкинистов,
получивших свое литературоведческое воспитание в пушкинском семинаре профессора
С. А. Венгерова. Большое влияние оказали на меня в
университетские годы лекции и семинары А. А. Шахматова, И. А.
Шляпкина, Н. М. Лисовского и Н. К. Пиксанова, а особенно книги и статьи П. Е.
Щеголева, с которым я и лично познакомился в 1915 г. Некоторое время я
занимался русской историей, работая в семинаре М. В, Клочкова
(там
же, ед. хр. 179, л. 7). Перечисленные университетские преподаватели являли собой
цвет отечественной историко-литературной науки и, безусловно, сыграли
значительную роль в формировании Оксмана-ученого.
При создании образа Оксмана-иселедователя традиционный портрет кабинетного
ученого был бы не только не похожим на оригинал, но и прямо ошибочным. И отнюдь
не только в силу особых обстоятельств его биографии, о чем будет еще сказано, но
и, главным образом, по причине склада его характера, открытого для познания и
активного участия в самых разнообразных сферах общественного бытия.
Постоянный творческий поиск, стремление к пополнению своих научно-общественных
представлений, масштабная широта и размах научных и культурных интересов (по
инициативе и при личном участии Оксмана было предпринято множество
значительных культурно-исторических начинаний), оптимизм, не покидавший его в
самых сложных жизненных ситуациях,— вот, пожалуй, некоторые основные черты
личности Юлиана Григорьевича Оксмана. Не случайно поэтому Ф. В. Гладков и
охарактеризовал его
как человека жизнерадостного и жизнедеятельного,
простого и богатого душой
(там же, ед. хр. 420, л. 1).
Эта широта проявилась уже в студенческие годы. Наука? Да. Но еще и литература. И
искусство. А позже и общественная деятельность: в 1918—1920 годах Оксман — член
губернского и городского Петроградского Совета рабочих, крестьянских и
солдатских депутатов, в 1920—1922-м — член Одесского губернского ревкома, в 1933
—1936-м —
член президиума Ленинградского городского Совета рабочих и крестьянских
депутатов.
В студенческие годы формируются и литературные привязанности и знакомства
Оксмана, многие из которых оказались впоследствии зафиксированы им в черновых
набросках воспоминаний.
Когда я увидел в первый раз Блока?— вспоминал Оксман.—
Вероятно, в середине мая 1915 г. ?...] в кафе Филиппова, на углу Большого и
Ропшинского на Петроградской стороне. Он сидел за столиком то [ли] за
[стаканом?] кофе, то [ли| за морсом. Спиртное было запрещено
(там же, ед. хр.
179, л. 37).
А вот запись, относящаяся к другому периоду, ко времени
Серапионовых братьев
:
На собрании серапионов я слушал чтение Фединым рассказа Анна Тимофеевна
. Это
было, вероятно, летом 1922 г., когда я был в командировке в Ленинграде. Менее
вероятно, что это было весной 1923 г.
Помню, что я просил Мишу Слонимского познакомить меня с Зощенко, я только что
прочел Рассказы Назара Ильича Синебрюхова
. Но Зощенко не было на этом чтении.
Я познакомился с ним позже, а встречался часто еще позже, когда мы жили в
Сестрорецке, на даче — Каверины, Тыняновы, Зощенко. Это было в 1934—1936 гг.
(там же, л. 16). Письма Оксмана — яркие образцы своеобразного стиля — не раз
появятся в этом обзоре, характеризуя многочисленные события нашего времени и, в
еще большей степени, их автора: человека наблюдательного и точного, ироничного и
мужественного, энергичного и тактичного. Б. М. Эйхенбаум — историк литературы,
знаток эпистолярной культуры, писал 4 сентября 1957 года Оксману:
Твои письма я
читаю всегда с жадностью и восторгом — так много в них и ума, и чувства, и
сердца горестных замет
!
(там же, ед. хр. 1034, л. 26).
Своеобразен почерк Оксмана.
С ходу
прочесть написанное им совсем не просто.
Как справедливо заметил В, Б. Шкловский (кстати, сам широко пользовавшийся
пишущей машинкой) в письме Оксману 18 октября 1961 года:
Почерк у тебя
толстовский с портретным сходством. Читать гебя надо как рукопись майя, с
кибернетической машиной
(там же, ед. хр. 1017, л. 41).
Особое место в обширном эпистолярном комплексе зани-1ают письма Оксмана жене —
Антонине Петровне. Биография ученого способствовала (во многих случаях — к
сожале-(ию) его оторванности от дома. Разлука заполнялась пись-гами.
ма
rlfil
Истоки этой переписки относятся к 1917 году. Так, 2 августа Оксман сообщал:
Перечитывал Чехова, Писемского; удивлялся художественной безграмотности первого
(и несомненно последнего) прочтенного мною романа Мамина-Сибиряка (Приваловские
миллионы
), перелистывал аль-анахи последних 2-х лет. Очень заинтересовался
Францией — 50-х годов и с большим интересом прочел корреспонденции из Парижа
Гейне, едкие, в значительной части потускневшие, но необычайно глубокие. Как
противно было в сравнении с ним смешное фразерство напыщенного Гюго — История
одного путешествия
— записки о Наполеоновском перевороте 2 декабря 1851 г.
(там же, ед. хр. 212, л. 23).
Через три недели Осман напишет из голодной предоктябрьской столицы:
В
Петрограде теперь очень неспокойно — события под Ригой, голод, безработица,
надвигающаяся ежеминутно,— грозят новым переворотом. Жить невыносимо трудно —
кроме хлеба, который получаю по карточке, я ничего не видел даже съестного,
кроме овощей [...]. Настроение у всех подавленное, безнадежность полнейшая, и
все же везде идет прежним темпом работа и жизнь ни на минуту не прекращается
[...]. Как бы то ни было, этот месяц будет решающим, и после сентября
определится многое
(там же, л. 24). Как видим, ощущение неизбежности грядущих
перемен, что называется,
висело в воздухе
. Предчувствие не обмануло Оксмана:
после сентября
действительно определилось многое. И для молодого ученого, и
для страны, и для человечества. В этом же письме характерные для кипучей натуры
Оксмана слова о том, что несмотря ни на что — работа и жизнь ни на минуту не
прекращаются. 15 октября он писал:
...вчера в пушкинском кружке читал доклад
Андрей Белый — это было нечто поразительное, незабываемое никогда,— доклад
назывался О ритмическом жесте
(но по существу был вдохновеннейшей
импровизацией о мистической сущности лирического творчества). В течение полутора
часов он держал всех на такой высоте духовного подъема, какой я никогда не
испытывал
(там же, л. 28).
Вернемся, однако, к
служебной
линии биографии Оксмана. По окончании
университета в начале 1917 года он был по представлению историков литературы С.
А. Венгерова и И. А. Шляпкина оставлен, как тогда официально это называли, — для
подготовки к профессорскому званию по кафедре русской литературы.
Здесь следует особо сказать об одной характерной черте научного творчества
Оксмана, проявившейся уже в студенческие годы, привлекавшей современников и до
сих пор
ривлекающей внимание исследователей к трудам Юлиана 'ригорьевича. Речь идет о
его пристальном внимании к архи-ам, к Документу, о стремлении Оксмана разыскать
и ввести научный оборот как можно большее число архивных мате-иалов. Не просто
умозрительно опровергнуть существующее в науке представление (какой бы
блестящей ни была сдвигаемая гипотеза), а на основании добытых в архивах эвых
исторических источников обосновать свой взгляд на со-лтия прошлого. Тщательность
научных выводов, их прочная жументальная база и вместе с тем широта обобщений и
;социаций — характерны для творчества Оксмана. Отме-1Я эту особенность его
исследовательской манеры, извест-лй советский историк, декабристовед, Б. Е.
Сыроечковский [сал, что для работ Оксмана
характерно богатство крити-ски
проверенных фактических данных, мастерская работа первоисточниками, тонкость
и точность исследователь-их приемов, широкий научный кругозор, широкие
сближе-я и сопоставления
(там же, ед. хр. 901, л. 52). Практически постоянному
притоку свежих фактических иных в трудах Оксмана способствовала его любовь к арвным
разысканиям, вкус и уважение к единой и неделимой онаде всякого
исторического построения — Документу, зстящие навыки источниковедческих и
текстологических следований. Вспомним в этой связи лишь некоторые соб-шя
сочинений русских писателей, подготовку текстов к 'орым осуществил Оксман.
Это издания произведений С. Пушкина, И. С. Тургенева, К. Ф. Рылеева, В. М.
Гарна, П. А. Добролюбова, В. Г. Белинского, А. И. Герцена другие.
Естественно, что без обращения к подлинникам, без поенной работы в архивах это
было бы невозможно. И здесь 'а сказать несколько слов об
архивной
странице в
биог-"ии Оксмана, который был с архивами
на ты
не только исследователь,
систематически изучавший их материалы, и как профессиональный архивист —
организатор и пре-аватель архивного дела, прекрасно знавший сложный
непосвященного мир архивов изнутри, что, конечно, само зебе имело существенное
значение в его научно-иссле-1тельской работе. Перечень архивных должностей,
коле занимал в своей жизни Оксман, не мал. В автобиогра-1949 года он писал:
Работал с 1914 г. в архивах по вы-яению заданий своих университетских
руководителей, и, [ав несколько докладов в научных обществах и кружках о льтатах
своих разысканий в области цензуры и журна-•ики пушкинской поры, получил
предложение академика
|
Э!
Р К
н
!
С. Ф- Платонова занять должность научного сотрудника комиссии по научному
описанию Архива министерства народного просвещения. Сперва работал сверхштатно,
а с 1.VI.1917 г. был назначен помощником начальника архива, одновременно являясь
чиновником особых поручений при министре народного просвещения. На этой работе
остался и после Октябрьской революции — сперва в Комиссариате народного
просвещения, а с 1. VI.1918 г. в Центрархиве РСФСР, где руководил сектором
цензуры и печати. В начале 1920 г. назначен был особоуполномоченным
Реввоенсовета по охране и разборке архивов войсковых частей на территории
Украины, с пребыванием в Одессе [...]. В Одессе я пробыл с 7.II. 1920 г. по
1.IX.1923 г. В течение этого времени был сперва приват-дощентом университета,
затем профессором Института народного образования и Археологического института,
ректором последнего и начальником областного архивного управления
(там же, ед.
хр. 1088, л. 1).
Таковы основные вехи служебной архивной деятельности Оксмана. Надо сказать, что
репутация Оксмана-архивиста была высока. Так, именно к нему обратился 28 декабря
1918 года заведующий справочно-статистическим отделом Главного управления
архивным делом историк А. Е. Пресняков с просьбой
принять на себя труд по
составлению указателя относительно архивов литературного характера
(там же, ед.
хр. 1066, л. 3).
Деятельность Оксмана на
архивной ниве
не ограничивалась сказанным, а была
значительно шире. В годы работы в Одесском археологическом институте он, в
частности, руководил занятиями
по архивоведению (закончил общий курс — архивное
дело в Западной Европе и на Востоке, прочел спецкурс — история архивного
законодательства в России)
(там же, ед. хр. 1070, л. 3).
Там же, в Одессе, делал очень многое для сохранения и упорядочения архивных
материалов; Оксман-ученый, иселе-;ователь полагал такого рода работу лишь первой
стадией в рхивном деле. Главную же цель он видел в использовании этих
материалов, их научном осмыслении и введении в широкий общественный оборот
(казалось бы, очевидная мысль, которая, между тем, и до сих пор не является
бесспорной в научном и архивном мире). Архив для него — это своего рода
лаборатория исследователя. Он так и писал известному исто-'ику Д. И. Багалею в
1923 году из Одессы:
Пока что я сохраню в своем владении исторический архив,
который разрабатывается и мною, и моими учениками [...]. Создан он, прежде го,
моими личными трудами, оборудован, инвентаризован,
описан и т. д.; а сейчас представляет даже маленькую научную лабораторию (там
же, ед. хр. 187, л. 2).
В 1923 году закончился
одесский
период жизни Оксма-на и начался
ленинградский
. Основные вехи его сам Окс-ман кратко перечислил в
автобиографии:
В сентябре 1923 г. я возвратился в Ленинград*, будучи избранным
(по представлению академика С. Ф. Платонова и профессоров А. Е. Преснякова и А.
С. Николаева) профессором Ленинградского** университета. Научноисследовательскую
и преподавательскую работу совмещал с административной,
являясь начальником архива министерства внутренних дел, членом Пушкинской
комиссии Академии наук СССР, председателем Пушкинского комитета института
истории искусств, ученым секретарем Института русской литературы. С 1933 г. по
предложению С. М. Кирова и А. М. Горького и Президиума Академии наук СССР
провожу реорганизацию Пушкинского Дома, принимаю в ведение последнего пушкинский
заповедник, восстанавливаю квартиру Пушкина как музейное учреждение, возглавляю
подготовку Пушкинского юбилея 1937 г. С назначением А. М. Горького директором
Института русской литературы Академии наук СССР назначаюсь его заместителем,
заведующим редакцией и членом главной редакции академического издания сочинений
Пушкина членом редакции Известий
, отдел[ения] обществ [енных] наук Академии
наук и главным редактором сектора классиков
(там же, ед. хр. 1088, л. 1).
Если к перечисленному добавить, что в это же время, с середины 1920-х по
середину 1930-х годов, Оксман ведет огромную научно-исследовательскую работу,
готовит к печати многочисленные сборники, собрания сочинений, рецензирует,
редактирует, преподает,— то станет очевидной как его огромная работоспособность
—
жизнедеятельность
, так и значение этого труда. Поистине — титанического.
А рядом — жизнь, с ее простыми и необыкновенными событиями, со своей
непредсказуемой заданностью, переплетением великого и смешного, трагического и
курьезного. Из письма Оксмана жене от 12 октября 1924 года:
...наш поезд был
захвачен бандитами около Вахмача (ст. Мена) ночью; перестрелка шла около 3/4
часа, затем охрана наша отступила, и ворвались бандиты; брали они только
наличные деньги и драгоценности, вещей не трогали. Всякого кровопролития явно
избегали — даже коммунистов и красных курсантов не трогали. У женщин ничего не
забирали и держались
* Так в тексте. Правильно — Петроград. ** Петроградского.
рыцарски
по отношению к ним [...]. Гораздо серьезнее петроградское наводнение,
последствия которого грозно напоминают еще и сейчас о страшном бедствии.
Петроградская сторона была вся под водою, по Большому проспекту ходили баркасы,
уничтожены мостовые, сады, унесены дровяные склады и т. д. и т. п. До сих пор
нет электричества, сидим впотьмах и в 9 час. ложимся
(там же, ед. хр 212 л. 4041).
Общественные и литературные события этого времени не оставляют Оксмана
равнодушным, стремительная жизнерадостность проявляется в том, что эти события
не только отражались в письмах, так сказать,
по горячим следам
впечатлений, но
и оставались в памяти, фиксировались на самых неожиданных и невероятных клочках
бумаги, на старых листках календаря, почтовых конвертах и извещениях, обложках
журналов, представляя собой фрагменты огромных по замыслу и охвату, но в полном
объеме так и не осуществленных, воспоминаний. Впервые мысль о написании
воспоминаний возникла у Оксмана в труднейший, колымский, период его жизни, по
всей вероятности, как одна из попыток заполнить образовавшийся интеллектуальный
вакуум. 19 августа 1943 года в письме жене он даже излагает целую программу:
...меня тянет к мемуарам, и нужны только вехи вроде таких опорных личностей,
как Юра Маслов, Вася Комар[ович], Юр[ий] Николаевич Тынянов], а из учителей
Сем[ен] Афан[асьевич Венгеров], Шляпкин, Серг[ей] Федор [ович Платонов], А. С.
Николаев, Пресняков, Модзалевский, Сакулин, чтобы вокруг разместилось все прочее
академическое, университетское, литературное и проч. наших лет, мертвое, живое,
отмирающее
(там же, ед. хр. 214, л. 33. Опубл. в кн.: Четвертые Тыняновские
чтения: Тезисы докладов и материалы для обсуждения. Рига. 1988).
Этот первоначальный замысел мемуарного цикла впоследствии значительно
расширился, хотя далеко не все из задуманного Оксману удалось реализовать.
Перелистаем некоторые из мемуарных страниц, относящихся к этому периоду жизни
Оксмана.
Смерть Есенина. Оксман вспоминает спустя много лет:
Сергей Есенин покончил с
собою 28 декабря 1925 г. Узнал об этом на следующий день от Б. М. Эйхенбаума.
Вместе с ним я поспешил в Союз писателей, где выставлен был гроб с его телом.
Потом поехал с кем-то на Московский вокзал, где на запасных путях стоял товарный
вагон, куда поднимали гроб. Людей было мало — растерянные интеллигенты, какие-то
литераторы, молодые люди, больше — де533
вушки. Девушки читали стихи Есенина, робко и невыразительно. Еще не выработан
был церемониал ни похорон, ни гражданской панихиды. А тут еще самоубийца.
Неизвестно, что скажет начальство, как откликнется печать
(там же, ед. хр. 179,
л. 41).
А вот брошенная в письме А. П. Оксман от 16 мая 1923 года обрывающаяся
многоточием реплика очевидца бурных театральных поисков того времени:
...был
еще раз в театре — самоновейшем революционном — Мейерхольда на Земле дыбом
.
Это такой ужас в смысле пошлости, скуки и балаганщины, что просто обидно
становится за театр и за себя. Правда, автомобили, автобусы, мотоциклы
разъезжают по сцене и среди публики, стрельба и оглушающий шум не умолкают ни на
минуту, но... (там же, ед. хр. 212, л. 36).
Литературные события в воспоминаниях Оксмана тесно переплетаются с общественнополитическими.
Напомним: первая половина 1930-х годов в жизни Оксмана — время
чрезвычайно насыщенное не только исследовательской работой, но и деятельностью
общественной, организационной. В частности, именно он вел всю конкретную
подготовку по празднованию в стране Пушкинского юбилея 1937 года. Правда, ему не
удалось довести до конца это предприятие. Но об этом позже. А сейчас свои
трудности, и, встревоженный ими, Оксман пишет своему коллеге, видному советскому
пушкинисту М. А. Цявловскому в первый день 1932 года:
А все-таки как-то
тревожно, хмуро и неприветливо на научно-литературном фронте встречает нас 1932й,
последний, завершающий и т. д. и т. п. Ленинград, по крайней мере, очень
мрачен, весь декабрь прошел в крайне напряженной обстановке дискуссий,
разоблачений, разгромов, приостановки больших издательских предприятий...
(ф.
2558, оп. 1, ед. хр. 134, л. 1 и об.).
Как бы то ни было, Оксман напряженно работает и в силу отмеченных обстоятельств
вращается в самых различных общественных и государственных сферах. В том числе и
достаточно высоких по своему рангу. Сохранился конспект, точнее — тезисы,
наскоро набросанные Оксманом уже в 1960-х годах об этом периоде его жизни. К
сожалению, они так и не были развернуты в подробные воспоминания.
Обязательно надо записать о моих встречах летом 1934 г. с Л. Б. Каменевым в
Ленинграде, о поездке с ним в Михай-ловское. О встречах с ним же осенью 1934 г.
в Москве. Встречи с Зиновьевым, которого Л. Б. сватал на роль автора популярной
брошюры о Пушкине к юбилею. Репетицией этой брошюры должна была явиться статья
Зиновьева в пушкин534
ском томе Литературного наследства
. Встреча с Зиновьевым в конце ноября в
кабинете Каменева. Сюда ввести рассказы Каменева о Сталине и Горьком. У
Каменева: Щербаков и Луппол. Реконструкция государственного и партийного
аппарата. Рассказ Горького о том, как Сталин просит у него написать брошюру
биографического характера для массового распространения. О таком же предложении
мне рассказал Кольцов, когда мы возвращались с ним от Ену-кидзе.
Лето 1934 г. Подготовка к съезду писателей. Бухарин и Каменев в Ленинграде (в
ленинградской квартире Бухарина во дворе АН). Подготовка речей Бухарина,
Каменева, Горького. И. Эренбургу [и] мне поручено собрать материал по теории
литературы, о преемственности социалистического реализма, о месте [фольклора?]
(ф. 2567, оп. 1, ед. хр. 179, л. 68 об.).
Среди других Оксман упоминает здесь государственного и партийного деятеля А. С.
Щербакова, философа и историка И. К. Луппола, журналиста М. Е. Кольцова...
В середине 1930-х годов Оксман — один из энергичнейших деятелей в области
пушкиноведения. Не только ученый, специалист по изучению жизни и творчества
Пушкина, особенно — рукописей поэта,— но и деятельный организатор научноисследовательских
широко задуманных общественных предприятий в изучении и
пропаганде пушкинского наследия. Можно только поражаться размаху замыслов
Оксмана в этом отношении. И, надо думать, сложись судьба ученого иначе, многих
лакун, до сих пор имеющихся в нашем пушкиноведении, вероятно, могло бы не быть.
В некоторой степени характер пушкиноведческих усилий Оксмана того времени
передает выдержка из его письма М. А. Цявловскому от 23 августа 1933 года:
...очень досадно было не застать вас в Москве,— чуть было не махнул к вам в
Ясную Поляну для совещания о плане наступления на Пушкинском фронте. А все
предпосылки для успеха этого наступления налицо. Имел беседу по Пушкинским делам
в самой высокой инстанции, где очень сочувствуют не только полному собранию
сочинений Пушкина, но и энциклопедии, а главное, большой конференции, которая
объединила бы пушкиноведов с писателями. Конференцию будет проводить Акад[емия]
наук и А. М. Горький, академическое издание будет возглавлять Горький, а легкую
промышленность в области пушкиноведения — Л. Б. Каменев. С последним я тоже
беседовал о конкретизации некоторых замыслов — о м...
Закладка в соц.сетях
