Жанр: Мемуары
Встречи с ПРОШЛЫМ
...аленьком Пушкине и об
энциклопедии (ф. 2558, оп. 1, ед. хр. 134, л. 28).
'535
В расцвете сил
— излюбленная фраза составителей некрологов. И хотя мы подошли
только к середине жизненного пути Юлиана Григорьевича,— нам придется, к
сожалению, воспользоваться этим трафаретом. Итак, в самом расцвете творческих и
жизненных сил прерывается активная научная и общественная деятельность Оксмана,
на десять долгих и трудных лет он выбывает из строя и без того немногочисленных
специалистов-пушкинистов, историков отечественной культуры и общественной мысли.
В ноябре 1936 года, совсем незадолго до начала юбилейного, Пушкинского, года,
для подготовки празднования которого он отдал столько сил и энергии, Оксман был
арестован*.
Виновным я себя ни в чем не признал,— писал он в автобиографии,— в
суд мое дело направлено не было, но постановлением Особого совещания при НКВД от
15.VI.1937 г. я был присужден к заключению в исправительно-трудовых лагерях
сроком на пять лет. Этот срок почти удвоился, так как сперва меня не освободили
по обстоятельствам военного времени, а затем по постановлению местных органов
(ф. 2567, он. 1, ед. хр. 1088, л. 2).
Наступивший в жизни Оксмана этап (похоже на дурной каламбур) был связан не
только с физическими трудностями и лишениями, но и, что было, вероятно, не менее
тягостно для привыкшего к напряженной интеллектуальной деятельности ученого,— с
огромными нравственными издержками. И все же не раз отмеченные выше
жизнедеятельность и жизнерадостность Оксмана, никогда не покидавшие его, сыграли
свою положительную роль и в новых условиях. Географических — Колыма, Магадан.
Трудовых — он был строительным рабочим, грузчиком, освоил много других
специальностей (сторожа, банщика, сапожника). Бытовых -барак, цинга.
Письма Оксмана этой поры (большинство адресовано Антонине Петровне) — полны
сдержанности, мужественны, внешне спокойны и очень
по-оксмановски
наполненны.
Перед нами документ, запечатлевший черты личности и судьбы одного из ярких
представителей гуманитарной интеллигенции 20 — 30-х годов — личности, которая с
изумляющей стойкостью перенесла удар сталинской репрессивной машины,
десятилетнюю изоляцию от культурной жизни, все тяготы тюрьмы и лагеря
,— пишут
авторы вступительной статьи к публикации 30 писем Оксмана жене за 1936 — 1947
годы М. О. Чудакова и Е. А. Тоддес (Четвертые Тыняновские
* В 1930 и 1931 гг. ученый уже арестовывался дважды, но пребывание его в тюрьме,
откуда он был вызволен хлопотами историка П. Е. Щеголева, было тогда
непродолжительным.
чтения: Тезисы докладов и материалы для обсуждения. Рига, 1988. С. 96—168). В
этих письмах перед нами встают некоторые реалии неизвестного и очень
многообразного мира, во многом отличающиеся от привычных схем, основанных на
слухах и полулегендарных сведениях. Амплитуда колебаний в условиях жизни и быта
— от ночевки у костра при минус 60° (письмо от 24.11.1943 г.) до периодов
относительного
благополучия
, когда часть срока Оксман отбывал
расконвоированным за пределами лагерной
зоны
, имел возможность пользоваться
присылаемыми деньгами и продуктовыми посылками, даже заниматься в библиотеке
(письмо от 27 — 30. 10. 1945 г.). Но все же это была неволя; кроме того, как
справедливо замечают Чудакова и Тоддес, необходимо все время помнить о сугубой
подцензурности этих писем, когда
...автор несколько идеализировал
описание
колымских условий и оберегал
жену от всего, что могло бы [...] встревожить
.
Подобно Кюхельбекеру, который на каторге и в сибирской ссылке воспринимал как
литературную новость журналы и альманахи десяти-пятнадцатилетней давности,
вступая в полемику с авторами, творчество которых, в сущности, представляло
собой свет давно угасших в Петербурге и Москве звезд и зведочек, Оксман
перечитывает случайно попавшиеся ему книги, в том числе и выходившие под его
редакцией томики упраздненного издательства
Academia
или же книгу
упраздненного
писателя И. Э. Бабеля (очень возможно, что в июне 1943 года,
когда Оксман писал Антонине Петровне о своих впечатлениях от случайно
попавшегося ему томика Бабеля, он ничего не знал о страшной судьбе писателя,
арестованного позже Оксмана и к этому времени уже давно отсутствовавшего в числе
живых). Но ощущения оторванности от передовой гуманитарной мысли не возникает
(
Прочел внимательно, как чужие работы,— пишет он о своих давних комментариях к
прозе Пушкина,— и даже удивился, что многое сделано очень неплохо. Конечно,
сейчас бы сделать это можно с более широкой перспективой, но самый фонд заложен
всерьез и надолго
и исходные линии исследования намечены правильно
(письмо от
5 июля 1943 г.; см. № 3).
Помещаемые ниже 10 писем Юлиана Григорьевича жене за 1943—1945 годы дополняют
публикацию Чудаковой и Тод-Деса, но не исчерпывают весь комплекс
лагерной
эписто-лярии
Ю. Г. Оксмана. Письма публикуются по переданным в ЦГАЛИ А. П.
Оксман машинописным копиям (ф. 2567, оп. 1, ед. хр. 214, 216).
536
Там, где это оказалось возможным, фамилии и инициалы упоминаемых автором лиц
раскрыты в квадратных скобках.
20 мая 1943 г.
20 мая 1943
Дорогая Тосенька, чем реже приходится писать, тем труднее найти нужные слова,
тем стеснительнее и неувереннее выражение самого главного, особенно когда грусть
и нежность, беспомощность и неизвестность парализуют и мысль, и чувства, и волю.
Бесконечно тревожусь за тебя, моя ненаглядная, моя единственная, самая родная и
близкая, несмотря на годы, расстояния и беды, разъединившие нас так бессмысленно
и опять, кажется, надолго. Толком и даже без толка ничего не знаю о тебе уже
очень, очень давно. Писал и телеграфировал в Ленинград, потом — с прошлой осени
-в Астрахань, потом в Пржевальск (и до востребования, и на Киргизскую). От мамы
и даже из Москвы (вероятно, от Иры [Альтер], но точно не знаю) получил несколько
телеграмм, но от тебя ни звука.
Мои дорогие беженцы, душа болит за всех вас, с нетерпением жду, когда отбросят
фашистов из-под Ленинграда, как отбросили их из-под Москвы, где уже
восстановилась нормальная жизнь, но пока — пока приходится, стиснув зубы и сжав
нервы, ждать, ждать и ждать. Жду первого парохода, авось привезет письма, из
которых узнаю хоть что-нибудь о ваших странствиях и настроениях, о вашем быте, о
ваших надеждах. Тосенька, родненькая, береги себя и думай только о своих
удобствах, которых так немного может быть в нынешних условиях и которыми тем
более приходится дорожить. О себе мне говорить трудно — я здоров, живу в сносных
(хотя и прежних) условиях, стараюсь быть бодрым, не терять своего лица, много
работаю, но не очень устаю, имею возможность даже следить за новой литературой и
перечитывать старое. Прежних моих знакомых уже не застал в Магадане, да и новые
должны в июне ехать на фронт или на работу в Сибирь и на Урал. Досадно, что
погибли ваши письма, адресованные в Магадан, когда я странствовал за тысячу
километров отсюда, затем болел, затем даже умирал, но каким-то чудом (вторично,
в третий или четвертый раз) остался жив, чтобы еще дождаться встречи с тобой,
моя радость. Да,—
чему бы жизнь нас ни учила, а сердце верит в чудеса
. Чудо
выручало меня уже не раз, невольно станешь оптимистом, даже
при самой неутешительной конъюнктуре! Шутки шутками, а подсознательная
уверенность в том, что встреча наша, несмотря ни на что, не за горами, только и
позволяет жить. Бога ради, не беспокойся за меня, моя радость, только иногда
вспоминай и хоть раз в месяца два давай о себе знать. А пока жду писем, чтобы
хоть как-нибудь выйти из круга неизвестности о тебе за три года. Пиши в Магадан,
Местпром, массово-обувной цех, мне. Напиши, где Нюся 1А. П. Семенова], где
Альфр[ед] КазГимирович], где Тамара [Т. П. Семенова!, где Малюся [М. М. Штерн],
с кем ты в Пржевальске? Крепко, крепко тебя обнимаю и целую. Пиши чаще,
учитывая, что письма часто теряются. Юл.
20 июня 1943 г.
20/VI 43
Тосенька, родная моя, пишу тебе уже второй раз в этом месяце, перед тем писал в
Пржевальск дважды — в апреле и в мае, всегда посылаю заказные. Из Астрахани даже
обратно пришло мое первое письмо (от 3 окт. 1942 г.), не застав уже тебя на
старом месте.
Из края в край, из града в град судьба, как вихрь, людей метет. И
рад ли ты — или не рад — вперед, вперед, всегда вперед
. Вот и мои любимые стихи
(еще с 1919 г., когда их впервые истолковал в Пушкинском кружке Андрей Белый)
получили конкретную значимость для всех нас, да еще в самом трагическом
варианте, о котором никто никогда и подумать не мог даже в бредовом кошмаре.
Моя любимая, о тебе я думаю больше и чаще, чем о себе,— и не только в тревоге за
твое настоящее, но и в порядке постоянных воспоминаний, постоянных ассоциаций,
самых нежных, самых дорогих. Если бы не завершилась моя биография (на которую я
все-таки еще не теряю надежд, оставаясь таким же самонадеянным, как когда-то на
вечере у Раи Мангуби) — ты останешься в ней самой большой радостью, которую
послала мне судьба. На всем протяжении моей жизни (чуть было не написал даже
земной
, как будто бы уже пишу из другого мира). Если б ты только знала, моя
единственная, сколько счастья связано было у меня даже в последние годы с твоими
редкими письмами, даже с твоими последними бесконечно печальными двумя
открыточками... С нетерпением жду разбора почты, авось найдутся там еще весточки
от тебя, моя крошка. Мой приятель останется до середины августа в Магадане, а
потом едет к себе в Семипалатинск,
откуда постарается связаться или с тобой, или с мамой; я никогда не забуду, что
благодаря ему я нашел через Москву и тебя и маму — после того, как вы переменили
свои адреса, эвакуировались из Каргалы и Астрахани. Получение моих писем, если
не трудно, подтверждай, Тосенька, телеграммами.
У нас устанавливается лето, т. е. с 11 до 2-х греет солнышко, а потом начинается
ветер, холодный ветер с Ледовитого океана, туман с Охотского моря, сырость своя,
колымская. Вечера у нас осенние, а ночи зимние. Перечел случайно попавшийся
томик Бабеля. Вспомнил, как мы с тобой смотрели
Закат
в одну из гастрольных
поездок студии Вахтангова в Ленинград. Пьеса все-таки и сейчас производит
впечатление, как по-настоящему сделанная вещь. Да и весь Бабель хоть и не очень
большой, но настоящий талантливый художник, мастер слова и образа. В нем много
от Мопассана, которого недаром он так любит, но эротизм парижанина в одесской
редакции кажется порой слишком вульгарным. Впрочем, и Хемингуэй,
которого я очень ценю, эротичен почти в той же мере, что и автор
Конармии
. Читала ли ты
Прощай, оружие!
? Обязательно прочти, если не
читала прежде. Кстати, что писал Юрий Николаевич [Тынянов] после первого тома
Пушкина
? Мне ничего не попадалось здесь. Бабель напомнил мне Одессу, нашу
жизнь на Елизаветинской, Романа Михайловича. Неужели слух о его гибели со всей
семьей при эвакуации Одессы верен? Когда-нибудь, м. б., я и ка-пишу об Одессе
эпохи 1919—1922 гг. Точнее о нас с тобой на фоне тех лет, которые нам казались
случайным этапом, малозначительным и ни в какой мере не интересным, а на самом
деле именно эти годы для нас были одними из лучших, но только на редкость плохо
использованных. Ну, да об этом уж поговорим, когда опять будем вместе. А пока
надо кончать письмо. Я здоров, моя радость, чувствую себя бодро, живу в
нормальных бытовых условиях, дни бегут, как во сне, а это сейчас не так плохо.
Если бы спокоен был за тебя и за маму, то было бы совсем хорошо. Боюсь, что вам
хуже, чем мне, но уверен, что будет лучше, если выдержим еще эту зиму. Очень мне
больно, что не могу ничем помочь никому из вас, да в сущности ничего и не знаю о
вашем быте. Моя родная, каждая мелочь мне интересна, не говоря уже об основных
темах. Чем наполнен день, с кем и как работаешь, кто из знакомых еще в
Пржевальске, что делает Тамара, как сводите концы с концами, даже если они не
сходятся? Знаешь, и я жалею, что ты не завербовалась в 1939 г. на Колыму. Здесь,
конечно, нам было бы легче, несмотря даже на разницу в нашем положении. О
материальной стороне быта и говорить не приходится — здесь есть все, нужное для
примитивного быта, каким стал после Ленинграда и твой быт, с тою разницей, что
мы были бы близко друг от друга и я был бы спокоен за твою жизнь и здоровье.
Продовольственная база Дальнего Севера очень удовлетворительна, благодаря
запасам моря, заботам правительства, заграничным закупкам и своим фондам. Еще
лучше с одеждой и обувью. Были бы только деньги, которые здесь гораздо дороже,
чем у вас. Цены у нас почти прежние на все необходимое.
Крепко, крепко тебя обнимаю и целую, моя радость. Жду твоих писем, надеюсь на
твои силы, которых хватило на столько лет и должно хватить еще на одну зиму. А
для меня одно уже сознание того, что ты хоть немного обо мне думаешь, дает
уверенность в осуществлении всего того, что нам нужно. Крепко тебя обнимаю и
целую. Извести Актюбинск о получении моих писем. Твой Юл.
Где Вера и Танюша?
5 июля 1943 г.
5/VII
Дорогая Тосенька, вчера получил две открыточки от тебя, апрельскую и майскую,—
всего, значит, получил четыре за этот год, таким образом, все, что ты написала.
Радость моя была так велика, что весь день ходил именинником, а жизненной
зарядки этой хватит месяца на полтора, право — не меньше. Теперь у меня одна
забота — чтобы и ты получила все мои писульки, отправленные в Пржевальск
до востребования
. Из них ты, надеюсь, поймешь, что о выезде моем отсюда пока
и речи быть не может. Неужели, если бы у меня была хоть какая-нибудь возможность
перебраться к тебе, я мог оставаться так далеко и в таких условиях, в которых
продолжаю находиться столько времени. Пойми, что ничего не изменилось со времени
нашей разлуки, моя любимая. А конкретно раскрывать все скобки пока очень
затруднительно. Хо-|рошо хоть то сейчас, что мы можем переписываться, найдя друг
друга. А ведь еще в прошлом году в это время это была для меня задача
неразрешимая, равно как и в 1941 г. Кстати, получил очень хорошее письмо от
какой-то Маруси Бар-хатовой, которая живет сейчас в нашей бывшей квартире
в Ленинграде. Сообщает о моих бумагах, которые надеется сберечь до нашего
возвращения. Я ответил ей (обидно,
что не знаю ее отчества и назвал поэтому в своем письме Ма-русей). Напиши мне о
ней. Твои открыточки и ее письмо меня как-то вернули в старую атмосферу и
напомнили о людях, которые чуть было вовсе не выветрились из памяти, и об
интересах, которые уже сильно потускнели. Я имею в виду академических дельцов и
научную братию вроде Пиксанова, Жирмунского, Азадовского. Кстати, где Алексеевы,
не знаешь ли ты чего о Цявловских, о Бонди, о Бельчикове. Очень грустно мне
стало за бедного Юрия Николаевича. И его, и Вен[иа-мина] Ал[ександровича
Каверина], и Лид[ию] Ник[олаев-ну Каверину, урожд. Тынянову] я по-настоящему и
люблю и очень ценю. Бесконечно грустно мне было узнать о судьбе Васи
Ком[аровича], Вас[илия] Васильевича Гиппиуса], Ми-х[аила] Карловича Клемана].
Очень прошу написать подробнее, если это можно. Жив ли А. С. Орлов? Где Н. И.
Мор-довченко? Закончилось ли академическое издание Пушкина? Где сейчас
Пушкинский Дом? Недавно мне попался Пушкинский том
Литературного наследства
(1934 г.) и последние томики изд.
Academia
(комментарии к прозе Пушкина).
Прочел внимательно, как чужие работы, и даже удивился, что многое сделано очень
неплохо. Конечно, сейчас бы сделать это можно с более широкой перспективой, но
самый фонд заложен
всерьез и надолго
и исходные линии исследования намечены
правильно. Тянет ли меня сейчас к работе — сказать определенно не могу, но если
придется возвратиться, то сделать рассчитываю немало, без всяких цеховых мелких
расчетов и узколобых кабинетных деляг. Но все это, повторяю, в далекой
перспективе, лишено всякой актуальности и трогает меня очень мало. Хотелось одно
время мне написать Юр[ию] Николаевичу]. Но даже и не узнал ни его адрес, ни
адрес Каверина.
4 29—31 октября 1943 г.
29 октября 1943
Милая моя женушка, ненаглядная моя Тосенька, бесконечно тоскую я по тебе и болею
за тебя. Прежде, когда я знал, что ты в Ленинграде с мамой, я за тебя почти не
беспокоился, точнее — волновался, но только не так, как теперь. Невозможность
облегчить твое положение — самое тяжелое, что только было и есть со мной за
последние годы. Мне иногда даже досадно за мое нынешнее
благополучие
, очень
условное и временное, по все же вполне терпимое. Здоровье мое
за лето очень окрепло, всем хорошо обеспечен, живу в хорошем общежитии, теплом и
чистом, на 18 человек. С работы возвращаюсь не позже 8, иногда в 7 ч. Около часа
трачу на
хозяйство
— готовлю себе чай, варю какую-нибудь крупу или поджариваю
рыбу. Свежей уже нет, отмачиваю соленую кету. Овощей в этом году было мало,
выдавали раза 3—4 по 5 кило за весь сезон. Денег у меня скопилось на счету
много, но выдают их небольшими суммами. Бога ради, не беспокойся за меня, ничего
не вздумай больше присылать. То же самое напиши маме, хотя я уже и сам писал об
этом. С нетерпением жду твоих сентябрьских писем. Пароходы ходят пока
нормально, но около середины декабря навигация прекращается. Останутся одни
телеграммы, да и те доходят не всегда хорошо. Письмо лежит третий день, надо его
отправлять, но все надеялся получить до его отправки новую почту. Все у меня постарому,
ни на что жаловаться не могу. Читаю, правда, меньше, чем прежде —
больше занят, да и встаю позже. Зима еще не беспокоит, а только бодрит. Никак не
могу написать ничего Ильюше [И. С. Зильберштейну], не говоря уже
о Тарле: руки не поднимаются к перу, когда нет веры в успех своих писаний, да и
не хочется ни фальшивить, ни быть откровенным. Моя родная, тебе не нужно
растолковывать подробнее, почему я так отношусь к этим письмам, но пока что мое
отношение именно таково.
Перечитываю последнее время классиков, а из русских хороших прозаиков Лескова.
Новых книг давно не видел, самая интересная из них
Тысячи падут
Габе — много
аналогий, в общем очень похоже, прочти обязательно, если еще не читала. Из новых
фильмов видел только
Сталинград
да
Киноконцерты
. Последние очень расстроили,
вызвав поток воспоминаний, но все-таки очень доволен тем, что слышал. Пиши, моя
радость, чаще и подробнее. Крепко, крепко обнимаю и целую. Весь твой Юл.
31.Х. Отчего ты ничего не писала о Елене Дмитриевне? Где она? Я очень часто
вспоминаю Володю, на редкость был оригинальный и интересный человек, погибший ни
за что ни про что.
24-30 ноября 1943 г.
24 ноября 1943
Дорогая Тосенька, на днях отправил тебе первое письмо во Фрунзе, сейчас посылаю
вдогонку второе. Получишь ты
эти письма уже в декабре, когда навигация прекратится, оставив для связи только
телеграф. Моя любимая, последние дни я опять затосковал по тебе так остро, что
невольно волнует мысль, не случилось ли чего с тобой. Вижу и чувствую тебя, как
будто бы мы расстались только несколько дней назад. Взволновал меня самый факт
твоего переезда — точно Пржевальск был для тебя более спокойной пристанью! Моя
ненаглядная, очень сердят меня твои посылки, которым я все равно не пользуюсь, а
впрок держать их нет смысла. Тебе эти деньги гораздо нужнее, чем мне, а если бы
мне понадобились ваши переводы — я всегда бы телеграфировал о них, как это
сделал и раньше. Словом, надеюсь, что ты будешь послушной, моя радость... От
мамы и Тамары получаю телеграммы и деньги, которые тоже не нужны. Вчера получил
письмо от 23 сентября с отчетом об урожае, который сняла Тамара со своих двух
огородов. Порадовался за них, видимо, положение их сейчас много лучше, чем в
первые месяцы жизни в Актюбинске. Я хотя и не снимал никаких урожаев, но тоже не
могу жаловаться на свой быт. Чувствую себя физически очень хорошо — очень окреп,
много бываю на воздухе, великолепно, по нынешним временам, питаюсь, живу в
хорошем (уютном и теплом) бараке для специалистов, словом, законсервирован на
зиму хорошо... Работа у меня нетрудная, отношением к себе доволен, а прочее...
от нас не зависит, а потому жаловаться ни на что не могу. Перспективы отдаленные
утешительны, а ближайшие — туманны, что несколько выбивает из колеи и заставляет
нервничать время от времени, но и с этим стараюсь если не мириться, то держать
себя в рамках. Близких людей у меня после отъезда Эксархиди не осталось, но и к
этому уже успел себя приучить. Пишу только тебе и маме, да и то последнее время
реже, чем летом. Другим же, как не писал прежде, так и не пишу и сейчас. Даже
Ильюше, с которым хотел связаться, тоже до сих пор не написал. Читаю много, но
самые случайные вещи. Недавно пересмотрел шеститомник Пушкина изд.
Academia
,
которые прежде не видал (из маленьких томиков видел все еще в 1940 г.), да
Пушкинский том
Лит. наследства
. Еще раз, хоть это и несколько претенциозно,
убедился, что я кое-что сделал в свое время и никак не устарел, строил
всерьез
и надолго
. Это очень утешает иногда. Вспоминаю тайгу и бесконечную зимнюю
многомесячную ночь (точнее — сумерки) у Индигирки, куда меня забросила судьба в
1941—42 гг. Мороз 60 градусов, костер, я у костра всю ночь напряженно
всматриваюсь в прошлое (настоящего тогда для меня не было,
будущее
было более
чем проблематично), вспоминаю прежде всего тебя
и все, что с тобой связано. У костра я не только вспоминал, но иногда писал
мысленно целые книги, главу за главой, ярче и легче, чем бывало за письменным
столом в Ленингра-Де [...].
2 ноября 1944 г.
2 ноября 1944
Дорогая Тосенька, отправил тебе заказное дней десять назад. Сейчас пишу еще, моя
родненькая. Получил только что письмо от мамы от 13 сентября очень
обстоятельное. Из хороших новостей — возвращение в Одессу Ром[ана] Михайловича
Волкова] со всей семьей. Так мало осталось у меня друзей, что весть о каждом
задевает за живое. Видимо, нашим очень тяжело пришлось налаживать жизнь и много
разочарований испытать после возвращения. Трудностями быта мама объясняет и свое
долгое молчание — очень уж много жутких.впечатлений — не только от прошлого, но
и от настоящего. Ниной очень довольна — и ее поведением при немцах, и сейчас.
Она действительно исключительную проявила энергию и находчивость в самых
страшных условиях. Пишет мама и о Нюсе, которая сохранила все и сама прекрасно
сохранилась. Моя родненькая, бесконечно тревожусь за тебя, воображая
ленинградскую зиму и твою неустроенность. От этих мыслей я только и старею, ибо
все остальное, с моей точки зрения, в порядке вещей. Страшно только, что годы
лучшие убежали и что через два месяца мы бы с тобой справляли мой юбилей.
Дорогая моя подружка, самое замечательное, однако, в наших отношениях это то,
что ты для меня так же дорога, близка и любима, как много, много лет назад. Я не
хочу сказать, что так же, как в гимназические годы, только потому, что потом я
тебя стал любить и больше, и иначе. А сейчас, если у меня и сохранились силы для
будущего, то только потому, что это будущее связано с тобою. Все, что можно было
сделать для ускорения моего возвращения, мною сделано. Но в близость нашей
встречи я пока все-таки не могу верить, учитывая порядок вещей и случайность
самого своего пребывания на земле, а не в заоблачных сферах. Моя дорогая
девочка, пиши мне почаще, а зимой телеграфируй хоть раз в месяц. Привет всем
друзьям. Твой Юл.
20-Ш5
2 июля — 13 августа 1945 г.
2 июля 1945
Дорогая моя Тосенька, получил твою открыточку от 8 июня, а незадолго перед этим
от середины июня. Ответил тогда же письмами и даже телеграммой. Одновременно с
твоими открытками получил большое письмо от Степанова, а из Ленинграда два
номера
Звезды
(не знаю, от кого). Моя родная, я писал тебе в течение последних
трех месяцев очень часто на твой служебный адрес и раз через Ирочку, но, видимо,
письма где-то задержались. Пароходы ходят сейчас довольно часто, и с каждым я
посылаю не меньше двух писем. Видимо, из зимних писем дошло тоже очень мало. На
тебя же я очень иногда сержусь за скупость твоих открыток. Ей-Богу, из писем
Ирочки и Степанова я знаю о тебе и твоем быте гораздо больше, чем от тебя самой.
В моих делах никаких перемен нет, да и рассчитывать в этом году ни на что не
приходится — сейчас это и тебе, вероятно, ясно! Лишь бы хуже не было, а этим
годом я все-таки доволен даже за то, что не переменил адреса. Чувствую себя не
очень важно. Лета в этом году вовсе не было, дней десять я никак не могу
оправиться от гриппа, ослабел, выбился из колеи в материальном отношении так,
что даже телеграфировал тебе об этом. Но все это мелочи и пустяки. Хочется
верить, что и на основных участках нашего жизненного фронта дождемся перелома к
лучшему.
Мой дорогой инженер, признайтесь, что и вы, несмотря ни на что, где-то в глубине
души все-таки верите в это так же, как и я. Тосенька, я млого раз спрашивал тебя
о Добровольских. Из упоминания Н. Л. [Степанова] об Эйхенбаумах понял, что они
потеряли Диму. Обязательно напиши, где и как это случилось.
13.VIII. Письмо осталось неоконченным, моя радость, из-за объявления войны
[Японии — 9 августа 1945 г.]. Но сейчас уже можно не сомневаться, что и пароходы
пойдут очень скоро опять по-прежнему. События меня бесконечно бодрят, и я даже
помолодел от их темпов. Фашизм во всех его разветвлениях будет уничтожен и
выкорчеван с корнем не только на Западе! Крепко, крепко тебя обнимаю и целую.
Твой Юл.
25 июля 1945 г.
25 июля 1945
Тосенька, дорогая моя
...Закладка в соц.сетях
